Неожиданный контракт

Вечерняя Вена, штат Вирджиния, куталась в сиреневые сумерки. Илья Малинин заглушил двигатель своего черного матового Порше и несколько секунд просто сидел в тишине, слушая, как остывает мотор. Мышцы приятно поднывали после четырехчасовой тренировки на льду. Сегодня четверной аксель шел как по маслу, и это дарило ему то самое чувство всевластия, которое он так любил. Он вышел из машины, перебросил через плечо тяжелую сумку с коньками и направился к лифту своего жилого комплекса. Парень уже год жил отдельно от родителей. Ему нравился этот минималистичный холостяцкий пентхаус: панорамные окна, сталь и бетон, и никакой чрезмерной опеки родителей. Здесь он был не «Богом четверных», а просто собой. Зайдя в квартиру, он небрежно бросил сумку в углу прихожей. В холодильнике его ждал заранее приготовленный контейнер с пастой и курицей — диета чемпиона была скучной, но необходимой. Быстро расправившись с ужином прямо за кухонным островом, он почувствовал, что энергия начинает возвращаться. Его «святилище» находилось в гостиной — мощный игровой компьютер с большим монитором, подсвеченный неоновым фиолетовым светом. Илья плюхнулся в кожаное кресло, натянул наушники и уже потянулся к мышке, чтобы запустить очередной раунд в шутере, как его телефон, брошенный на стол, завибрировал. На экране высветился незнакомый номер с кодом Нью-Йорка. Он нахмурился, но ответил. — Слушаю. — Мистер Малинин? Добрый вечер. Меня зовут Маркус Вэнс, я представляю редакцию Sports Illustrated, — голос в трубке звучал уверенно и дорого. Он откинулся на спинку кресла, крутя в пальцах игровой жетон. Sports Illustrated. Это был уровень. Не просто спортивная газета, а глянец, определяющий статус. — Да, Маркус. Чем обязан? — в его голосе проскользнула его фирменная дерзость. Он знал себе цену. — Мы готовим специальный весенний выпуск. Концепция называется «Лед и Мода». Мы хотим показать не просто атлета, а мужчину, который олицетворяет мощь и грацию одновременно. Это будет… скажем так, достаточно откровенная фотосессия. Дерзкая, чувственная, на грани. Мы хотим видеть ваши мышцы, ваш взгляд, вашу энергию. Малинин усмехнулся. Ему не привыкать быть в центре внимания, а его тело было результатом тысяч часов изнурительного труда — скрывать его он не видел смысла. — «На грани» — это мой стиль, — отозвался он, — Кто еще участвует? — С вашей стороны — только вы. Но съемка парная. Мы пригласили одну из самых востребованных топ-моделей сезона. Она только что вернулась в Штаты после долгого контракта в Милане, была лицом дома Gucci. Поверьте, Илья, ваша химия на снимках должна взорвать интернет. Она — холодная сталь, вы — ледяной огонь. Парень почувствовал, как внутри проснулся азарт. Ему нравились сложные задачи. Сняться с какой-нибудь заносчивой миланской красоткой? Почему бы и нет. Это отличный пиар перед мировым первенством, да и самолюбие льстило. — Звучит интригующе, — он прикрыл глаза, уже представляя яркие вспышки софитов, — Я в деле. Скидывайте контракт моему агенту, я дам добро. — Отличный выбор, Илья. Съемки пройдут через неделю здесь, в Вирджинии. Мы пришлем мудборд. До связи. Тот отключился. Парень отбросил телефон и несколько секунд смотрел в темное окно. «Лед и Мода». Миланская модель. Он представил себе типичную манекенщицу: пустые глаза, надменный взгляд, бесконечные ноги. — Ну что ж, крошка из Милана, посмотрим, как ты справишься с настоящим чемпионом, — пробормотал он с самоуверенной ухмылкой. Он снова надел наушники, но игра уже не шла в голову. Внутри билось странное предвкушение, словно он только что зашел на прыжок, который еще никогда не исполнял. Он не знал имени партнерши, не видел её лица, но был уверен в одном: эта съемка изменит всё.

