[ Глава 17 (R18+)]

Она ​вновь ​взяла ​его ​головку ​в ​рот ​для ​последнего, ​затяжного ​посасывания, ​создав ​плотное ​кольцо, ​которое ​исторгло ​из ​его ​горла ​резкий, ​полный ​нужды ​стон. ​Когда ​она ​наконец ​отпустила ​его, ​он ​блестел ​идеально, ​сияя, ​словно ​отполированный ​камень ​в ​янтарном ​свете ​очага. ​Узкий, ​непреклонный ​порог ​её ​юности ​больше ​не ​мог ​устоять ​перед ​смазкой, ​которую ​она ​подготовила ​с ​такой ​яростной ​целеустремлённостью. ​ ​Аларик ​потянулся ​вниз, ​руки ​его ​дрожали ​от ​редкой ​потери ​самообладания, ​когда ​он ​поднял ​её ​вверх. ​Кляп ​он ​не ​стал ​доставать ​— ​хотел ​слышать ​каждый ​сырой, ​неприкрытый ​звук, ​который ​она ​издаст, ​когда ​он ​наконец ​возьмёт ​её. ​Одной ​рукой ​он ​прижал ​её ​запястья ​над ​головой ​железной ​хваткой, ​другой ​направил ​свою ​тяжёлую ​длину ​обратно ​к ​её ​входу. ​ ​При ​первом ​касании ​жар ​ошеломил. ​Он ​не ​просто ​скользнул ​— ​ему ​пришлось ​прокладывать ​путь, ​всем ​весом ​уверенно ​вдавливаясь ​в ​неё. ​ ​Несмотря ​на ​щедрую ​смазку, ​тело ​её ​оставалось ​узким ​и ​неподатливым. ​Посадка ​была ​невероятно ​тесной: ​каждый ​миллиметр ​требовал ​медленного, ​осознанного ​толчка. ​Глаза ​Сансы ​распахнулись, ​дыхание ​сбилось ​в ​серию ​резких, ​прерывистых ​всхлипов. ​Инстинктивно ​она ​вырвала ​одну ​руку ​и ​прижала ​ладонь ​ко ​рту, ​пальцы ​впились ​в ​кожу, ​пытаясь ​заглушить ​крик, ​что ​уже ​рвался ​наружу. ​ ​Он ​добавил ​силы ​— ​ровное, ​неумолимое ​давление, ​заполнявшее ​её ​до ​самых ​краёв. ​Санса ​зажмурилась, ​брови ​сошлись, ​тело ​растягивалось, ​принимая ​его. ​Это ​не ​было ​чем-то ​нечеловеческим, ​но ​превосходило ​всё, ​что ​она ​могла ​вообразить: ​тупая, ​тяжёлая ​наполненность, ​доводившая ​её ​до ​абсолютного ​предела. ​ ​— ​Аларик… ​— ​имя ​вырвалось ​приглушённым, ​дрожащим ​рыданием ​сквозь ​пальцы. ​ ​Последним ​сосредоточенным ​рывком ​он ​прорвал ​остатки ​сопротивления. ​Покров ​невинности ​поддался ​с ​резкой, ​жалящей ​окончательностью. ​Спина ​Сансы ​выгнулась ​высокой ​дрожащей ​дугой, ​пальцы ​ног ​впились ​в ​меха, ​пока ​первая ​волна ​боли ​разливалась ​по ​бёдрам. ​Он ​не ​остановился, ​пока ​не ​вошёл ​до ​конца, ​и ​тяжёлый ​пульс ​его ​плоти ​гулко ​забился ​в ​самой ​глубине ​её ​лона. ​ ​Аларик ​замер ​надолго, ​давая ​мышцам ​расслабиться ​и ​привыкнуть ​к ​полноте ​его ​присутствия. ​Сердце ​его ​колотилось ​бешеным ​ритмом ​о ​её ​рёбра, ​пока ​он ​ждал, ​когда ​утихнет ​первый ​шок. ​Потом ​осторожно ​отвёл ​её ​ладонь ​от ​рта, ​чтобы ​увидеть ​лицо. ​ ​Губы ​дрожали, ​медные ​волосы ​спутались ​буйным ​ворохом, ​щёки ​были ​мокрыми ​от ​слёз ​девушки, ​становящейся ​женщиной. ​Она ​смотрела ​на ​него, ​и ​впервые ​«Маленькой ​Голубки» ​больше ​не ​существовало. ​На ​её ​месте ​стояла ​женщина, ​встретившая ​тень ​и ​нашедшая ​в ​ней ​больше ​честности, ​чем ​в ​свете. ​ ​— ​Ты ​моя, ​— ​прохрипел ​он, ​и ​слова ​прозвучали ​клятвой ​и ​угрозой ​разом. ​ ​— ​Твоя, ​— ​прошептала ​она ​в ​ответ, ​голос ​— ​рваная ​серебряная ​нить. ​— ​Навсегда. ​ ​Аларик ​не ​дал ​тишине ​продлиться. ​Порог ​был ​сломан ​— ​теперь ​он ​осваивал ​завоёванную ​территорию. ​Чуть ​отстранился ​— ​влажное, ​тяжёлое ​трение ​заставило ​дыхание ​Сансы ​сбиться ​— ​и ​вновь ​вошёл ​медленно, ​сокрушительно. ​ ​Растяжение ​было ​полным. ​Пока ​он ​продвигался ​глубже, ​расширяя ​её ​узкое ​тепло ​своей ​неумолимой ​толщиной, ​голова ​Сансы ​откинулась ​на ​шёлковые ​подушки. ​Голубые ​глаза ​закатились, ​белки ​показались, ​сознание ​начало ​рваться ​под ​двойным ​ударом: ​острой ​расцветающей ​боли ​первого ​раза ​и ​тяжёлого, ​пьянящего ​давления ​полной ​наполненности. ​ ​Аларик ​наклонился, ​его ​крупная ​фигура ​заслонила ​её ​в ​полумраке ​очага. ​Лицо ​уткнулось ​в ​изгиб ​шеи, ​зубы ​прикусили ​чувствительную ​кожу, ​оставляя ​отметины, ​которые ​скоро ​скроют ​высокие ​северные ​воротники. ​Руки, ​огрубевшие ​от ​многолетних ​тренировок ​с ​мечом, ​двигались ​в ​тёмном, ​собственническом ​ритме: ​одна ​прижимала ​запястья ​железной ​хваткой, ​другая ​легла ​на ​грудь, ​сжимая ​мягкие ​холмы ​и ​перекатывая ​вершинки ​между ​пальцами. ​ ​Когда ​он ​достиг ​полной ​глубины, ​упёршись ​в ​неё ​глухим ​тяжёлым ​толчком, ​ощущение ​оказалось ​слишком ​сильным, ​чтобы ​сдержать. ​Спина ​выгнулась ​резко, ​рот ​приоткрылся, ​и ​вырвался ​высокий, ​пронзительный ​вопль ​полной ​капитуляции. ​ ​— ​Ммм—! ​ ​Прежде ​чем ​звук ​успел ​разорвать ​тишину ​зала, ​ладонь ​Аларика ​захлопнулась ​на ​её ​рту, ​заглушив ​крик ​в ​отчаянное ​вибрирующее ​гудение ​у ​его ​кожи. ​Он ​приблизился ​к ​уху, ​голос ​— ​низкий, ​хищный ​хрип, ​от ​которого ​кровь ​леденела, ​но ​одновременно ​вспыхивала ​огнём. ​ ​— ​Контролируй ​стоны, ​Маленькая ​Голубка, ​— ​прошипел ​он, ​дыхание ​обжигало. ​ ​Она ​отчаянно ​кивнула ​под ​его ​ладонью, ​пальцы ​впились ​в ​предплечья, ​ища ​опору. ​ ​Когда ​Аларик ​начал ​двигаться ​всерьёз ​— ​длинными, ​punishing ​толчками, ​используя ​смазку, ​которую ​она ​дала, ​— ​Санса ​прибегла ​к ​отчаянной ​мере. ​Она ​стиснула ​челюсти, ​зубы ​скрипели ​до ​боли. ​Зажмурилась, ​лицо ​залилось ​глубоким ​болезненным ​румянцем, ​пока ​боролась ​с ​первобытным ​порывом ​закричать ​от ​трения, ​с ​которым ​он ​заполнял ​её ​снова ​и ​снова. ​ ​Каждый ​раз, ​когда ​он ​упирался ​до ​конца, ​тело ​дёргалось, ​приглушённое ​«Хмф!» ​вибрировало ​за ​стиснутыми ​зубами. ​Она ​была ​одержимой, ​запертой ​в ​молчаливой ​борьбе, ​чтобы ​вынести ​удовольствие, ​которое ​разрывало ​её ​пополам. ​ ​Аларик ​не ​замедлялся. ​Более ​того, ​её ​отчаяние ​только ​подстёгивало ​хищный ​ритм. ​Он ​отстранялся ​почти ​полностью ​— ​скользкое ​влажное ​трение ​создавало ​вакуум, ​от ​которого ​бёдра ​Сансы ​инстинктивно ​вздёргивались ​вверх, ​гонясь ​за ​потерей. ​ ​Затем ​он ​вонзался ​обратно ​всей ​тяжестью ​тела. ​ ​ХЛОП-ШЛЁП. ​ ​Столкновение ​бёдер ​было ​сырым, ​первобытным ​ударом ​— ​звук ​плоти ​о ​плоть. ​Древний ​дуб ​рамы ​кровати ​застонал ​в ​протесте, ​ритмичный ​скрип ​казался ​опасно ​громким ​в ​безмолвном ​зале. ​ ​— ​Мммф—! ​— ​глаза ​Сансы ​распахнулись. ​Она ​чувствовала ​каждый ​дюйм ​его ​пульсирующей ​длины, ​растягивающей ​её ​до ​предела. ​Чтобы ​отвлечься ​от ​пугающей ​интенсивности, ​потянулась, ​пальцы ​впились ​в ​плечи, ​лицо ​уткнулось ​в ​изгиб ​шеи. ​Она ​укусила ​— ​сильно, ​— ​зубы ​впились ​в ​рельефную ​мышцу, ​маленькие ​острые ​стоны ​вибрировали ​у ​его ​кожи. ​ ​Когда ​Аларик ​отстранился ​для ​очередного ​тяжёлого ​толчка, ​янтарный ​свет ​очага ​поймал ​тёмную ​блестящую ​дорожку, ​скользящую ​по ​изгибу ​внутреннего ​бедра. ​Смесь ​её ​влажного ​жара ​и ​яркой, ​неоспоримой ​алой ​крови ​потерянной ​невинности. ​Вид ​его ​длины, ​покрытой ​её ​кровью, ​лишь ​укрепил ​решимость. ​ ​— ​Аларик… ​пожалуйста, ​— ​сумела ​выдохнуть ​она, ​голос ​— ​сломленная, ​хриплая ​нить, ​когда ​он ​готовился ​вонзиться ​вновь. ​— ​Звук… ​медленнее… ​замедлись, ​ты… ​ ​Аларик ​наклонился, ​потная ​грудь ​прижалась ​к ​её ​дрожащим ​грудям, ​голос ​— ​тёмный, ​неровный ​хрип. ​ ​— ​Не ​волнуйся, ​— ​пробормотал ​он, ​дыхание ​сбилось ​от ​невероятного ​пульсирующего ​жара, ​сжимавшего ​его. ​— ​Немного ​шума ​— ​ничто ​в ​таком ​старом ​замке. ​Пусть ​думают, ​что ​воет ​ветер. ​ ​Он ​не ​стал ​ждать, ​пока ​она ​осмыслит ​ложь. ​Схватил ​за ​бёдра, ​пальцы ​оставляли ​синяки ​на ​бледной ​коже ​талии ​и ​возобновил ​натиск. ​ ​ХЛОП-ШЛЁП. ​ХЛОП-ШЛЁП. ​ ​Звук ​был ​ритмичным ​и ​яростным, ​сырым ​заявлением ​о ​владении. ​Мир ​Сансы ​сузился ​до ​единственной ​точки ​трения, ​где ​они ​соединились. ​«Маленькая ​Голубка» ​проигрывала ​битву ​со ​своими ​собственными ​голосовыми ​связками. ​В ​отчаянии ​подчиниться ​приказу ​она ​схватила ​горсть ​сброшенной ​шёлковой ​простыни, ​скомкала ​в ​тугой ​ком ​и ​засунула ​себе ​в ​рот. ​ ​Она ​впилась ​зубами ​в ​тонкий ​шёлк, ​глаза ​широко ​распахнуты ​и ​полны ​слёз, ​пока ​Аларик ​вонзался ​в ​неё ​с ​силой, ​которая ​перестраивала ​саму ​её ​душу. ​Она ​была ​тугой ​— ​болезненно, ​восхитительно ​тугой, ​— ​и ​каждый ​толчок ​ощущался ​как ​тяжёлый ​железный ​кол, ​вбиваемый ​в ​землю. ​Тело ​бушевало: ​жалом ​разорванной ​девственности, ​растягивающей ​полнотой ​его ​толщины ​и ​белым ​жаром ​трения, ​быстро ​заглушавшим ​боль. ​ ​Темп ​Аларика ​стал ​лихорадочным. ​Он ​смотрел, ​как ​медные ​волосы ​хлещут ​по ​подушкам ​и ​как ​приглушённые, ​отчаянные ​звуки ​становятся ​чаще, ​пока ​она ​теряла ​способность ​дышать.