Тление

Он очнулся в лазарете. Белый потолок. Белые стены. Белая простыня, прилипшая к потному телу. Запах антисептика, резкий, медицинский, пробивающийся даже сквозь заложенный нос. Несс смотрел в потолок и не мог понять, сколько прошло времени. Час? День? Неделя? Время перестало иметь значение. Оно текло мимо — вязкое, чужое, как река, в которую он упал и уже не мог выплыть. Рядом с койкой стояла капельница. Прозрачный раствор медленно, ритмично капал в трубку, уходя в вену на левой руке. Несс скосил глаза и посмотрел на иглу, торчащую из сгиба локтя. Чужая жидкость проникала в его тело, наполняла его, делала тяжелее. От этой мысли к горлу подкатила тошнота. «Что они в меня заливают? Калории? Питание? Грязь?» Он дернул рукой, пытаясь вырвать иглу, но тело не слушалось. Слишком слабое. Слишком легкое. Он чувствовал себя пустой оболочкой, которую накачивают чужим веществом. Как шарик. Как мешок для биоотходов. Дверь открылась. Вошел врач — усталый мужчина с седыми висками и потухшими глазами. Он посмотрел на Несса с тем особым выражением, которое у медиков появляется, когда они видят безнадежного пациента. Не жалость. Нет, жалость — удел любителей. Профессионалы смотрят иначе: «Я сделаю, что могу, но ты уже труп. Просто ты еще не знаешь». — Очнулся, — констатировал врач без эмоций. Взял планшет, что-то отметил. — Ты потерял сознание на тренировке. Истощение. Критический дефицит массы тела. Аритмия. Пониженное давление. Мы поставили тебе глюкозу и электролиты. Несс молчал. Губы пересохли, язык прилип к нёбу. Он смотрел на врача и думал только об одном: «Глюкоза — это калории. Калории — это жир. Они делают меня толще. Прямо сейчас, пока я лежу, каждая капля превращает меня в того, кем я поклялся не быть». — Тебе нужна консультация психиатра, — добавил врач все тем же ровным голосом. — И диетолога. У тебя явное расстройство пищевого поведения. Расстройство. Слово прозвучало как приговор. Как клеймо. Несс почувствовал, как внутри поднимается темная, удушливая волна — смесь стыда и отрицания. Никакого расстройства. Он просто контролирует себя. Просто становится лучше. Просто следует за своей целью. — Я в порядке, — прошелестел он. Голос звучал как скрип несмазанной двери. Врач поднял бровь. Ничего не сказал. Просто развернулся и вышел, оставив Несса одного в стерильной белой коробке. Как только дверь закрылась, Несс снова попытался вырвать иглу. На этот раз получилось. Он зажал ранку пальцем, глядя, как капля крови расползается по сгибу локтя. Кровь была бледно-розовой, почти прозрачной. Как у вампира из дешевого фильма ужасов. Кровь человека, в котором почти ничего не осталось. Он сел на койке. Мир поплыл перед глазами — серые пятна, мушки, звон в ушах. Пришлось замереть и подождать, пока приступ головокружения пройдет. Потом он медленно, держась за стену, встал. Ноги дрожали. Колени подгибались. Каждый шаг давался с трудом, как будто он шел по дну бассейна, преодолевая сопротивление воды. В коридоре было пусто. Тишина. Только где-то далеко гудели лампы. Несс побрел в сторону жилого крыла, прижимаясь к стене, оставляя на прохладной поверхности влажный след от потной ладони. Мысли путались. Глюкоза все еще капала в сознании ядовитым послевкусием. «Очиститься. Нужно очиститься. Нужно сжечь эти калории. Нужно избавиться от этой грязи». Он добрел до своей комнаты. Никого — сосед был на тренировке. Несс запер дверь, опустился на колени посреди комнаты и обхватил себя за плечи. Руки нащупали острые углы костей — ключицы, ребра, лопатки, позвоночник. Он провел пальцами по каждому выступу, как по клавишам. Вот она, его музыка. Его достижение. Его красота. «Я лезвие. Я эстетичен. Ему нравится. Я должен продолжать». Но капельница. Проклятая