Точка невозвратный.

Он не всегда был таким . Когда-то Алексис Несс умел смеяться, не чувствуя, как трескается что-то внутри. Когда-то он ел, не считая калории до десятой доли, не прикидывая в уме, сколько кругов по полю придется намотать, чтобы сжечь лишний кусок хлеба. Когда-то он смотрел на свое отражение без этого липкого, тошнотворного отвращения. Но это было до. До того, как его жизнь раскололась надвое — на «до Него» и «после». В «Синей тюрьме» Несс оказался почти случайно. Один из сотен безымянных форвардов, возомнивших себя будущими звездами. Смешно. Он и сам не верил в свою победу. Он просто бежал. От чего? От родителей, которые видели в нем лишь инвестицию? От зеркала, которое каждое утро встречало его новым изъяном? От собственных мыслей, что грызли его изнутри, как голодные крысы? Он бежал, пока не врезался в Него. Их первая встреча была похожа на удар молнии. Несс до сих пор помнил все до мельчайших деталей — запах синтетического покрытия, гулкие удары мяча, холодный свет прожекторов. Он тогда стоял на краю поля, новенький, растерянный, никому не нужный. А по центру, словно на троне, возвышался Он. Михаэль Кайзер. Император. У него были волосы цвета выгоревшей на солнце пшеницы и глаза — синие, глубокие, безжалостные, как зимнее море. Он двигался по полю с той врожденной, ленивой грацией, которая дается лишь избранным. Каждое его касание мяча было произведением искусства. Каждый его взгляд, брошенный на соперника, был приговором. Несс замер на месте, не в силах отвести глаз. Он чувствовал, как что-то внутри него — хрупкое, болезненное, давно искавшее выхода — вдруг встало на место с оглушительным щелчком. Как будто он всю жизнь был пазлом, в котором не хватало последнего куска. И вот он нашелся. «Вот кому я нужен. Вот ради кого я живу». Это было не осознание. Это было откровение. Религиозный экстаз. Момент, когда душа вылетает из тела и падает ниц перед новым божеством. Кайзер тогда даже не посмотрел в его сторону. Он прошел мимо, окутанный своим величием, как плащом. Но Несса это не смутило. Напротив. Он и не ожидал, что Бог заметит песчинку. Его задача была в другом. Стать лучшим инструментом в руках этого гения. Вырезать из себя все лишнее, всю грязь, все человеческое, чтобы превратиться в идеальный механизм. В идеальный пас. В идеальное оружие. Он начал меняться в тот же день. Еда стала врагом. Он смотрел на поднос с ужином и думал: «Это лишнее. Это замедлит меня. Он этого не одобрит». И он отодвигал тарелку. Сначала через силу, потом с облегчением. Пустота в желудке стала приятной. Она означала контроль. Она означала, что он становится легче, быстрее, чище. Что он на шаг ближе к своему идеалу — к тому образу бесплотного духа, который будет подавать Кайзеру мяч за мячом, не требуя ничего взамен. Потом пришла боль. Сначала случайная — порез на тренировке, синяк после столкновения. Несс заметил странное: когда телу было больно, голоса в голове затихали. Мысли переставали жрать его изнутри. Оставалась только чистая, звенящая пустота. И он начал причинять себе боль намеренно. Сначала просто царапал себя ногтями. Потом в ход пошли лезвия. Он делал это не для того, чтобы умереть. Он делал это, чтобы жить. Чтобы пережить очередной день в этом стеклянном аквариуме, полном чужих, враждебных амбиций. Он никому не рассказывал. Никто и не спрашивал. Его комната была его камерой. Ночью, когда сосед засыпал, Несс лежал без сна и смотрел в потолок. Он думал о Кайзере. Представлял, как завтра выйдет на поле и сделает такой пас, от которого у всех захватит дух. Как Кайзер повернется к нему, и в его ледяных глазах мелькнет что-то, похожее на одобрение. Может быть, он даже кивнет. Или скажет: «Неплохо». Или просто посмотрит — не как на пустое