Исповедь

«Кайзер. Кайзер. Кайзер». Его имя было не мыслью. Оно было дыханием. Оно било в висках вместо пульса, растекалось по венам вместо крови, заполняло легкие вместо воздуха. Несс не мог остановить его — даже если бы захотел. Но он не хотел. Это имя было его молитвой. Его мантрой. Его единственной причиной существовать. «Кайзер. Кайзер. Кайзер». Он просыпался с этим именем на губах и засыпал с ним же, уткнувшись мокрым от слез лицом в подушку. Оно звучало в голове весь день — поверх всех других мыслей, поверх голоса тренера, поверх шума тренировки. Сквозь все. Всегда. «Где он сейчас? Что он делает? О чем думает? Смотрит ли на кого-то? На Исаги? На этого проклятого Исаги, который даже не ценит того, что имеет? Который смеет посылать его, когда я бы все отдал за один его взгляд? Почему он тратит время на того, кому плевать? Почему он не видит, что я здесь? Что я всегда здесь? Что я никогда не уйду, никогда не пошлю, никогда не отвернусь?» Он переворачивался на спину и смотрел в потолок невидящими, воспаленными глазами . В них уже не было слез — слезы кончились несколько дней назад. Осталась только сухая, царапающая пустота. «Я бы все отдал. Я бы отдал свое тело. Я бы отдал свою душу. Я бы отдал свою жизнь. Я бы отдал больше, чем жизнь. Я бы согласился гореть вечно в аду, если бы он просто... просто... посмотрел на меня. Не так, как тогда в подсобке. Не с яростью. Не с отвращением. А по-настоящему. Как на человека. Как на того, кто достоин. Как на... как на...» Он не мог закончить мысль. Слова застревали даже в голове. Потому что он не верил, что достоин. Он не был достоин. Он знал это. Кайзер сказал ему это, и Кайзер всегда был прав. «Ты никто. Дешевая, бракованная копия». Он помнил эти слова. Он носил их в себе, как святыню. Как драгоценность. Как единственный дар, который Кайзер ему дал. Он перекатывал их в голове, как четки, снова и снова, пока они не впитались в саму его суть. «Он говорил со мной. Пусть так. Пусть этими словами. Но он говорил со мной. Он вложил в меня частичку себя. Он оставил во мне свой след. Я ношу его в себе. Я храню его слова. Они — мое сокровище. Никто не может их у меня отнять». Безумие. Он знал, что это безумие. Нормальный человек — тот же Исаги, тот же Кунигами, кто угодно — услышал бы такие слова и возненавидел бы Кайзера. Или хотя бы разозлился. Но Несс не был нормальным. Его разум давно прогнил насквозь, и то, что для других было ядом, для него стало пищей. «Он сказал, что я никто. Но он сказал это мне. Он говорил со мной. Его голос звучал для меня. Его глаза смотрели на меня. Его руки держали меня. Я чувствовал его запах. Я чувствовал его вкус. Я чувствовал его внутри себя. Это было отвратительно. Это было унизительно. Это было лучшее, что случалось со мной за всю мою жизнь». Он провел языком по потрескавшимся, искусанным губам — и ему показалось, что он все еще чувствует его вкус. Соленый. Горький. Чужой. Прошло уже несколько дней, но вкус не уходил. Может быть, он никогда не уйдет. Может быть, он останется навсегда — как клеймо. Как метка. Как доказательство того, что Кайзер был в нем. «Я — его. Я принадлежу ему. Каждой клеткой. Каждым вздохом. Каждой мыслью. Я — его вещь. Его инструмент. И я счастлив. Я счастлив быть этим. Я не хочу быть никем другим. Я не хочу быть человеком. Люди страдают. Люди ждут любви. А вещи просто служат. Вещи просто выполняют свою функцию. Моя функция — быть рядом с ним. Подавать ему пасы. Принимать его гнев. Стоять на коленях, когда он прикажет. Глотать, когда он скажет "глотай"». Он закрыл глаза и представил себе Кайзера. Не того, из подсобки — жестокого, злого, чужого. А того, каким он видел его каждый день на поле. Высокий. Красивый. С волосами цвета пшеницы, подсвеченными прожекторами. С синими глазами, в которых можно было утонуть. С руками, которые могли быть грубыми, а могли — иногда, редко, по случайности — почти нежными. «Я люблю тебя. Я так сильно тебя люблю, что это разрывает меня изнутри. Я люблю тебя больше, чем ненавижу себя. А я ненавижу себя бесконечно. Но даже моя ненависть к себе не сравнится с моей любовью к