Джеймс и Мери

— Кха! — судорожно выдохнул юноша, пробуждаясь ото сна. На лице ощущались прилипшие к нему мокрые волосы. Они холодили кожу и будто извивались при каждом вздохе. Но на это Джеймс обратит внимание чуть позже, ведь перед глазами всё ещё стоял сон... да и сон ли — уж больно всё живо ощущалось. Поджав к себе колени, юноша лёг на бок, возвращаясь воспоминаниями в начало сна...

***

— Дьявол, — воскликнул Энцо, как только они вышли из главных ворот поместья Борджиа. — Ты когда так орудовать мечом научился? — В прошлой жизни... — выдохнул Алессандро, чувствуя, как с каждым вздохом его силы подходят к концу — горячка боя отступала, уступая место смерти. Грудь жгло пламенем, а в голове истошно билась одна мысль: «Не хочу умирать». Как странно, в пылу сражения Алессандро осознавал, что ему недолго осталось, и был готов к этому, но стоило вывести друга и дать слабину... Он хотел презрительно усмехнуться и назвать себя трусом, но сил не было. — Давай... присядем, — с пересохшими губами сказал Алессандро, но вспомнил о ране Энцо. — Ненадолго, рану тебе перевязать. — Царапина, — отмахнулся флорентиец здоровой рукой, при этом выглядя не лучше друга — его лицо было бледным, а лоб покрывали крупные капли пота. — Хотя... давай. «Ну же!» — раздражённо прорычал про себя Алессандро, заставляя себя опуститься на скамью. Взявшись за свою рубаху, чтобы пустить ту на лоскуты, он понял, что сил не хватит — яд неумолимо тянул из него жизнь. — Держи, — сказал Алессандро, кое-как отвязав кошель и положив тот на колени друга. — На лекаря и... вино. Как и... обещал. — Решил... — шутливо толкнул друга Энцо, но Алессандро не остановился, а продолжил падение. — Эй! Кривясь от боли, Энцо схватил его и рывком потянул на себя, принимая в объятия. Кошель звонко упал на камень. — Дружище, ты чего?! — лишь сейчас флорентиец заметил выступившие вены на лбу друга и его промокшую насквозь рубаху. — Много не пей... — Алессандро блаженно расплылся в улыбке. — А мне пора... яд... Глаза графа закрылись, а вместе с ним наступила и тьма. Последним, что услышал Алессандро, было: — Покойся с миром... Но на этом сон не закончился — лишь поменялся. Джеймсу приснилась и другая жизнь, жизнь экзорциста Люциана. И юноша точно знал, что флорентийский посол, что экзорцист — это он. *** С того сна прошёл добрый десяток лет. Шёл 1863 год. Капитан Джеймс Локхарт, офицер армии Конфедерации, не знал покоя ни на поле боя, ни в редкие часы затишья. Кровавая бойня между Севером и Югом выжигала американские земли, но в груди Джеймса полыхала война куда более страшная. Каждую ночь, засыпая под грохот далёкой канонады в палатке или прямо на сырой траве, он проваливался в один и тот же безумный кошмар. Ему снились две разные женщины, две разные эпохи, но с одними и теми же глазами, и… запахом. В одних снах он видел сухие ветви маслины, едкий чёрный дым костра и смуглую деревенскую девчонку по имени Катерина, которая смотрела на него с жалостью и тоской, после чего перед его глазами нависал кузнечный молот. В других — роскошные мраморные залы Ватикана, золотые кудри, серебряный кубок с ядом и золотоволосую Лукрецию Борджиа. А также то, как именно он умирал от её яда. Джеймс просыпался в холодном поту, судорожно хватаясь за ворот холодного офицерского мундира Конфедерации. Сердце в груди ныло, но помимо ужаса оно разрывалось от тоски по той, с кем его жизнь сталкивает уже не первый раз… и не последний — он это знал. Также знал, что его душа, когда-то звавшаяся Люцианом и Алессандро, была проклята. Ведь, не будь его, всё бы было иначе, и ни экзорцист, ни флорентийский барон так бы и не встретили свою любимую, впрочем, как и столь скорую смерть. Сейчас его полк стоял лагерем в Вирджинии, неподалёку от старого разрушенного моста. Джеймс сидел у догорающего костра, чистил свой верный револьвер «Кольт» и устало всматривался в ночную темень. Запах оружейного масла, казалось, уже въелся в пальцы и ощущался даже в тех снах. Но осечку в самый неподходящий момент Джеймс просто не мог себе позволить, поэтому исправно следил за своим оружием, как и заставлял это делать своих подчинённых. На его плечах висел серый суконный мундир с позолоченными пуговицами. Всего пару месяцев назад Джеймс притворно возмущался, что тот жмёт ему в плечах… жал. В животе требовательно что-то буркнуло, после чего там всё болезненно сжалось, будто ища хоть кроху еды. Но её не было. Но Джеймс напрочь забыл и уже до тошноты приевшемуся запаху оружейного масла, и боли в животе, когда в очередной раз ощутил на своём прохладный ветерок. А вместе с ним и полынь с ладаном — её аромат. Время встречи неумолимо близилось, но чем она закончится в этот раз, Джеймс не хотел и думать. Конфедерация стремительно и безвозвратно проигрывала эту войну. 1865 год душил Юг в тисках. Позади остался сожжённый Ричмонд, припасы иссякли, а порох был на вес золота. Капитан Джеймс Локхарт видел, как его полк превращается в стаю оборванных, голодных и озлобленных волков. Все понимали: пощады от янки не будет. Как только их поймают северяне, серые мундиры конфедератов превратятся в мишени для расстрельных команд или в живые украшения на виселицах. Хоть и со злобой, но солдаты выполняли приказы Локхарта чистить оружие после каждой стычки и нести ночные дежурства — жить хотели все. Но когда смерть каждый день спит с тобой под боком, обостряются и другие желания… Лагерь отряда Локхарта стоял в лесистой низине, укрытой густым туманом. В паре миль отсюда, на холме, высилось богатое плантаторское поместье, которое чудом обошла стороной война. — К поместью не приближаться, продолжать прятаться в лесу, — скомандовал Локхарт, когда только заметил плотоядные взгляды своих подчинённых, обращённых в сторону постройки. Логика была проста: где дом, там и кровать с погребом, а где есть кровать и погреб, возможно, будет и что выпить, и с кем ночь скоротать. — Нам всё равно крышка, капитан, — прохрипел сержант, лихорадочно поглаживая затвор винтовки. — Янки будут здесь к рассвету. Давайте хоть напоследок поживём как люди. В том поместье есть вино, серебро и тёплые бабские постели. Повеселимся напоследок, перед тем как примерить пеньковый галстук! Толпа солдат глухо и одобрительно зарычала. В их глазах зажёгся тот самый мародёрский, страшный огонёк. Джеймс Локхарт медленно поправил на плечах съехавший мундир. Его леденящие голубые глаза тускло блеснули в полумраке, отчего пару подчинённых съёжились. Хоть ночами его по-прежнему душили призраки Катерины и Лукреции Борджиа, и эта вековая боль в груди сейчас звенела набатом, хоть он и сам, как его солдаты, был истощён, но он всё ещё хранил в себе человечность. Это знали и солдаты, поэтому резкая боль в затылке для Джеймса не оказалась чем-то неожиданным. Как только боль пронзила голову, в глазах потемнело, а чувства, вместе с сознанием, окунулись в темноту… Огромный белый дом с колоннами в стиле греческого возрождения казался призраком среди вековых дубов, укутанных испанским мхом. Солдаты Локхарта, не таясь, с дикими криками и гиканьем выбили тяжёлые дубовые двери прикладами и ворвались внутрь, круша дорогую мебель, разбивая зеркала и вытаскивая из погребов бутылки с коллекционным вином. Поместье погрузилось в хаос и крики перепуганных слуг... *** «Люциан... Алессандро...», — звал кто-то Локхарта в темноте. Вслед за знакомым женским голосом пришла и головная боль, а за ней — пробуждение. — Х-ха-а... — протянул он, держась за голову. — Всех на плаху... или к стенке. Скинув с себя чей-то китель, которым его заботливо укрыли, Джеймс изо всех сил помчался к поместью. Ноги слушались плохо, в горле стоял ком, но сердце, бьющее набатом, нельзя было обмануть — его ведьма была там...