капельница. Сколько калорий они в него залили? Сто? Двести? Пятьсот? Он не знал, и эта неизвестность сводила с ума. В голове снова заработал калькулятор — сломанный, хаотичный, выдающий безумные цифры. Бежать. Нужно бежать. Немедленно. Прямо сейчас. Он с трудом поднялся, натянул кроссовки прямо на босые ноги и вышел в коридор. До тренировочного зала было метров двести. Обычно он преодолевал их за полминуты. Сейчас это заняло почти десять минут. Он шел, останавливаясь каждые несколько шагов, хватаясь за стены, переводя дыхание. Сердце колотилось неровно, с перебоями — то замрет, то пустится вскачь, как испуганная птица. Тренировочный зал был пуст. Тусклый свет. Холодный воздух. Ряды тренажеров, похожих на скелеты доисторических животных. Несс встал на беговую дорожку и включил минимальную скорость. Медленный шаг. Даже это давалось с трудом. Ноги заплетались, перед глазами все плыло. «Еще немного. Еще чуть-чуть. Сожги калории. Стань чище. Стань достойным». Он шел и шел, сам не зная сколько. Время перестало существовать. Остался только ритм шагов, скрип дорожки, стук сердца — все слилось в одну монотонную мантру. Пот заливал глаза, соленый, едкий. Мышцы дрожали от напряжения, которого в них уже не было. Организм сжигал сам себя — не жир, его почти не осталось, а мышцы, связки, внутренние органы. Тело пожирало себя изнутри, как обезумевший от голода каннибал. «Кайзер. Кайзер. Кайзер». Его имя стало ритмом. Его имя заменило пульс. **** Он не помнил, как упал во второй раз. Просто в какой-то момент дорожка ушла из-под ног, и он полетел лицом вниз. Ударился о пластиковое покрытие — не сильно, тело было слишком легким, чтобы набрать скорость. Но в глазах потемнело окончательно. Наступила тишина. На этот раз его нашел не врач. Его нашел Кунигами — зашел в зал за забытой бутылкой и увидел скрюченное тело на полу. Сначала подумал, что Несс опять споткнулся. Потом подошел ближе, перевернул его на спину и увидел лицо. Серое. Заострившееся. С черными кругами вокруг закрытых глаз. С запекшейся кровью на искусанных губах. — Твою мать, — выдохнул Кунигами. — Твою ж мать. Он вызвал врачей. На этот раз Несса отвезли в лазарет на каталке. Поставили новую капельницу. Привязали руку к поручню кровати — потому что в прошлый раз он вырвал иглу. Врач что-то говорил про принудительное лечение, про комиссию, про отстранение от тренировок. Несс не слышал. Он был где-то далеко. В темноте. В пустоте. В том месте, куда уходят, когда сил не остается даже на боль. **** Он пролежал в лазарете три дня. Три дня, которые показались вечностью. Его кормили через зонд — тонкую трубку, которую вставили в нос и протолкнули в желудок. Он не сопротивлялся. Не мог. Тело больше не слушалось. Он просто лежал, глядя в потолок, и чувствовал, как в него вливают жидкую пищу. Калории. Грязь. Жизнь. «Я толстею. Я становлюсь отвратительным. Я предаю его. Я перестаю быть лезвием». Мысли крутились по замкнутому кругу. Он больше не мог плакать — слез не осталось. Он больше не мог резать себя — все острые предметы убрали. Он больше не мог бежать — ноги не держали. Ему оставалось только лежать и думать. Думать и гнить. О Кайзере. Где он? Почему не пришел? Знает ли он, что его ручной пес сломался? Думает ли о нем хоть секунду? Или он сейчас на поле, с Исаги, и смеется над очередной глупой шуткой, и его глаза горят тем самым азартом, который Нессу не суждено увидеть в свою сторону? Ответов не было. Тишина лазарета была абсолютной. Только капли в капельнице. Только собственное дыхание. Только пульс — слабый, неровный, как напоминание о том, что он еще жив. На четвертый день дверь открылась, и вошел Кайзер. Несс сначала не поверил. Думал, галлюцинация. Думал, что перегретый, истощенный