тебе. Ты — больше. Ты — все. Ты — единственное, что имеет значение». Он снова и снова прокручивал в голове каждое взаимодействие с Кайзером. Каждый взгляд. Каждое слово. Каждое касание. Он коллекционировал эти моменты, как другие коллекционируют марки или монеты. У него их было немного — его коллекция была жалкой, ничтожной, — но он перебирал ее снова и снова, находя новые оттенки, новые смыслы, новые надежды. «Вот здесь он посмотрел на меня — я подал хороший пас. Это было три недели назад. Он не улыбнулся, но уголок его губ дернулся. Это почти улыбка. Это почти одобрение. Это почти... почти... А вот здесь он сказал, что я высох. Он сказал, что ему нравится. Ему нравится, как я выгляжу. Я должен продолжать. Я должен стать еще тоньше. Еще чище. Еще красивее для него». А потом в его памяти всплывало другое — и он замирал, чувствуя, как внутри все холодеет. «А вот здесь он сказал, что я никто. Что я дешевая, бракованная копия. Что он представляет на моем месте Исаги. Что он даже не со мной был в тот момент. Он был с ним. Он всегда с ним. Даже когда я стою перед ним на коленях, даже когда я делаю все, что он хочет, — он думает о другом. Я недостаточно хорош даже для того, чтобы быть использованным. Я — замена. Запасной вариант. Пустое место, которое заполняют, когда настоящего нет рядом». От этой мысли его скручивало пополам. Он сворачивался в клубок под одеялом, прижимал колени к груди и выл — беззвучно, в подушку, чтобы не разбудить соседа. Тело сотрясалось от беззвучных рыданий. В горле стоял ком, который он не мог проглотить. «Почему? Почему он выбрал его? Почему он смотрит на него? Что в нем есть такого, чего нет во мне? Я могу стать лучше. Я могу измениться. Я могу быть кем угодно — только скажи, только покажи, только намекни. Я могу быть Исаги. Я могу быть не собой. Я могу стереть себя и стать тем, кого ты захочешь. Пожалуйста. Пожалуйста, дай мне шанс. Дай мне еще один шанс. Я не подведу. Я обещаю. Я никогда тебя не подведу». Он простирал руки в темноту, к воображаемому Кайзеру, и шептал, шептал, шептал — бессвязные молитвы, перемежающиеся всхлипами и стонами. Его пальцы ловили пустоту. Кайзера не было. Кайзера никогда не было рядом. Но Несс все равно говорил с ним — как верующий говорит с Богом, не ожидая ответа. Он дрожал под одеялом, хотя в комнате было тепло. Его тело было горячим от температуры, которая поднялась к утру, но изнутри шел холод. Тот самый холод, который приходит, когда надежда умирает окончательно. «Ты помнишь, как я впервые тебя увидел? Ты стоял в центре поля, и прожекторы освещали тебя, как нимбом. Я сразу понял. В ту же секунду. Вот мой Бог. Вот смысл моей жизни. До тебя я просто существовал. Ел, спал, играл в футбол — бессмысленно, пусто, без цели. А потом появился ты, и все встало на свои места. Я понял, ради чего живу. Ради тебя. Только ради тебя». Он помнил тот день в мельчайших деталях. Запах синтетического покрытия. Холодный воздух из кондиционеров. Гул трибун. И Кайзера — высокого, надменного, прекрасного, — который двигался по полю, как король по своему замку. Несс тогда замер у кромки поля и не мог отвести глаз. Что-то внутри него щелкнуло. Сломалось. Или, наоборот, встало на место — он до сих пор не знал. «Я полюбил тебя в первую секунду. Я полюбил тебя раньше, чем узнал твое имя. Раньше, чем услышал твой голос. Это была любовь с первого взгляда — не та, про которую пишут в книгах, не романтическая, не счастливая. Это была причина жить » Он закрыл лицо ладонями и зарыдал в голос — впервые за долгое время. Громко, страшно, навзрыд. Он выл в подушку, захлебываясь слезами и соплями, и его тело сотрясалось так, будто его били. Это была истерика — та, которую он так долго сдерживал, — и она наконец вырвалась наружу, дикая, неуправляемая, разрушительная. «Я не хочу, чтобы ты был счастлив с кем-то другим. Я не могу. Я не могу смотреть, как ты смотришь на него. Я не могу слышать, как ты говоришь о нем. Я не могу знать, что ты думаешь о нем, когда ты со мной. Я эгоист. Я ужасный, грязный, жалкий эгоист. Я хочу, чтобы ты был только моим. Чтобы ты смотрел только на