место, а как на что-то, имеющее значение. От этих мыслей внутри разливалось тепло, почти невыносимое. Несс прижимал ладонь к губам, чтобы не застонать, и зажмуривался до цветных кругов перед глазами. Он знал, что это безумие. Знал, что сам загоняет себя в яму, из которой не будет выхода. Но остановиться уже не мог. Его чувство к Кайзеру не было любовью. Любовь — это что-то взаимное, теплое, человеческое. То, что испытывал Несс, было помесью религиозного фанатизма, самоуничтожения и животной, отчаянной жажды быть нужным. Он не хотел Кайзера как любовника. Он хотел стать им. Раствориться в нем, исчезнуть, перестать быть Алексисом Нессом — никчемным, слабым, отвратительным — и стать частью чего-то великого. Шли недели. Несс тренировался до кровавых мозолей. Он высох, заострился, превратился в нерв, натянутый до предела. Его пасы стали филигранными — он чувствовал мяч как продолжение собственного тела. Тренеры хвалили его. Другие игроки начали замечать. Но Кайзер... Кайзер по-прежнему смотрел сквозь него. А потом появился Исаги. Несс помнил тот день слишком хорошо. Он стоял на поле, весь дрожащий после очередного идеального паса, который Кайзер даже не заметил. И тут на поле вышел этот новенький — взъерошенный, упрямый, с глазами, горящими тем самым огнем, который Несс в себе давно потушил. И Кайзер посмотрел на него. Не так, как на других. С интересом. С азартом. С желанием обладать. У Несса внутри что-то оборвалось. Он стоял в стороне и смотрел, как его Бог кружит вокруг этого мальчишки, как уделяет ему внимание, которого Несс не мог добиться месяцами. Он смотрел и чувствовал, как со дна души поднимается что-то черное, удушающее. Это была не ревность. Это было крушение всей его вселенной. «Я был недостаточно хорош. Я был слишком слаб. Слишком жалок. Слишком... много». В тот вечер он впервые порезал себя не для облегчения. А в наказание. Кровь капала на белый кафель, и Несс смотрел на нее завороженно. Алая на белом. Боль на чистоте. Он наказал свое тело за то, что оно подвело его. За то, что оно было недостаточно красивым, недостаточно сильным, недостаточно... всем. Он смотрел, как расползается по воде рубиновая спираль, и впервые за долгое время чувствовал что-то похожее на покой. «Завтра. Завтра я стану лучше. Я заставлю его посмотреть на меня». Но завтра наступило. А взгляд Кайзера по-прежнему был прикован к другому. Так начался его личный ад. День за днем, неделя за неделей. Кайзер и Исаги — их дикая, извращенная игра в охотника и жертву — разворачивалась прямо у него на глазах. Кайзер то унижал Исаги, то почти нежно подталкивал его вперед. Исаги огрызался, рычал, но в его глазах уже поселилась та же зависимость, что и у Несса. Только Исаги был гордым. Он еще боролся. И это делало его в глазах Кайзера драгоценным. А Несс... Несс был сломан изначально. Он был слишком податлив, слишком послушен. Он был книгой, которую Кайзер прочитал в первую же секунду и тут же отбросил за ненадобностью. Его голод рос. Голод по любви. Голод по признанию. Голод по взгляду, брошенному в его сторону. Он выжигал себя изнутри, становясь все более прозрачным, все более невесомым. Еда перестала иметь значение — он почти забыл, каково это, чувствовать сытость. Его дневной рацион состоял из воды, половины яблока и пары ложек риса. Иногда он срывался — наедался до тошноты в столовой, а потом бежал в туалет и избавлялся от съеденного, рыдая от отвращения к себе. Это был замкнутый круг. Колесо, с которого нельзя спрыгнуть. Он знал, что болен. Знал, что однажды это убьет его. Но страх смерти был ничем по сравнению со страхом потерять последнюю связь с Ним. Пока он на поле, пока он подает свои идеальные пасы — у него есть цель. Есть смысл. Есть Бог. А все