мозг наконец сломался и начал рисовать картинки. Но нет. Это был он. Настоящий. Живой. В своем обычном тренировочном костюме, с волосами, собранными в небрежный хвост, с холодным, равнодушным лицом. Кайзер прошел в палату, остановился у койки и посмотрел на Несса. Сверху вниз. Как тогда, на поле. Только теперь Несс не лежал на газоне — он лежал на больничной койке, привязанный за руку, с трубкой в носу, похожий на узника концлагеря. — Ну и вид, — произнес Кайзер. Голос звучал лениво, почти брезгливо. — Еще немного, и ты рассыплешься прямо здесь. Несс не ответил. Он смотрел на Кайзера, и внутри него боролись два чувства: обожание и стыд. Обожание — потому что Он пришел. Он все-таки пришел. Стыд — потому что он, Несс, выглядит так жалко. Так отвратительно. Так недостойно. — Мне сказали, тебя отстраняют, — продолжил Кайзер. — На две недели минимум. Может, на месяц. Врачи хотят отправить тебя куда-то... в специализированную клинику. Несс вздрогнул. Клиника. Психиатрия. Запертая палата. Насильное кормление. Никакого футбола. Никакого Кайзера. Никакого смысла. — Нет, — прошептал он. Это было единственное слово, на которое хватило сил. — Нет, пожалуйста. Кайзер склонил голову набок. Рассматривал его — без жалости, без сочувствия, но с каким-то странным, холодным любопытством. Как будто перед ним был интересный эксперимент. Лабораторная мышь, которую довели до предела, и теперь интересно посмотреть, что будет дальше. — Знаешь, что я думаю? — сказал Кайзер. — Я думаю, что ты слабак. Ты не справился. Ты не смог удержать себя в форме. Ты позволил этому... — он неопределенно повел рукой, указывая на зонд, на капельницу, на привязанную руку, — случиться с тобой. А слабаки мне не нужны. Несс зажмурился. Слова били, как плети. Каждое — точно в цель. В самое сердце. В самую больную точку. «Слабаки мне не нужны». — Но, — продолжил Кайзер, и в его голосе мелькнуло что-то новое. Что-то почти игривое. — Ты развлекал меня, Несс. Твоя... преданность. Это было забавно. Он наклонился ближе. Совсем близко. Несс чувствовал его дыхание — мятное, свежее. Чувствовал запах его парфюма — дорогого, пряного. Чувствовал тепло его тела — такое близкое и такое недоступное. — Если ты выберешься из этой дыры, — прошептал Кайзер почти интимно, — если ты вернешься на поле... возможно, я дам тебе еще один шанс. Последний. Он выпрямился. Бросил на Несса последний взгляд — холодный, оценивающий, лишенный какой-либо нежности. — А пока — лежи. Лечись. Ешь. Набирай вес. — Он усмехнулся. — Хотя... таким ты мне нравился больше. И ушел. Несс остался один. Привязанный к койке. С трубкой в носу. С капельницей в вене. Со словами Кайзера, горящими в мозгу, как раскаленные угли. «Таким ты мне нравился больше». Худым. Полупрозрачным. Умирающим. Ему нравилось. Эта мысль вгрызлась в гнилой разум Несса и пустила там корни. Как сорняк. Как паразит. Как вирус, от которого нет лекарства. Кайзеру нравилось, когда он умирал. Кайзер хотел видеть его слабым. Кайзер хотел видеть его сломленным. И если единственный способ быть замеченным — это уничтожать себя, значит, так тому и быть. Значит, он будет уничтожать себя дальше. Назло врачам. Назло капельницам. Назло здравому смыслу, который еще теплился где-то на задворках сознания. Он посмотрел на свою руку, привязанную к поручню. На иглу в вене. На прозрачную трубку, по которой в него вливалась жизнь. И начал ждать. Ждать, пока врачи уйдут. Ждать, пока его отвяжут. Ждать, пока он снова сможет вернуться к своей единственной цели. Стать лезвием. Стать достойным. Исчезнуть. **** Вечером того же дня, когда медсестра принесла ужин — жидкий суп, пюре, компот, — Несс впервые за долгое время посмотрел на еду не с отвращением. С расчетом. «Они