***

Раннее утро в кампусе университета Вены. Осенний воздух был свеж и бодрящ, листья на деревьях окрасились в багрянец, а студенты, как всегда, спешили на лекции. Двое друзей сидели в студенческом кафетерии, дожидаясь начала пары по физике твердого тела. Илья, закинув ноги на соседний стул, вполуха слушал Тони, который увлеченно рассказывал о новом патенте на спортивные кроссовки с улучшенной амортизацией. — …представляешь, они использовали какой-то новый полимер, который поглощает до сорока процентов ударной нагрузки! Это же революция для бегунов! — Гибсон энергично жестикулировал вилкой с недоеденным сэндвичем. Малинин лишь рассеянно кивал, его взгляд скользнул по открытой двери кафетерия, и тут он замер. В проеме появилась девушка. Она двигалась так, словно парит над землей, каждый её шаг был отточен, грациозен, безупречен. Высокая, стройная, с длинными каштановыми волосами, собранными в идеально гладкий хвост, она была одета в строгий, но невероятно дорогой костюм, который подчеркивал её идеальную фигуру. Её лицо, с тонкими чертами и высокими скулами, было абсолютно непроницаемым. Оно было безупречным, как обложка глянцевого журнала, но в то же время невероятно холодным, словно высеченным изо льда. Она несла в руках несколько книг и, кажется, даже не замечала взглядов, прикованных к ней со всех сторон. Она была как ожившая статуя, идеальная, дорогая и бесконечно далекая. От неё веяло Миланом, подиумами и неприступностью. — Вау, — выдохнул Тони, его вилка зависла в воздухе. Он чуть не уронил свой учебник по квантовой механике, который держал в другой руке, — Ты видел это, Илья? Кто это, черт возьми? Это точно не наша студентка. Это какая-то… богиня из модных каталогов! Илья не ответил. Его взгляд был прикован к девушке, которая медленно проходила мимо их столика. Что-то в ней показалось ему… знакомым. Но он никак не мог понять, что именно. «Неужели такая красота бывает?» — подумал он, чувствуя, как его обычно самоуверенное сердце даёт сбой, — «И откуда она здесь? Из параллельной вселенной?» Девушка исчезла за поворотом коридора, оставляя за собой шлейф дорогого парфюма и ощущение легкого, но ошеломляющего присутствия. — Ты её знаешь? — Гибсон повернулся к другу, его глаза были круглыми от изумления, — Ты её видел раньше? Она же выглядит, как будто только что сошла с обложки Vogue! Малинин покачал головой. — Нет. Не припомню. Но… что-то в ней… Он замолк. В его памяти вдруг возник далекий образ, смутно напоминавший эту девушку. Его подруга детства, Алина, была совершенно другой. Веселая, открытая, с веснушками на носу и растрепанными волосами. Алина, которая постоянно разбивала коленки на катке и смеялась до слез. Та Аля, которая любила гонять на велосипеде и есть мороженое. Эта девушка была её полной противоположностью. — Может, это новая студентка по обмену? — предположил Тони, — Слишком крутая для нашего захолустья. Или она заблудилась? — Возможно, — Илья пожал плечами, но внутренний голос не давал ему покоя. «Что-то в ней…» Он знал многих красивых девушек. К нему постоянно липли студентки, спортсменки, фанатки. Но эта… эта была другой. Её холодность, её неприступность, её совершенство были настолько ошеломляющими, что это даже пугало. Он чувствовал, что за этой ледяной маской скрывается какая-то история, какая-то тайна. Илья Малинин, трехкратный чемпион мира, олимпийский чемпион, человек, привыкший добиваться своего, вдруг почувствовал себя… заинтригованным. И он еще не знал, что эта «богиня из модных каталогов» скоро станет его партнершей по съемке. И уж тем более не догадывался, что это и есть та самая Аля, которую он когда-то знал и которую теперь должен будет спасти из позолоченной