остальное... Тело, здоровье, жизнь — это лишь расходный материал. **** Он давно перестал различать вкусы. Еда была просто топливом, цифрами, химией. Но в «Синей тюрьме» даже это превратилось в изощренную пытку. Алексис Несс сидел в углу столовой, подальше от чужих глаз, и методично уничтожал свою порцию. Овсянка. Водянистая, серая, без сахара. Он заставлял себя глотать, считая про себя: раз, два, три. Ложка за ложкой. Нужно поддерживать режим. Нужно быть в форме. Чтобы бежать. Чтобы пасовать. Чтобы быть полезным. Полезным Ему. Закончив, Несс аккуратно вытер рот салфеткой и сжал ее в кулаке так сильно, что побелели костяшки. В желудке приятно потяжелело. Это чувство наполненности было почти невыносимым. Оно граничило с паникой. Ему казалось, что он набивает себя грязью, что еда оседает на ребрах липким жиром, замедляя его, делая ничтожным. Он больше не мог смотреть на пустую тарелку. Она обвиняла его. Пришлось прикусить щеку изнутри, до медного привкуса крови, чтобы отвлечься. Боль отрезвляла. Боль возвращала контроль. Его взгляд, подернутый влажной пеленой, скользнул в центр зала, туда, где сидел Он. Михаэль Кайзер. Император. Центр его вселенной. Сейчас Кайзер не был один. Его рука, та самая рука с вытатуированными синими розами, собственнически лежала на затылке другого парня. Йоичи Исаги. Несс смотрел, не в силах отвести глаз. Это была пытка куда страшнее еды. Кайзер наклонился к самому уху Исаги и что-то нашептывал, растягивая губы в ленивой, почти жестокой усмешке. Исаги дернул плечом, пытаясь сбросить чужую руку, но в его темно-синих глазах Несс увидел не только отвращение. Там, в глубине, плескался страх, смешанный с каким-то болезненным, жадным любопытством. Словно кролик, загипнотизированный удавом. У Несса зашлось сердце. Нет, не от ревности к Исаги. От ревности к Кайзеру. Он не хотел быть на месте Исаги. Он хотел быть... просто быть. Быть тем воздухом, которым дышит Кайзер. Быть землей, по которой он ступает. Он хотел исчезнуть как личность и стать просто частью тела Михаэля, его тенью, его самым острым инструментом. Это была не любовь. Это было поклонение, полное самоуничтожение, черная дыра в груди, которая требовала все новых и новых жертв. Но Кайзер не смотрел на него. Кайзер смотрел на Исаги с азартом охотника, загнавшего редкую дичь. Он хотел сломать его, переделать под себя, увидеть, как чужая воля рухнет под натиском его эго. Исаги сопротивлялся, и это заводило Кайзера еще больше. Он не замечал преданного пса у своих ног. Зачем королю смотреть на корм, когда перед ним — непокорный трофей? Тошнота подкатила мгновенно. Овсянка встала комом в горле. Несс резко поднялся, чувствуя, как мир плывет перед глазами. Нужно в туалет. Немедленно. Очиститься. Избавиться от этой грязи внутри. Он почти бежал по коридору, зажимая рот рукой. В висках стучало: «ты жалкий, ты бесполезный , бесполезный , бесполезный ». В туалетной кабинке он упал на колени перед унитазом. Холодный кафель привел его в чувство. Несс засунул два пальца в рот, надавил на корень языка. Спазм. Еще один. Содержимое желудка выплеснулось наружу, обжигая горло кислотой. Слезы текли по щекам, смешиваясь со слизью и остатками еды. С каждым спазмом становилось легче. Пустота внутри была не просто физической. Она была духовной. Он снова был чист. Он снова был достоин. Дрожащей рукой он спустил воду и прислонился пылающим лбом к холодной стенке кабинки. Навязчивые мысли, его единственные собеседники, снова закрутили свой хоровод. «Если бы ты был лучше, он бы смотрел на тебя. Если бы ты был быстрее, он бы хвалил тебя. Если бы ты был Исаги...» Нет. Стоп. Он не хотел думать об этом. Несс поднялся на ватные ноги, подошел к раковине. Из зеркала на него смотрело привидение. Огромные, как у