меня. Чтобы ты касался только меня. Чтобы ты... чтобы ты...» Он не мог закончить. Слова застревали в горле вместе с рыданиями. Он захлебывался собственной болью, собственной одержимостью, собственной невозможной, разрушительной любовью. «Прости меня. Прости, что я такой жалкий. Прости, что я тебя люблю. Ты не просил об этом. Ты не хотел этого. Я сам. Это все я сам. Я виноват. Я всегда во всем виноват. Прости. Прости. Прости». Он молился Кайзеру. Не Богу — Кайзеру. Потому что Кайзер был его единственным божеством. Единственным, кому стоило молиться. Единственным, кто мог даровать прощение — или вечное проклятие. «Я буду страдать ради тебя. Это единственное, что я могу. Я буду голодать ради тебя. Я буду резать себя ради тебя. Я буду умирать ради тебя — медленно, мучительно, красиво. Ты сказал, что тебе нравится, когда я худой. Я стану еще худее. Ты сказал, что я должен быть лезвием. Я стану лезвием. Таким острым, что порежу любого, кто к тебе прикоснется. Таким острым, что порежу сам себя. Таким острым, что... что...» Он затих. Рыдания сошли на нет, оставив после себя только дрожь и пустоту. Он лежал в мокрой от слез постели и смотрел в потолок, и мысли его текли медленно, вязко, как кровь из открытой раны. «Я умираю без тебя. Каждая секунда без твоего взгляда — это маленькая смерть. Каждый час без твоего голоса — это агония. Каждый день без твоего присутствия — это вечность в аду. Ты не знаешь этого. Ты не знаешь, что делаешь со мной. Ты просто живешь свою жизнь, играешь в футбол, гоняешься за Исаги — и даже не подозреваешь, что в ста метрах от тебя человек медленно сходит с ума от любви к тебе». Он прижал браслет к сердцу и закрыл глаза. Перед ним встало лицо Кайзера — не жестокое, не равнодушное, а такое, каким он видел его однажды во сне. Улыбающееся. Теплое. Смотрящее прямо на него — на Несса — с чем-то, похожим на нежность. «Приснись мне. Пожалуйста. Приснись мне сегодня. Я хочу увидеть тебя во сне — не таким, как в подсобке, не таким, как на поле. Таким, каким ты мог бы быть. Таким, каким ты никогда не будешь. Приснись мне, и я буду жить ради этого сна. Приснись мне, и я выдержу еще один день». Он заснул с браслетом в руке и слезами на щеках. И ему приснился Кайзер. Во сне он стоял на пустом поле. Прожекторы освещали его, как в тот первый день. Он смотрел на Несса и улыбался. Не зло. Не насмешливо. Просто улыбался — тепло, почти любяще. И Несс бежал к нему через все поле, задыхаясь, спотыкаясь, падая, поднимаясь снова. Он бежал так долго, что время потеряло смысл. Он бежал целую вечность. Но когда он добежал — Кайзера уже не было. Только пустое поле. Только холодный свет прожекторов. Только тишина. И он проснулся. В палате было темно. Капельница все еще капала. За окном шел дождь. Несс лежал и смотрел в потолок, и по его щекам снова текли слезы. Но он улыбался. Потому что во сне Кайзер ему улыбнулся. По-настоящему. Тепло. Как будто он был достоин. И ради этой улыбки — пусть даже приснившейся, пусть даже ложной, — он был готов страдать дальше. **** Он вышел из лазарета через неделю. Его выписали с формулировкой «стабилизация состояния». Врач что-то говорил про индекс массы тела, про электролиты, про необходимость наблюдения у психиатра. Несс кивал, не слыша ни слова. Его глаза были пустыми, как у куклы. Его губы — искусаны в кровь. Его пальцы дрожали, даже когда он просто держал ручку, чтобы подписать бумаги. Но он улыбался. Он улыбался, потому что возвращался к Нему. «Кайзер. Кайзер. Кайзер». Имя пульсировало в висках, как второй пульс — неровный, сбивчивый, но такой родной. За неделю в лазарете, привязанный к капельнице, накачанный седативными, он чуть не сошел с ума от разлуки. Медсестры думали, что он плачет от слабости. Они ошибались. Он плакал, потому что не видел Его. Потому что не знал, куда Он смотрит. Кому Он отдает пасы. Кого Он касается. «Он касается Исаги. Я знаю. Я чувствую это. Даже сквозь стены лазарета я чувствую, как его пальцы касаются чужого плеча, чужой шеи, чужого лица. Это разрывает меня. Это убивает меня быстрее, чем голод. Чем лезвие. Чем что угодно». Он вышел в коридор «Синей тюрьмы» с прямой спиной и мертвыми глазами. Никто не встретил его. Никто не сказал «с возвращением». Никто даже не заметил. Он был тенью. Он был призраком. Он был никем. «Но Он заметит. Он увидит меня. Я иду к Нему». **** Тренировка уже закончилась, когда он добрался до поля. Там было пусто — только прожекторы гудели под потолком, заливая искусственный газон мертвенным белым светом. Несс стоял у кромки поля и смотрел на пустые ворота, на разбросанные мячи, на чьи-то забытые бутылки с водой. И вдруг услышал голоса. Они доносились из раздевалки — той, что была ближе к тренерской. Несс узнал бы этот голос из тысячи. Из миллиона. Из вечности. Низкий, с ленивой хрипотцой, растягивающий слова, как хищник растягивает удовольствие перед тем, как вонзить клыки. Кайзер. Несс пошел на звук — тихо, бесшумно, как привидение. Сердце колотилось так, что казалось, сейчас проломит ребра. В ушах шумело. Перед глазами плыло. Но он шел. Дверь раздевалки была приоткрыта. Совсем чуть-чуть — узкая щель, в которую можно было заглянуть одним глазом. Несс прижался к стене, затаил дыхание и посмотрел. Кайзер был там. И с ним был Исаги. Они стояли слишком близко. Кайзер возвышался над Исаги, нависал, как скала, и одна его рука упиралась в шкафчик рядом с головой парня, отрезая путь к отступлению. Исаги смотрел исподлобья — злой, упрямый, загнанный в угол, но не сломленный. Его глаза горели. Его челюсти были сжаты. «Почему? Почему он так смотрит на него? Почему он никогда так не смотрит на меня? Я бы все отдал за этот взгляд. Я бы умер за этот взгляд. Я бы...» — Хватит, Кайзер, — голос Исаги прозвучал резко, как пощечина. — Я устал от твоих игр. Кайзер рассмеялся — низко, гортанно, хищно. — Игры? Ты думаешь, это игры? — он наклонился ближе, почти касаясь губами уха Исаги. — Я не играю. Я беру то, что хочу. А хочу я тебя. Несс замер. Воздух застрял в легких. Сердце пропустило удар. Потом еще один. Потом еще. «Нет. Нет. Пожалуйста, нет. Только не это. Только не...» — Я не твоя игрушка, — отрезал Исаги, отталкивая Кайзера в грудь. — У тебя уже есть одна. Вот и играйся с ней. Кайзер отступил на шаг — не от толчка, а от удивления. Потом запрокинул голову и расхохотался. Смех был громким, эхом отражающимся от кафельных стен раздевалки. — Ты про Несса? — он вытер невидимую слезу в уголке глаза. — Это не игрушка. Это... даже не знаю, как назвать. Тряпка. Половая тряпка. Я о него ноги вытираю, а он благодарит. Пауза. Тишина. Несс стоял за дверью, и мир рушился вокруг него, как карточный домик, как стеклянный замок, как все, во что он верил. «Тряпка. Половая тряпка. Он сказал... он назвал меня... он...» Исаги скрестил руки на груди. Его лицо не дрогнуло. — Это твои проблемы. Мне плевать на Несса. Мне плевать на тебя. Просто отвали от меня. — А если не отвалю? — Кайзер снова шагнул вперед, сокращая дистанцию. — Что ты сделаешь? Ударишь меня? Закричишь? Побежишь жаловаться тренеру? — Я пошлю тебя нахуй. Еще раз. Кайзер замолчал. Улыбка сползла с его лица — медленно, как тающий снег. Остался только холод. Только лед в синих глазах. Только что-то темное, страшное, первобытное. — Ты пожалеешь об этом, — сказал он тихо. Очень тихо. — Ты еще приползешь ко мне. Все приползают. — Мечтай. Исаги развернулся и вышел из раздевалки через другую дверь. Хлопок. Тишина. Кайзер остался один, глядя в стену перед собой. Его кулаки были сжаты. На скулах играли желваки. Он был в ярости — той самой, которую Несс уже видел однажды. Перед тем, как... Дверь скрипнула. Несс не понял, как это произошло. Может быть, он нечаянно надавил плечом. Может быть, его выдала дрожь в коленях. Но дверь приоткрылась шире, и Кайзер резко обернулся на звук. Их взгляды встретились. «Кайзер. Кайзер. Кайзер». Секунда. Две. Три. — А, это ты, — голос Кайзера был ледяным. — Подслушивал? Несс открыл рот, но не смог выдавить ни звука. Его губы дрожали. Его глаза наполнились слезами — не от обиды, нет, от счастья. Потому что Кайзер смотрел на него. Потому что Кайзер говорил с ним. Потому что он снова был видим. — Я... я просто... я хотел... — Заткнись. Несс заткнулся. Кайзер