клетки. Студия, куда парня привезли на фотосессию, напоминала муравейник. Десятки ассистентов суетились, устанавливая свет, двигая декорации, регулируя освещение. Воздух был густым от запаха краски, дорогого парфюма и предвкушения. Его подвели к гримерному столику, где визажисты и стилисты принялись за работу. Его волосы, привычно растрепанные после тренировки, теперь были уложены в эффектные, но слегка нарочитые локоны. Ему предложили расстегнуть рубашку, что он и сделал, не видя в этом ничего особенного. Его тело было его инструментом, его визитной карточкой. Когда он уже готовился к началу съемок, в студию вошла она. Девушка, которую он видел утром в университете. Та самая «богиня», «миланская ведьма», которую он не смог идентифицировать. Сейчас она была в центре внимания. На ней было прозрачное платье от Gucci, которое, казалось, было соткано из ночного воздуха и тончайшего шелка. Оно открывало изящные линии спины и ног, но при этом сохраняло какую-то невероятную недоступность. Илья почувствовал, как по спине пробежал холодок, несмотря на жар студийного света. Это было странное, но сильное ощущение. Он вдруг осознал, что вся его самоуверенность, вся его дерзость испарились. Он почувствовал себя подростком, впервые увидевшим настоящую кинозвезду. Они должны были работать вместе. Фотограф, с громовым голосом и не менее громовыми вспышками, скомандовал: «Малинин! Где ты? Нам нужна твоя энергия!» Он, выйдя на площадку, направился к своему месту. В этот момент Алина повернулась. Их взгляды встретились. Ему показалось, что время замедлилось. Это были её глаза. Те самые, которые он искал в универском коридоре, пытаясь вспомнить, где их видел. В них была та же холодность, та же ирония, но под ней, как под тонким льдом, он уловил что-то знакомое. Что-то из его детства. Его прошибло током. Не физическим, а эмоциональным. Это была она. Аля. Его Аля, которая когда-то любила кататься на льду, которая смеялась над его дурацкими шутками и разбивала колени, когда училась ездить на роликах. «Не может быть…», — пронеслось в голове. Но она, встретившись с его взглядом, лишь слегка приподняла одну бровь. В её глазах не было ни тени узнавания, только легкое, холодное любопытство, граничащее с насмешкой. — Малинин? — её голос был мелодичным, но с той самой миланской, ироничной интонацией, — Ты всё ещё носишь эти дурацкие кудри? Они тебе совсем не идут. Он застыл. Эти слова. Эта манера. Это было такое же ехидство, как и тогда, когда они были детьми, только теперь оно было облачено в дизайнерскую оболочку. Это была она. Его детская подруга. «Она меня узнала… но делает вид, что нет», — понял он, чувствуя смесь разочарования и какого-то странного, неуместного веселья. Фотограф, нетерпеливый, уже дал команду: «Сними эту блузку, Илья! Подальше от посторонних мыслей!» Малинин, повинуясь, скинул рубашку. Он чувствовал на себе её взгляд — не оценивающий, не похотливый, а какой-то изучающий, словно она пыталась найти под маской чемпиона того самого мальчика с кудрями. — Ты очень изменилась, Аля, — тихо сказал он, когда фотограф дал команду сделать паузу. Голос его был хриплым, он сам удивлялся своему тону. Коллинз иронично улыбнулась. — Алина. Меня зовут Алина. И я не «изменилась», Илья. Я просто… выросла. И научилась добиваться своего. Её взгляд снова скользнул по его обнаженному торсу, замер на рельефных мышцах, потом снова встретился с его глазами. — А ты, похоже, так и остался с кудрями и детскими мечтами. Только теперь ты прыгаешь на льду, а не по лужам. В её словах не было злости, только констатация. Но ему показалось, что она задела его за живое. Он узнал ее. Узнал её глаза, её иронию, её детскую привычку дразниться. Но та