заставляют меня есть. Хорошо. Я буду есть. Я наберу вес. Я выйду отсюда. Я вернусь на поле. Я снова стану ему полезен. А потом...» Он взял ложку. Рука дрожала. Суп пах отвратительно — жирно, насыщенно, калорийно. Каждый глоток давался с боем. Внутренний голос орал, визжал, бился в истерике: «Не смей! Это яд! Ты станешь жирным! Ты станешь уродом! Ты предаешь его!» Но Несс ел. Ложку за ложкой. Глоток за глотком. Потому что теперь у него был план. Холодный, просчитанный, отравленный теми словами, которые обронил Кайзер. Он наберет вес. Вернется. И тогда... тогда он покажет, на что способен. Он станет еще тоньше. Еще острее. Еще красивее в своей агонии. Он доведет себя до такого состояния, от которого у Кайзера захватит дух. Он станет произведением искусства. Живой картиной под названием «Смерть». И тогда Кайзер посмотрит на него. По-настоящему. Как не смотрел никогда и ни на кого. Или он умрет. И это тоже будет победа. Потому что тогда Кайзер запомнит его навсегда. Как самого преданного. Как того, кто пошел до конца. Как того, кто сгорел ради него дотла. Несс доел суп. Вытер губы. Лег на подушку и закрыл глаза. Впервые за много дней на его лице появилась улыбка. Это была самая страшная улыбка, которую только можно представить. Улыбка человека, который принял свою гибель. Который обнял свою смерть и назвал ее любовью. «Я вернусь. Я покажу тебе. Я стану твоим лучшим творением». **** Ночью, когда свет погасили и палата погрузилась в темноту, Несс лежал без сна и смотрел в потолок. Где-то далеко, в другом крыле «Синей тюрьмы», шла обычная жизнь. Тренировки. Матчи. Разговоры. Смех. Кайзер, наверное, сейчас не спит. Может быть, смотрит записи игр. Может быть, думает о тактике. А может быть — и от этой мысли у Несса сводило внутренности — он сейчас с Исаги. Разбирает его ошибки. Хвалит его удары. Касается его плеча. Шепчет что-то на ухо. Исаги. Несс задумался о нем впервые за долгое время. Не как о пустом месте. Не как о помехе. А как о человеке. О живом человеке, который тоже попал в орбиту Кайзера. Которого Кайзер тоже ломал. Тоже переделывал. Тоже уничтожал — просто иначе. Только Исаги было плевать. На Кайзера. На Несса. На всех. У него была своя цель. Свой эгоизм. Своя воля к жизни. Он не гнил. Не таял. Не рассыпался в прах от одного взгляда. «Почему он может, а я нет? Почему он сильный, а я слабый? Почему он целый, а я сломан?» Ответ был простым и страшным: Исаги не любил Кайзера. Не боготворил его. Не нуждался в нем. Кайзер был для него просто препятствием, соперником, раздражителем. А для Несса Кайзер был воздухом. Водой. Кровью, текущей по венам. Без него Несс не существовал. Без него Несс был никем. В этом и была трагедия. Не в том, что Кайзер его не любил. Не в том, что Кайзер выбирал других. А в том, что Несс сам отдал ему все. Душу. Тело. Волю. Жизнь. И сделал это добровольно. С радостью. С обожанием. С благодарностью за каждый пинок. «Я сам виноват. Я сам выбрал это. Я сам хочу этого. И буду хотеть до конца. До самого конца». Он повернулся на бок, поджал колени к груди и обхватил себя руками. Позвоночник выпирал острыми буграми. Ребра можно было пересчитать через тонкую больничную рубашку. Он чувствовал себя ребенком. Эмбрионом. Существом, которое еще не родилось, но уже умирает. «Кайзер. Кайзер. Кайзер». Его имя было молитвой. Его имя было приговором. Его имя было единственным, что осталось. **** Прошла неделя. Потом вторая. Несса не отправили в клинику. Врач посмотрел на его анализы, на его покорность, на то, как он послушно ест, и решил, что кризис миновал. Что пациент идет на поправку. Что можно оставить его под наблюдением здесь, в лазарете «Синей тюрьмы», и постепенно возвращать к тренировкам. Никто не знал, что