лани, глаза, красные от слез. Искусанные в кровь губы. Лицо, лишенное всяких красок. Он ненавидел свое отражение. Оно было доказательством его ничтожности. Он открыл воду и, набрав в ладонь, прополоскал рот. Потом снова посмотрел в глаза своему двойнику из зазеркалья. «Ты — никто. Машина для передач. Но ты можешь быть полезным. Ты должен быть лучшим. Ради него». Несс вытер лицо бумажным полотенцем. Достал из кармана спортивных штанов маленький кусочек лезвия, завернутый в салфетку. Старый друг, надежный и острый. Он запер дверь кабинки, спустил штаны и посмотрел на свое бедро, уже покрытое сеткой тонких, едва заметных шрамов — картой его личной боли. Надо сделать там, где не видно. Чтобы никто не узнал. Он полоснул по коже. Не глубоко, чтобы не оставить следов, мешающих игре. Просто чтобы почувствовать. Тонкая алая линия расцвела на бледной коже. Боль была острой, но мимолетной. Зато чувство контроля, нахлынувшее следом, было всеобъемлющим. Вот то, чем он может управлять. Своей болью, своим телом. Он наказал себя за слабость, за голод, за недостойные мысли. В дверь туалета постучали. Несс вздрогнул, быстро вытирая кровь и натягивая штаны. — Эй, живой там? Вечно ты в туалете торчишь, — раздался голос Кунигами. Несс шумно выдохнул и открыл дверь, стараясь, чтобы его лицо ничего не выражало. — Все в порядке, — тихо сказал он, протискиваясь мимо. — Ага, выглядишь хреново, — буркнул Кунигами, но расспрашивать не стал. Всем было плевать. Несс вышел в коридор. Он чувствовал себя выпотрошенным, опустошенным, но странно умиротворенным. Теперь можно возвращаться. Он должен быть рядом, на случай, если Императору что-то понадобится. Когда он вернулся в столовую, Кайзер и Исаги уже ушли. На том месте, где сидел Кайзер, остался забытый браслет — простой черный шнурок с маленькой серебряной подвеской в виде розы. Несс замер. Сердце пропустило удар. Он огляделся и, убедившись, что никто не смотрит, быстро схватил браслет. Металл был еще теплым. От шнурка пахло Кайзером — смесь дорогого парфюма, пота и чего-то неуловимо терпкого, что было только у него. Несс сжал браслет в кулаке, прижимая к груди, как величайшую драгоценность. Вот он, его талисман, его частичка Бога. Дома, в своей комнате, он спрячет его под подушку. А пока... Он поднес браслет к губам и, закрыв глаза, едва ощутимо коснулся его уголком рта. По телу пробежала сладкая дрожь, почти оргазмическая. Он был так жалок в своем обожании, и он прекрасно это знал. Но это было единственное, что у него осталось. В этом и заключалась его суть. Он был не человеком. Он был голодом. Голодом по любви, которую ему никогда не дадут. Голодом по теплу, которого он не заслуживал. И он будет выжигать этот голод из себя снова и снова, пока тот не убьет его окончательно. Или пока Кайзер не соизволит обернуться и, наконец, его заметить. Он развернулся, чтобы уйти, но столкнулся лицом к лицу с тем, кого меньше всего ожидал увидеть. В дверях столовой стоял Михаэль Кайзер. Он смотрел прямо на Несса. На его сжатый кулак с браслетом, на лихорадочный румянец на щеках, на припухшие от слез и рвоты губы. Глаза Кайзера, синие и бездонные, как лед, медленно сузились. На его красивом, жестоком лице не отразилось ни отвращения, ни жалости. Только холодный, изучающий интерес. Так натуралист разглядывает редкое, больное насекомое, наколотое на булавку. — Несс, — произнес он, и его голос прозвучал как удар хлыста. — Ты что, плакал? Какая мерзость. Несс не смог вымолвить ни слова. Он только крепче сжал в кулаке чужую вещь, чувствуя, как земля уходит из-под ног. А Кайзер, так и не дождавшись ответа, лишь презрительно хмыкнул и, развернувшись, пошел прочь, оставив своего пса захлебываться в собственной боли и стыде. И Несс понял: это не