Аля, которую он помнил, исчезла. Перед ним стояла другая — холодная, отстраненная, обернутая в шелк и миланский шик. Парень почувствовал, как внутри него что-то щелкнуло. Он решил: эта «миланская ведьма» ещё узнает, на что способен настоящий «Бог четверных». И, возможно, он сможет заставить ее улыбнуться снова. Той самой, настоящей, детской беззубой улыбкой. Студия гудела. Вспышки фотокамер ослепляли, режиссер съемки, пожилой, но энергичный маэстро по имени Жак, требовал большего. Он метался по площадке, размахивая руками, словно дирижер, управляющий симфоническим оркестром. — Больше страсти! — кричал он, обращаясь к молодым людям, — Вы лед и пламя! Холод и жар! Покажите это! Чувствуйте друг друга! Илья напряг все мышцы. Он стоял рядом с Алиной, которая в своем прозрачном платье Gucci казалась неземной. Ему нужно было обнять её за талию. — Руку, Илья! На талию! — командовал режиссер, — Чувствуй её кожу! Малинин осторожно положил ладонь на тонкую талию Коллинз. Под тонкой тканью он ощутил её гладкую, прохладную кожу. От неё исходил легкий, едва уловимый аромат — не приторный парфюм, а что-то цветочное и свежее, напоминающее о летнем луге после дождя. Его пальцы невольно сжались, чувствуя хрупкость её тела. Внутри он почувствовал странный вихрь эмоций: нежность, желание, но и какую-то тревогу. Это была Аля, его Аля, но при этом она была чужой. Девушка не вздрогнула. Её тело было абсолютно расслабленным, но при этом напряженным. Она держала спину идеально прямо, её взгляд был прикован к объективу камеры. Парень смотрел в её глаза и видел в них профессионализм, граничащий с отстраненностью. Она была как статуя, ожившая только для того, чтобы выполнить свою работу. — Отлично! Чувственно! — Жак довольно потирал руки, — Теперь… другой кадр! Алина, сядьте на этот стол. Илья, ты встаёшь между её ног! Мы хотим показать напряжение! Взгляд! Алина послушно, с грацией кошки, уселась на высокий стол, свесив тонкие, бесконечные ноги в туфлях на шпильках. Илья подошел к ней. Ему нужно было встать так, чтобы его тело почти касалось её. Их колени соприкасались. Он видел её лицо на расстоянии вытянутой руки. Её дыхание было ровным, а глаза, казалось, прожигали его насквозь. Малинин, пытаясь пробить её броню, решился на отчаянный шаг. Он наклонился ближе, чтобы его губы оказались у её уха, и прошептал старую детскую шутку, которую они знали только вдвоем. Ту, что всегда заставляла её заливисто смеяться. — Помнишь, как мы однажды приклеили папе на спину наклейку «Я ем тараканов»? Он потом целый день ходил, а мы ржали до колик… Коллинз застыла. На мгновение, всего на одно короткое мгновение, он увидел в её глазах что-то. Что-то похожее на воспоминание, на легкий проблеск тепла. Но затем это исчезло, словно его и не было. Её взгляд снова стал холодным, как лед, а лицо — непроницаемым. — Мы здесь для работы, Илья, — её голос был тихим, но ледяным. В нем не было ни капли прежнего смеха, ни тени того детского озорства, — Не путай контексты. Парень почувствовал, как по его телу пробежала волна разочарования. Он пытался, но не смог. Её стена была слишком высока, слишком прочна. — Хорошо, — тихо ответил он, отступая на миллиметр. Он смотрел в её глаза, пытаясь найти хоть что-то, хоть малейший признак той девочки, которую он знал. Но там был только холод. Фотограф снова начал свою работу, и Илья сконцентрировался на кадре. Он обхватил её руками, притягивая к себе, чувствуя почти интимную близость. Он вдыхал её аромат, ощущал тепло её тела. Но Алина оставалась профессиональной до кончиков пальцев. Она не стеснялась этой близости, не отстранялась, не краснела. Она просто делала свою работу, превращаясь в идеальную модель. «Как она научилась