медленно подошел к нему — шаг, еще шаг, — и остановился вплотную. Он был выше на голову. Он смотрел сверху вниз с выражением брезгливости пополам с усталостью. — Ты что, следил за мной? — спросил он. — Ты реально настолько жалок? — Я не... я просто хотел увидеть тебя, — голос Несса сорвался на шепот. — Я неделю был в лазарете. Я скучал. Я так сильно скучал. Я думал о тебе каждую секунду. Я... Кайзер поднял руку, и Несс инстинктивно дернулся, ожидая удара. Но удара не последовало. Вместо этого Кайзер двумя пальцами взял его за подбородок — как тогда, в первый раз, — и повернул лицо к свету. Вгляделся. — Ты выглядишь еще хуже, чем раньше, — констатировал он. — Как ты вообще ходишь? В груди Несса что-то расцвело — горячее, отчаянное, глупое. Он заметил. Он обеспокоился. Он... — Я в порядке, — прошептал Несс. — Я держусь. Ради тебя. Я всегда держусь ради тебя. Кайзер отпустил его подбородок — резко, как бросают грязную вещь. Вытер пальцы о штаны. — Ради меня? — он усмехнулся. — Ты правда думаешь, что мне есть дело до того, держишься ты или нет? Несс моргнул. Слеза скатилась по щеке — одна, потом другая. Кайзер проследил за ней взглядом, и на его лице отразилось даже не отвращение — хуже. Скука. — Ты плачешь, — сказал он. — Опять. Ты вообще когда-нибудь не плачешь? Это отвратительно. — Прости, — Несс судорожно вытер лицо рукавом. — Прости, я не хотел. Я просто... я так рад тебя видеть. Я так скучал. Ты даже не представляешь, как я скучал. Я не мог есть. Я не мог спать. Я только и делал, что думал о тебе. Все время. Каждую секунду. Ты — все, что у меня есть. Ты — мой... — Замолчи. Несс замолчал. Кайзер смотрел на него — долго, изучающе, как на насекомое под микроскопом. Потом вздохнул — устало, раздраженно. — Ты реально жалкое зрелище, — сказал он. — Я смотрю на тебя, и мне хочется помыться. Ты хоть понимаешь, насколько ты отвратителен? Каждое слово било, как хлыст. Но Несс слушал и не мог отвести глаз. Потому что Кайзер говорил с ним. Потому что его голос звучал для него. Потому что это была близость — пусть извращенная, пусть унизительная, но близость. — Прости, — прошептал он снова. — Прости, что я такой. Я стану лучше. Я обещаю. Я изменюсь. Я... — Ты ничего не изменишь, — перебил Кайзер. — Ты всегда будешь таким. Жалким. Ничтожным. Ты родился таким и сдохнешь таким. Единственное, что ты можешь — это не попадаться мне на глаза. Я устал от твоего лица. От твоих слез. От твоей... — он неопределенно повел рукой, — ...любви. Если это можно так назвать. Несс стоял, не дыша. Слезы текли ручьем, но он их не вытирал. Он просто смотрел на Кайзера снизу вверх — как смотрят на солнце, даже зная, что оно сожжет глаза. Кайзер наклонился ближе. Теперь его лицо было в нескольких сантиметрах от лица Несса. Тот чувствовал его дыхание — мятное, свежее. Чувствовал запах его парфюма. Чувствовал тепло его кожи — такое близкое и такое невозможное. — Слушай меня внимательно, — голос Кайзера стал тихим, почти интимным. — Ты мне противен. Ты всегда был мне противен. Ты хуже, чем никто — ты обуза. Ты висишь на мне, как гиря на ноге утопленника. Ты думаешь, твоя любовь что-то значит? Она ничего не значит. Она — пустое место. Как и ты сам. Он выпрямился, поправил воротник куртки — спокойно, небрежно, как будто только что не уничтожил человека несколькими фразами. — А теперь проваливай, — сказал он. — Уйди с моих глаз. И не попадайся мне больше. Никогда. Ты понял? Тишина. Долгая. Глубокая. Как могила. — Но я люблю тебя, — прошептал Несс. Это было даже не возражение. Это была констатация факта. Последняя правда, которая у него осталась. Последнее, за что он держался. Кайзер замер. Медленно обернулся. Их взгляды снова встретились. — А мне насрать, — сказал он. — Проваливай. И вышел. Дверь закрылась с тихим щелчком. Несс остался один. Один в пустой раздевалке, под холодным светом ламп, с сердцем, которое разбилось на миллион осколков и теперь звенело под ногами, как битое стекло. «Проваливай. Проваливай. Проваливай». Слово отдавалось в голове, как эхо в пустом соборе. Он стоял и смотрел на дверь, за которой исчез Кайзер, и не мог