творится у него в голове. Никто не слышал голос, который каждую ночь шептал ему: «Ты толстеешь. Ты становишься отвратительным. Он больше не посмотрит на тебя. Ты предаешь его». Никто не видел, как он, оставшись один в туалете, сует два пальца в рот, пытаясь избавиться от съеденного ужина. Получалось плохо — организм ослаб, рвотный рефлекс притупился. Он начал прятать еду. Засовывать хлеб в салфетки. Выливать суп в раковину, когда никто не видит. Компенсировать каждую проглоченную калорию отжиманиями, которые делал по ночам на холодном полу палаты, пока руки не начинали дрожать, а сердце не пропускало каждый третий удар. Медсестры хвалили его аппетит. Врач отмечал положительную динамику. Никто ничего не замечал. Люди видят только то, что хотят видеть. А Несс хотел, чтобы видели выздоровление. Внутри же все продолжало гнить. **** На пятнадцатый день его выписали из лазарета. Он вышел в коридор «Синей тюрьмы» . На нем снова была тренировочная форма. В руках — допуск от врача. В груди — черная дыра. Первым, кого он увидел, был Кайзер. Он стоял у входа в столовую, скрестив руки на груди, и разговаривал с кем-то из команды. Когда Несс появился в коридоре, Кайзер обернулся. Их взгляды встретились. Секунда. Две. Три. Кайзер медленно, лениво улыбнулся. Не тепло. Не приветливо. Скорее, как хозяин улыбается вернувшемуся псу. «А, ты здесь. Ну-ну. Посмотрим, надолго ли». И отвернулся. Этого было достаточно. Несс стоял в коридоре, сжимая в кармане спрятанный осколок пластика, который он стащил из лазарета — достаточно острый, чтобы оставлять следы. Сердце колотилось. В животе было пусто. Голова кружилась. Но он улыбался. Потому что он вернулся. Потому что он снова был рядом с Ним. Потому что игра продолжалась. **** Несс держался. Он решил: пока не время. Пока нельзя снова доводить себя до капельницы, до лазарета, до привязанных к поручню рук. Там он был бесполезен. Там он был отрезан от Него. А здесь, на поле, он мог дышать одним воздухом с Кайзером, ловить его редкие взгляды, слышать его голос. Этого хватало. Должно было хватать. Поэтому он ел. Ровно столько, чтобы не падать в обморок. Ровно столько, чтобы ноги держали, а руки могли подавать. Каждый прием пищи был пыткой, каждое глотательное движение — актом насилия над собой. Еда по-прежнему ощущалась как грязь. Как предательство. Как жир, который оседает на костях и делает его обычным. Толстым. Отвратительным. «Ты предаешь его. Ты набиваешь себя. Ты становишься таким же, как все. Ты больше не лезвие. Ты тупой, зазубренный нож, который годится только на помойку». Голос в голове не замолкал ни на секунду. Он стал громче. Злее. Он перечислял каждый съеденный кусок, каждую калорию, каждый грамм. Несс чувствовал, как его тело тяжелеет — не по-настоящему, нет, он по-прежнему был тоньше всех в команде, кости по-прежнему выпирали, а форма висела мешком. Но внутри себя он был жирным. Рыхлым. Грязным. Недостойным. Он снова начал прятаться в туалете после еды. Пальцы в рот, надавить на корень языка, спазм — и облегчение. Не всегда получалось. Иногда организм сопротивлялся, и тогда Несс сидел на холодном кафеле, дрожа от отвращения к себе, и шептал в пустоту: «Прости. Прости. Я исправлюсь. Завтра я буду лучше. Завтра я съем меньше». Но сегодня он не мог съесть меньше. Сегодня была тренировка, тяжелая, изнурительная, и ему нужно было топливо. Хотя бы немного. Хотя бы глоток. Он ненавидел свое тело. Каждую его клетку. Каждую складку. Каждую кость, которая, как ему казалось, пряталась под слоем позорного жира. Он не мог смотреть на себя в зеркало без содрогания. Он мылся в душевой спиной ко всем, быстро, судорожно, чтобы не видеть. Чтобы не чувствовать. Чтобы не знать. Но он держался. Ради