этому?» — думал он, удерживая её в объятиях, — «Как она смогла убить в себе ту девочку, которая так легко смеялась?» Фотосессия продолжалась. Жак, воодушевлённый предыдущими кадрами, энергично раздавал указания: — Алина, ложись на стол, — распорядился он, — Опирайся на локти, взгляд — на Илью. Илья, подойди ближе… Вот так! А теперь — нога, Алина, подними ногу… Пусть шпилька твоей туфли упрётся в пресс Ильи! Да, идеально! Напряжение, страсть, вызов — вот что мы хотим увидеть! Коллинз плавно опустилась на стол, изящно опираясь на локти. Её поза была одновременно расслабленной и напряжённой — линия спины выгнута, голова слегка запрокинута, взгляд пронзительно устремлён на Малинина. Одна её нога медленно поднялась, и тонкая шпилька туфли осторожно, почти невесомо, упёрлась в его пресс. Парень замер. Ощущение холодного металла на коже отозвалось лёгкой дрожью. Он стоял, почти не дыша, глядя в глаза девушки. В груди снова зашевелилось то же противоречивое чувство: нежность, желание прорваться сквозь её броню — и острая боль от осознания, что она намеренно держит его на расстоянии. Он пытался прочесть хоть что‑то в её взгляде — но там была лишь профессиональная сосредоточенность. — Отлично, Алина! Илья, смотри на неё так, будто она — единственное, что имеет значение! — режиссер возбуждённо хлопал в ладоши, — Ещё один кадр! Через несколько минут он предложил новую позу. Илья подошёл к ней сзади. Его ладонь легла на её плоский живот, чувствуя лёгкое дыхание, едва заметные движения тела. Вторая рука осторожно обхватила шею — не сжимая, а лишь обозначая прикосновение. Алина медленно повернула голову, глядя в объектив камеры. Её рука поднялась и легла на его лицо — пальцы едва касались щеки, но в этом жесте читалась странная власть. Она не смотрела на него, но он чувствовал, что всё её внимание сосредоточено именно на этом контакте. Внутри Малинина всё сжалось. Близость Коллинз, её прикосновения — такие контролируемые, расчётливые — будоражили. Он хотел ответить на это прикосновение, повернуть голову, поймать её взгляд… Но не решался. В памяти всплыла их детская шутка, тот мимолётный проблеск тепла в её глазах — и тут же растаял, оставив после себя только холод. — Прекрасно! — режиссер восторженно зааплодировал, — Чувствуется напряжение, химия! Ещё пару дублей, и мы почти закончили! Фотограф щёлкал затвором, вспышки слепили, но парень почти не замечал этого. Он продолжал стоять, ощущая под пальцами тепло тела девушки, вдыхая её цветочный аромат — и понимая, что, несмотря на всю эту близость, она дальше, чем когда‑либо. Алина же оставалась невозмутимой. Каждое движение, каждый взгляд были выверены до миллиметра. Она выполняла указания режиссёра с безупречной точностью, не позволяя ни одной эмоции просочиться наружу. Лишь иногда, на доли секунды, её пальцы чуть сильнее прижимались к лицу Ильи — будто сама того не осознавая, она всё же реагировала на эту игру в близость. Но тут же брала себя в руки, возвращаясь к холодному профессионализму. Жак, ничего не подозревая, ликовал. Он видел на снимках то, что хотел: страсть, напряжение, невысказанную историю между двумя людьми. А за этой картинкой скрывались два сердца, одно из которых отчаянно пыталось достучаться, а второе— так же отчаянно строило стену. В сердце фигуриста зародилось новое, сильное желание. Он хотел вернуть её. Вернуть ту девчонку, которая была веселой и открытой. Вернуть её смех, её веснушки, её неуклюжесть. Илья Малинин, чемпион, привыкший к победам, принял этот вызов. Он знал, что это будет самая сложная программа в его жизни, но он был готов к ней. Он был готов пробить этот «холодный блеск» и добраться до настоящей Алины, спрятанной глубоко внутри.