пошевелиться. Не мог вдохнуть. Не мог думать. «Он сказал — проваливай. Он сказал — ты противен. Он сказал — ты хуже, чем никто. Он сказал... он сказал... он...» Он медленно опустился на колени. Холодный кафель обжег кожу сквозь ткань штанов. Он обхватил себя руками и начал раскачиваться — вперед-назад, вперед-назад. Из горла вырвался звук — не плач, не стон, а что-то животное, что-то из самой глубины разрушенной, растоптанной души. «Он не хотел меня видеть. Он сказал — никогда. Никогда не попадаться ему на глаза. Никогда. Это значит — конец. Это значит — я больше не могу быть рядом. Я больше не могу подавать ему пасы. Я больше не могу дышать с ним одним воздухом. Он запретил мне. Он выбросил меня. Он меня выбросил». Он вцепился в свои волосы и дернул — сильно, до боли, до хруста. Боль отрезвляла. Боль всегда отрезвляла. Но сейчас даже боль не помогала. Потому что боль от слов Кайзера была сильнее любой физической боли. «Что мне теперь делать? Куда мне теперь идти? У меня нет ничего, кроме него. Он был моим смыслом. Моим богом. Моей жизнью. А теперь он меня выбросил. Значит, у меня больше нет жизни. Значит, я больше не существую. Значит, я мертв». Он поднял голову. Его взгляд упал на скамейку в углу раздевалки — там кто-то забыл точилку для бутс. Металлическую, с острыми краями. С выдвижным лезвием, которым срезают шипы. «Нет. Нет. Я не буду. Я обещал себе. Я обещал...» Но ноги уже несли его туда. Руки уже тянулись к точилке. Пальцы уже сжимали холодный металл. Он вытащил лезвие — маленькое, но острое, как скальпель. Посмотрел на него. Провел пальцем по кромке, оставляя тонкую алую полоску. «Я должен очиститься. Я грязный. Он сказал, что я грязный. Он сказал, что ему хочется помыться после взгляда на меня. Я должен очиститься. Я должен стать чистым. Я должен...» Он не помнил, как вышел из раздевалки. Не помнил, как добрался до своей комнаты — к счастью, пустой. Не помнил, как запер дверь. Не помнил, как снял тренировочные штаны и остался в одних боксерах. Не помнил, как опустился на колени посреди комнаты. Он помнил только лезвие в руке. «На этот раз по-настоящему. Не как раньше. Не для контроля. Для очищения. Для конца. Потому что без него я не существую. Потому что он меня выбросил. Потому что я никто, и никем мне и оставаться. Потому что... потому что я так устал. Я так бесконечно устал». Он приставил лезвие к запястью — туда, где под тонкой, полупрозрачной кожей билась синяя жилка. Пульс. Еще пульс. Еще. Кровь текла под поверхностью, все еще теплая, все еще живая. Но это была кровь, которую он ненавидел. Кровь, которая делала его грязным. Кровь, которая заслуживала быть пролитой. «Кайзер. Я люблю тебя. Это моя последняя мысль. Моя последняя молитва. Я посвящаю эту кровь тебе. Я посвящаю эту смерть тебе. Может быть, когда я умру, ты наконец-то посмотришь на меня. Может быть, ты поймешь, что я любил тебя сильнее всех. Сильнее, чем кто-либо когда-либо тебя полюбит. Сильнее, чем ты сможешь себе представить. Сильнее, чем жизнь». Он надавил. Лезвие вошло глубоко — глубже, чем он когда-либо осмеливался. Кожа разошлась, как переспелый фрукт. Кровь хлынула сразу — не тонкой струйкой, а потоком, горячим, алым, почти черным в тусклом свете лампы. Она текла по запястью, по пальцам, капала на пол — кап, кап, кап, — и звук падающих капель был похож на тиканье часов, отсчитывающих последние секунды. Но этого было мало. «Еще. Еще. Ты грязный. Ты должен очиститься полностью. Он сказал, что ты грязный. Он сказал... он...» Он полоснул второе запястье. Потом — предплечье. Потом — бедро, там, где уже были старые шрамы, белые нити на бледной коже. Лезвие скользило по телу, оставляя алые росчерки, как кисть художника оставляет мазки на холсте. И каждый порез был молитвой. Каждая капля крови — подношением. «Это тебе. Это все тебе. Возьми мою кровь. Возьми мою боль. Возьми мою жизнь. Я отдаю ее тебе добровольно. С радостью. С благодарностью. За то, что ты был в моей жизни. За то, что ты позволил мне быть рядом. За каждое слово — даже жестокое. За каждый взгляд — даже равнодушный. Спасибо. Спасибо. Спасибо». Крови было