Него. **** Это случилось вечером. Тренировка закончилась поздно. Солнце уже село, и длинные коридоры «Синей тюрьмы» освещались только холодным люминесцентным светом. Несс шел медленно, чуть прихрамывая — во время игры он подвернул ногу, ерунда, но идти было больно. В голове крутились привычные мысли: калории, ошибки на поле, брошенный Кайзером взгляд. Сегодня Кайзер посмотрел на него дважды. Один раз — когда Несс отдал удачный пас. Второй — когда Несс споткнулся. Два взгляда. Это была хорошая норма. Это почти делало день счастливым. Он завернул за угол и почти столкнулся с Кайзером. Тот вылетел из бокового коридора, как пуля. Лицо перекошено, челюсти сжаты, в синих глазах — холодная, концентрированная ярость. Несс никогда не видел его таким. Обычно Кайзер был спокоен, ленив, насмешлив. Даже когда злился, он сохранял контроль. Но сейчас контроля не было. Было что-то темное, страшное, первобытное. Несс замер. — Кайзер?.. Он не успел договорить. Кайзер вскинул голову, увидел его — и в его глазах промелькнуло что-то, похожее на узнавание. А потом — на выбор. Несс даже не понял, что произошло, как сильные пальцы уже сомкнулись на вороте его тренировочной куртки и дернули вверх. Ткань впилась в горло. — Ты, — выдохнул Кайзер. Голос был низким, сиплым, почти рычанием. — Ты же хочешь быть полезным, да? Несс открыл рот, но не смог выдавить ни звука. Он только смотрел на Кайзера снизу вверх — жалкий, дрожащий, с сердцем, которое колотилось где-то в горле, — и ничего не понимал. Кайзер не стал ждать ответа. Он развернулся и, не ослабляя хватки, толкнул ближайшую дверь. Подсобка. Маленькое помещение без окон, забитое мячами, фишками, старыми манишками. Пахло резиной, пылью и затхлостью. Дверь захлопнулась за ними с глухим стуком, отрезая последний свет из коридора. Загорелась тусклая лампочка под потолком — желтая, дрожащая, почти бесполезная. Кайзер швырнул Несса на колени. Тот упал, больно ударившись о бетонный пол. В глазах потемнело на секунду. Когда зрение вернулось, он увидел перед собой только ноги Кайзера — длинные, в черных тренировочных штанах, в дорогих бутсах, которые он не успел снять после тренировки. — Исаги, — произнес Кайзер сверху. Голос звенел от ярости. — Этот тупой, упрямый, никчемный кусок дерьма только что послал меня нахуй. Он рассмеялся — коротко, зло, без веселья. — Понимаешь? Я потратил на него столько времени. Я лепил из него что-то, что могло бы стать достойным. А он... он посмотрел на меня своими тупыми щенячьими глазами и сказал: «Пошел ты, Кайзер». Несс стоял на коленях и слушал. Сердце колотилось так, что казалось, сейчас выпрыгнет. Он смотрел на Кайзера и чувствовал, как внутри смешиваются страх, обожание и что-то темное, горячее, что он не хотел называть. Кайзер опустил взгляд. Посмотрел на Несса — сверху вниз, как на грязь. Как на вещь. Как на то, что можно использовать и выбросить. — Но у меня есть ты, — сказал он. Голос стал тише. Опаснее. — Ты ведь не пошлешь меня, правда? Ты всегда такой послушный. Такой жалкий. Такой голодный. Он наклонился, схватил Несса за волосы и рванул его голову назад. Шея хрустнула от резкого движения. Несс вскрикнул — тихо, скорее от неожиданности, чем от боли. — Заткнись, — бросил Кайзер. — Ты даже кричишь отвратительно. Он выпрямился. Его пальцы все еще держали волосы Несса, сжимая их у самых корней, причиняя тупую, ноющую боль. Свободной рукой он спустил тренировочные штаны. Не до конца. Ровно настолько, насколько нужно. — Открой рот, — сказал он. Это был не приказ. Это было утверждение. Как будто Кайзер даже не допускал мысли, что Несс может ослушаться. И Несс не ослушался. Он открыл рот. Покорно. Послушно. С тем же обожанием, с каким принимал каждое слово, каждый