дно. Дно будет потом. Дно еще впереди. Он поднес браслет к губам и прижал к искусанной, саднящей коже. «Я сделаю все. Я стану никем. Я растворюсь в тебе. Только посмотри на меня. Только не бросай». Но Кайзер уже ушел. А Несс остался. Один. В тишине. Наедине со своим голодом. **** Сознание Несса гнило уже давно. Не ломалось — именно гнило, как забытое в холодильнике яблоко. Снаружи еще держалась форма, но внутри все превратилось в бурую, сочащуюся кашу. Он больше не думал о еде как о еде. Еда была врагом. Ядом. Испытанием. Каждый кусок, который он отправлял в рот, немедленно подлежал учету и наказанию. В голове работал безжалостный калькулятор: ложка риса — сорок минут бега, половинка яблока — пятнадцать минут планки, глоток протеинового коктейля — час самоистязаний перед зеркалом. Цифры пульсировали в висках, сливались в разноцветные пятна перед глазами. «Ты съел. Ты грязный. Ты должен очиститься». Голос в голове больше не принадлежал ему. Это был даже не голос — а скрежет, металлический, въедливый, как сломанная сигнализация. Он не замолкал ни на минуту. Он комментировал каждое движение, каждую мысль, каждое отражение. Несс перестал смотреть в зеркала неделю назад. Нет, вранье. Он смотрел. Он всегда смотрел. Просто теперь он делал это иначе — украдкой, боковым зрением, задерживая дыхание. Он высматривал новые изъяны. Новые складки. Новые доказательства собственной никчемности. Отражение больше не показывало человека. Только проблему. Мешки с костями и мясом, которые нужно было урезать, ужать, уничтожить. «Вот здесь — видишь? Жир. А здесь — дряблое. А здесь — целлюлит. Ты отвратителен. Как он может на тебя смотреть? Как вообще кто-то может на тебя смотреть?» Он больше не плакал. Слезы кончились еще на прошлой неделе. Теперь, когда подступала истерика, он просто замирал, глядя в одну точку, и ждал, пока пройдет. Глаза сухие, воспаленные. Губы искусанные, в корочках. Пальцы вечно холодные, с синевой под ногтями. На тренировках он начал падать. Нет, не эффектно, не с криком. Просто ноги вдруг переставали держать, и он оседал на газон — беззвучно, как тряпичная кукла. В первый раз Кунигами подумал, что он споткнулся. Во второй — буркнул что-то про «смотри под ноги». В третий — просто прошел мимо. В «Синей тюрьме» каждый был сам за себя. Несс поднимался. Всегда поднимался. Отряхивал форму, поправлял гетры и возвращался в строй. В глазах — мутная пленка. В мыслях — только одно: «Беги. Подавай. Будь полезен. Может быть, тогда...» Может быть, тогда — что? Он уже не помнил. **** Кайзер заметил его худобу во вторник. Случайно. После тренировки Несс переодевался в углу раздевалки, стараясь занимать как можно меньше места. Он всегда переодевался спиной ко всем, быстро, судорожно, чтобы никто не увидел его тело. Но в этот раз не успел. Майка задралась, и на секунду показались ребра — не просто очерченные, а выпирающие, как клавиши рояля, обтянутые тонкой, почти прозрачной кожей. Кайзер проходил мимо. Он даже не смотрел специально. Просто взгляд скользнул — и зацепился. Замер. Несс похолодел. Он чувствовал этот взгляд кожей — как ожог. Сейчас начнется. Сейчас он скажет: «Ты выглядишь как скелет. Ты болен. Ты отвратителен». Сейчас он поймет, насколько Несс жалок, и выбросит его, как сломанную деталь. Кайзер медленно перевел взгляд с ребер Несса на его лицо. Синие глаза смотрели холодно, изучающе. Так смотрят на рентгеновский снимок — профессионально, без эмоций. — А ты высох, — произнес он. Голос звучал лениво, почти рассеянно. Несс застыл, вцепившись пальцами в край шкафчика. Сейчас. Вот сейчас... — Мне нравится, — добавил Кайзер. Уголок его губ дернулся в подобии усмешки. — Эстетично. Не то что эти накачанные туши. Футболист должен быть острым. Как лезвие. И