много. Слишком много. Она растекалась по полу лужей — алой, блестящей, отражающей свет лампы. Она пропитывала ковер. Она текла по швам между плитками. Она была повсюду. И вместе с ней из Несса уходила жизнь — медленно, ритмично, с каждым ударом сердца. «Я умираю. Это происходит. Это правда происходит. Я умираю, и это... это не страшно. Это спокойно. Это как засыпать после очень долгого, очень тяжелого дня. Только я не проснусь. И это хорошо. Это правильно. Я больше не буду страдать. Я больше не буду голодать. Я больше не буду резать себя. Я больше не буду любить его так, что это разрывает меня на части. Я наконец-то освобожусь». Он попытался встать. Ноги не держали. Он рухнул обратно на пол — в собственную кровь, теплую и липкую. Перед глазами все плыло. Комната вращалась. Лампочка на потолке то расплывалась в мутное пятно, то снова становилась четкой. И тут — сквозь пелену, сквозь шум в ушах, сквозь приближающуюся темноту — пришла мысль. Острая. Ясная. Как молния. «Я хочу увидеть его. В последний раз. Перед тем как уйти. Я хочу увидеть его лицо. Его глаза. Его... Я не могу умереть здесь, в пустой комнате, как собака. Я должен умереть рядом с ним. У его двери. Чтобы он знал. Чтобы он видел. Чтобы он... понял». Он пополз. Оставляя за собой алый след. Цепляясь окровавленными пальцами за пол, за стены, за дверные косяки. Каждый сантиметр давался с боем. Сердце колотилось все медленнее, все тише. Кровь все текла и текла — он чувствовал, как она вытекает из него, как тепло покидает тело, как конечности становятся чужими, ватными, безжизненными. Коридор был бесконечным. Лампы гудели над головой. Где-то далеко слышались голоса — чужие, живые, не имеющие к нему никакого отношения. Он полз. Метр за метром. Сантиметр за сантиметром. Кровавый след тянулся за ним, как шлейф, как подпись, как последнее послание миру: «Я был здесь. Я любил. Я умер». «Кайзер. Кайзер. Кайзер. Я ползу к тебе. Подожди меня. Пожалуйста, подожди. Я уже скоро. Я уже почти...» Вот его дверь. Вот табличка с именем — золотые буквы на черном фоне. Michael Kaiser. Самое красивое имя в мире. Самое любимое. Самое... Он дотянулся до двери. Постучал — слабо, едва слышно. Пальцы оставили кровавый отпечаток на белой краске. Тишина. Шаги. Дверь открылась. Кайзер стоял на пороге. Он уже переоделся — дорогой черный свитер, светлые волосы собраны в небрежный хвост, на губах та самая ленивая полуулыбка, которая снилась Нессу каждую ночь. Но сейчас он не улыбался. Он смотрел вниз — на скорченное у его ног существо, залитое кровью, дрожащее, с синеющими губами и стекленеющими глазами. И в его глазах не было ничего. Вообще ничего. Даже отвращения. Даже скуки. Абсолютный ноль. — Какого черта? — голос Кайзера звучал раздраженно. Не испуганно. Не взволнованно. Раздраженно. Несс поднял голову. Это далось ему с невероятным трудом — шея не слушалась, мышцы отказывались работать. Но он поднял. Он посмотрел на Кайзера — снизу вверх, как всегда, как всю свою жизнь, — и попытался улыбнуться. Губы не слушались. Улыбка вышла кривой, страшной, с кровавыми разводами на зубах. — Я... я хотел... увидеть тебя... — каждое слово давалось с боем. Воздуха не хватало. Грудь хрипела. Вместо слов почти выходил только свист. — В последний раз... можно?.. Пожалуйста... Кайзер склонил голову набок. Рассматривал его — безжалостно, холодно, как рассматривают раздавленное на асфальте насекомое. В его синих глазах не мелькнуло ни тени сочувствия, ни проблеска жалости, ни искры человеческого тепла. Только холод. Только пустота. Только легкое, брезгливое раздражение. — Фу, — произнес он. — Ты испачкал мне дверь. Несс моргнул. Медленно. Очень медленно. Слезы текли по его щекам — последние слезы в его жизни, — смешиваясь с кровью на губах. — Прости... — прошептал он. — Я не хотел... я просто... я люблю тебя... я всегда тебя любил... я... Из кармана Кайзера донесся звонок телефона. Тот вытащил его — небрежно, даже не глядя на умирающего у его ног, — и прочитал сообщение. Его лицо озарилось улыбкой — не той, холодной и насмешливой, которую Несс видел всегда, а