взгляд, каждый пинок. Кайзер вошел резко, без предупреждения, без подготовки. Несс подавился, дернулся, попытался отстраниться, но рука в его волосах держала крепко, не давая отодвинуться ни на миллиметр. Горло сжалось спазмом. Глаза наполнились слезами. Он не мог дышать. — Вот так, — выдохнул Кайзер. Голос его стал глубже, гортаннее. Ярость никуда не ушла, но теперь она смешивалась с чем-то другим. С удовольствием. С властью. С контролем. — Вот так, глотай. Ты же этого хотел, да? Ты же мечтал быть мне полезным? Он начал двигаться. Медленно сначала, потом быстрее, глубже. Каждое движение сопровождалось словами — грязными, унизительными, бьющими сильнее, чем пощечины. — Посмотри на себя. Стоишь на коленях в пыли. Слюни текут. Слезы текут. Ты даже это делаешь убого. Даже минет у тебя жалкий. Несс не отвечал. Он не мог. Он только смотрел снизу вверх — залитыми слезами глазами, с приоткрытым ртом, из которого текли слюна и что-то еще, мутное и вязкое, — и чувствовал, как внутри него что-то умирает. И одновременно рождается. «Он выбрал меня. Пусть так. Пусть в гневе. Пусть вместо Исаги. Пусть на коленях в подсобке. Но он выбрал меня. Я нужен ему. Я полезен. Я...» — Ты думаешь, это что-то значит? — Кайзер, словно прочитав его мысли, грубо рассмеялся. — Ты думаешь, ты особенный? Ты — просто дырка, Несс. Просто тёплая, влажная дырка, которая всегда под рукой. Ты никто. Ты даже не запасной вариант. Ты — мебель. Инвентарь. Как эти мячи, — он кивнул на полку за спиной Несса. Каждое слово впечатывалось в мозг, как клеймо. Несс слушал и принимал. Слушал и соглашался. Да, он никто. Да, он мебель. Да, он просто дырка. Но он — дырка Кайзера. И это было больше, чем он заслуживал. — Знаешь, что самое смешное? — Кайзер наклонился ближе, не прекращая движений. Его лицо оказалось совсем рядом с лицом Несса. Глаза горели безумным, тёмным огнём. — Я сейчас даже не с тобой. Я сейчас с ним. Я представляю, что это его рот. Его упрямый, наглый рот, который наконец-то заткнулся. Я представляю, что это он стоит на коленях. Он. Не ты. Ты — просто замена. Дешёвая, бракованная копия. Вот теперь что-то внутри Несса треснуло окончательно. Не физически. Где-то глубже. Там, где еще теплилась крошечная, глупая надежда. Что он нужен сам по себе. Что Кайзер видит в нем не функцию, а человека. Что когда-нибудь... Трещина прошла через всю душу, сверху донизу, и душа раскололась на две половины. Одна продолжала обожать. Вторая — тихо, беззвучно — начала умирать. Кайзер кончил молча. Ни стона, ни вздоха. Просто резкое, грубое движение — и теплая жидкость заполнила рот Несса. Тот дернулся, попытался отстраниться, но рука в волосах держала крепко. — Глотай, — сказал Кайзер. И Несс проглотил. Всё. До конца. Чувствуя, как чужая горечь растекается по горлу, по пищеводу, проваливается в желудок — туда же, где сегодня уже была еда, и рвота, и стыд, и ненависть к себе. Теперь там поселилось и это. Кайзер отпустил его волосы. Несс качнулся вперед, уперся ладонями в грязный бетонный пол. Его рвало — сухо, без содержимого, одними спазмами. Желудок был пуст. Организму нечего было исторгнуть. Только унижение. Только боль. Кайзер привел себя в порядок. Спокойно, не торопясь. Поправил штаны. Отряхнул невидимую пылинку с рукава. Посмотрел на скорчившегося у его ног Несса — без жалости, без отвращения, просто как на использованную вещь, которую пора убрать. — Вот видишь, — произнес он задумчиво. — Ты всё-таки бываешь полезен. Иногда. И вышел. Дверь за ним закрылась с тихим щелчком. В подсобке остались только Несс, мячи, манишки и тусклая лампочка под потолком. Тишина. Долгая. Глубокая. Как могила. Несс сидел на полу, привалившись спиной к стеллажу с инвентарем. Колени подтянул к