ушел. Просто ушел, бросив слова, как кость собаке. Небрежно. Случайно. Не задумываясь. Несс остался стоять, вцепившись в дверцу шкафчика так, что побелели костяшки. В ушах шумело. Сердце колотилось где-то в горле. «Мне нравится». Он сказал «мне нравится». Он похвалил его худобу. Он назвал его эстетичным. Лезвием. «Он заметил. Он оценил. Я на правильном пути. Я должен продолжать. Меньше есть. Больше бегать. Стать еще тоньше, еще острее. Чтобы ему нравилось. Чтобы он смотрел. Чтобы он хвалил». Гнилой разум вцепился в эти слова, как утопающий в соломинку. Кайзер не осудил его. Не отправил к врачу. Не сказал «поешь». Он сказал «мне нравится». И этого было достаточно. Достаточно, чтобы убить последние остатки самосохранения. **** В среду Несс съел половину огурца. В четверг — три виноградины. В пятницу он просто пил воду, и вода казалась ему слишком калорийной. Голова кружилась почти постоянно. Перед глазами плавали черные мушки. Он научился ходить медленно, плавно, чтобы не падать. На тренировках он больше не бегал — он скользил, как призрак, экономя каждое движение. Пасы его стали еще точнее — странный парадокс. Может быть, потому что тело перестало мешать. Остался только чистый расчет. Геометрия. Траектория. Товарищи по команде начали коситься. Но никто ничего не говорил. Кто-то думал, что Несс просто странный. Кто-то — что у него такая диета для скорости. Кому-то было плевать. А он с каждым днем становился все прозрачнее, все легче, все ближе к своей цели — перестать существовать физически. Остаться только функцией. Инструментом. Кайзер иногда смотрел на него. Редко. Случайно. Но Несс ловил каждый такой взгляд и консервировал в памяти, как драгоценность. Он раскладывал их перед сном, перебирая, как четки. «Вот здесь он посмотрел — я хорошо подал. Вот здесь — я удачно открылся. Вот здесь — просто так, потому что я эстетичен. Потому что мне нравится. Потому что я лезвие». **** Исаги Йоичи был для Несса пустым местом. Не врагом. Не соперником. Просто шумом. Помехой на периферии. Иногда он появлялся в поле зрения — взлохмаченный, злой, с этим своим вечным взглядом загнанного волка. Кайзер возился с ним, как кошка с мышью, но Нессу было все равно. Исаги не имел значения. Он не понимал Кайзера. Не ценил его. Не поклонялся ему. Однажды Исаги столкнулся с Нессом в коридоре. Буквально. Несс не заметил его — в глазах потемнело от голода, и он врезался плечом в чужое плечо. — Смотри, куда прешь, — буркнул Исаги. Даже не остановился. Даже не обернулся. Несс даже не ответил. Он просто пошел дальше, прижимаясь к стене. Исаги был никем. Просто еще одно тело, занимающее пространство. Просто еще один человек, которому плевать. Ему было плевать на Несса. А Нессу было плевать на него. Единственным, кто имел значение, был Кайзер. И в своем гниющем, пропитанном голодом сознании Несс уже решил: он станет таким острым лезвием, что Император больше никогда не посмотрит на другого. Или умрет, пытаясь. **** В субботу Несс упал на тренировке и не смог подняться. Просто не смог. Руки и ноги отказывались слушаться. Он лежал на холодном газоне, глядя в серое небо, и чувствовал, как внутри что-то тихо, устало затихает. Где-то далеко звучали голоса. Кто-то кричал. Кажется, звали врача. А потом над ним склонилась тень. Высокая фигура. Светлые волосы, подсвеченные прожекторами, как нимб. Кайзер. Он смотрел сверху вниз. Долго. Спокойно. Без жалости. Без тревоги. Просто смотрел. А потом наклонился чуть ниже — так, чтобы слышал только Несс — и произнес: — Слабак. Развернулся и ушел. Несс закрыл глаза. Из уголка сухих, воспаленных век выползла одинокая слеза. Но он улыбнулся. Потому что Бог снова обратил на него внимание. Даже с презрением. Даже с отвращением. Главное — обратил.