другой. Живой. Настоящей. — Наконец-то, — пробормотал он. — Исаги согласился поужинать со мной. Несс услышал эти слова. Они проникли в его гаснущее сознание, как последний гвоздь в крышку гроба. Не просто убивающий. Запечатывающий навечно. «Исаги. Опять Исаги. Даже сейчас. Даже в последний момент моей жизни. Он думает о нем. Он улыбается ему. Он идет к нему. А я... я просто пятно на двери. Кровавое пятно, которое нужно отмыть». Кайзер перешагнул через него — легко, как через мусор, как через лужу на асфальте, — и пошел по коридору. Его шаги звучали все тише и тише. Удалялись. Исчезали. А Несс остался. Он лежал на холодном полу, в луже собственной крови, и смотрел в потолок. Слезы текли по вискам, капали в уши, смешивались с кровью. Он больше не чувствовал тела. Не чувствовал холода. Не чувствовал боли. Только бесконечную, всепоглощающую пустоту. «Он ушел. Он перешагнул через меня. Он сказал "фу". Он пошел ужинать с Исаги. Я умираю, а он идет ужинать. Я любил его больше жизни, а он даже не обернулся. Даже не обернулся...» Перед глазами поплыли картинки — обрывки воспоминаний, бессвязные, хаотичные. Первая встреча. Прожекторы. Его лицо. Его голос. «Ты высох. Мне нравится». Подсобка. Запах резины. «Ты просто дырка». Лазарет. Капельница. «Таким ты мне нравился больше». И последнее — дверь, закрывающаяся перед лицом, и голос: «Проваливай». «Я провалился. Я сделал все, что ты сказал. Я провалился на самое дно. На самое...» Он попытался вдохнуть. Воздух не шел. Грудь сдавило. Сердце — его измученное, истощенное, сломленное сердце, которое билось только ради одного человека, — замедлялось. Удары становились все тише, все реже, все дальше друг от друга. «Кайзер... Кайзер... Кай... зер...» Последняя мысль. Последнее слово. Последний выдох. Темнота. **** Его нашли через два часа. Уборщик — пожилой мужчина с уставшим лицом, повидавший в этой тюрьме всякое, но не такое. Не такое. Он свернул в коридор с ведром и шваброй и увидел следы. Сначала подумал — краска. Или сок. Или что-то разлили. Но следы были слишком темными. Слишком... красными. Он пошел по ним, как по дорожке из хлебных крошек. Кровавая дорожка вела от одной двери до другой — от комнаты Несса до комнаты Кайзера. И там, у порога, лежал он. Свернувшись в позе эмбриона. Окровавленный. Бледный, как фарфор. С открытыми глазами, устремленными в потолок. С застывшей на губах улыбкой — не страшной, не мучительной, а странно умиротворенной. Почти счастливой. Уборщик закричал. Поднялась тревога. Прибежали врачи. Но было поздно. Слишком поздно. Кровопотеря была критической. Сердце остановилось задолго до того, как кто-то вообще заметил, что что-то не так. В кармане его тренировочных штанов нашли браслет. Черный шнурок с серебряной розой. Его сжимали пальцы — окоченевшие, синие, но все еще держащие. Словно даже после смерти он не мог отпустить единственное, что связывало его с Ним. **** Кайзер узнал об этом на следующее утро. Он вернулся с завтрака — неспешного, приятного, с хорошим кофе и свежим круассаном, — и столкнулся в коридоре с тренером. Тот был бледен. Его руки дрожали. Он сказал что-то — коротко, сбивчиво, — о «трагическом инциденте», о «потере члена команды», о «расследовании». Кайзер выслушал. Молча. Без эмоций. — Несс? — переспросил он, будто припоминая смутно знакомое имя. — А, этот. Ну, бывает. И пошел дальше. В его голове уже крутились совсем другие мысли. О новом матче. О тактике. О планах на вечер. И об Исаги. Конечно же, об Исаги — о том, как тот смотрел на него вчера за ужином, как хмурился, как огрызался, как отказался от десерта. Об Исаги, который все еще боролся. Который все еще был жив. Который все еще не сдался. А Несс... Несса больше не было. И это ничего не меняло. Абсолютно ничего. Только кровавое пятно на двери — его так и не отмыли до конца. Оно осталось на белой краске: темное, размытое, похожее по форме на лепесток розы. На протянутую в мольбе ладонь. На застывший крик. След человека, который любил слишком сильно. След человека, которого никто не любил в ответ. След, который со временем закрасят. Заштукатурят. Забудут. Как будто его никогда и не было.