груди. Обхватил их руками. В горле саднило. На губах остался соленый, горький привкус. В голове звенело. Он должен был плакать. Должен был кричать. Должен был бить кулаками в стену и проклинать Кайзера за то, что тот с ним сделал. Но он не плакал. Не кричал. Не проклинал. Вместо этого он поднес дрожащую ладонь к лицу и коснулся своих губ — распухших, искусанных, хранящих тепло чужого тела. Закрыл глаза. «Он коснулся меня. Он был во мне. Он выбрал меня». Гнилой, искалеченный разум делал сальто. Превращал насилие в близость. Унижение — в благословение. Боль — в любовь. Потому что иначе было нельзя. Иначе пришлось бы признать, что он — жертва. Что его использовали. Что он ничто. А этого Несс признать не мог. Не сейчас. Не после всего. «Я нужен ему. Я все еще нужен. Он зол на Исаги, но он пришел ко мне. Он мог пойти к кому угодно. К любому другому игроку. Но он выбрал меня. Потому что я всегда рядом. Потому что я никогда не откажу. Потому что я... потому что я люблю его». «Люблю». Это слово, произнесенное мысленно, резануло сильнее лезвия. Сильнее оскорблений. Сильнее, чем спазмы в пустом желудке. Он любил Кайзера. Не так, как нормальные люди любят. Безответно, больно, самоуничтожающе. Как наркоман любит иглу. Как утопающий любит камень, который тянет на дно. Он любил его, и эта любовь убивала его — медленно, методично, как яд. Но яд был сладким. Несс открыл глаза и посмотрел на дверь, за которой исчез Кайзер. Он представил, куда тот пошел сейчас. Может быть, в свою комнату. Может быть, к Исаги — снова, опять, всегда. Может быть, он уже забыл о Нессе. Выбросил из головы, как выбросил бы сломанную зажигалку. Но Несс не мог выбросить его. Не мог забыть. Не мог перестать. «Завтра я выйду на поле. Завтра я подам ему лучший пас в моей жизни. Завтра он посмотрит на меня. Пусть без тепла. Пусть с презрением. Но посмотрит. А этого достаточно. Этого всегда было достаточно». Он поднялся с пола. Ноги дрожали. Во рту все еще был тот вкус — соли, горечи, чужого тела. Он вытер губы рукавом и, шатаясь, вышел из подсобки. В коридоре было пусто. Только холодный свет ламп. Только тишина. Только бесконечные, одинаковые двери. Несс побрел в сторону душевой. Нужно было смыть с себя этот вечер. Смыть запах, смыть вкус, смыть стыд. Хотя стыд не смывался. Он въелся под кожу. Он стал частью него. В душевой он встал под ледяную воду и стоял так долго, пока губы не посинели, а пальцы не перестали чувствовать холод. Он смотрел на свое тело — на ребра, на шрамы, на выпирающие кости таза, — и впервые за долгое время не чувствовал к нему ненависти. Потому что теперь это тело принадлежало Кайзеру. Он использовал его. Он оставил на нем свой след. Свою метку. «Я — его. Полностью. До конца. Все, что у меня есть, — его. Мое тело, моя боль, мое унижение. Все для него. Все ради него». Он выключил воду и, не вытираясь, натянул одежду прямо на мокрое тело. Ткань прилипла к коже, холодная, неприятная. Ему было все равно. Вернувшись в комнату, он лег в кровать и уставился в потолок. Сосед уже спал — тихо, мирно, как спят люди, у которых нет демонов в голове. Несс завидовал ему. Завидовал всем, кто не знал, что такое — любить так сильно, что перестаешь существовать. Он закрыл глаза. Завтра будет новый день. Новая тренировка. Новый шанс быть рядом с Ним. И ради этого он выдержит все. Ради этого он стерпит что угодно. Ради этого он готов снова и снова вставать на колени в пыльной подсобке, глотать унижение пополам с чужой горечью, слушать, что он никто, и улыбаться. Потому что Кайзер был его смыслом. А смысл не обязан быть добрым. Смысл не обязан любить в ответ. Смысл просто должен быть. И пока Кайзер был — жив, рядом, на расстоянии взгляда, — у Несса была причина существовать.