***

Чем ближе было поместье, тем громче слышался радостный вой его солдат: они улюлюкали, свистели и смеялись. Затем Локхарт услышал женский вскрик — надрывный, отчаянный, солёный. Раздался грохот стекла и голос затих, а возгласы солдат лишь усилились. — Ублюдки... — выплюнул Джеймс, надеясь, что это была не она... только бы не она. Ещё немного, и он будет в поместье. Во рту отчётливо ощущался вкус крови, ноги горели, а рубаху можно было выжимать от пота. Но Локхарт успел. Увидев ту, что была выкинута из окна, Джеймс облегчённо вздохнул, с силой сжимая челюсти. Около главного хода лежало тело старухи. Видимо, хозяйки поместья, что попыталась унять оголодавших солдат. Но долго размышлять над тем, из-за чего именно её выкинули из окна, ему не дали. Воздух разрезал женский крик: — Не-е-ет! Три девушки выбежали из соседнего здания и побежали к мёртвой женщине. Они были разного возраста, самой младшей из них на вид и двенадцати нельзя было дать. Но внимание Локхарта было приковано лишь к одной из них. — Бабушка-а-а... — звала навзрыд младшая, упав на колени возле тела. — О-о-о! — раздался радостный возглас одного из солдат у входной двери. — А вот и девки! Моя младшенькая! Командир?.. Локхарт был замечен не сразу, но это было последним, что увидел тот солдат. Прогремел выстрел, и тело неудавшегося насильника глухо упало в коридор поместья. — Хотите жить — бегите! — рявкнул Джеймс в сторону притихших девушек. — Ну! Дальше он не стал смотреть, послушают его или нет. Встав напротив двери и сжав покрепче кольт, Локхарт стал ждать. Если подчинённых не остановил его приказ тогда, то чего ждать от них, добравшихся до алкоголя и женщин. В груди всё горело от недавней беготни по лесу, на губы так и наползала ироничная улыбка, а перед глазами стояла она — одна из тех девушек — Катерина. Судьба сыграла злую шутку — девушка была похожа на ту-себя из первой жизни: те же смоляные волосы, те же глаза. И запах... Солдаты один за одним стали подбегать к входу с винтовками наперевес, так и застывая в удивлении, видя своего командира. Каждый из них готов был поклясться, что в этот момент командир со своим кольтом в руках был страшнее любой вооружённой группы янки. Его ледяные глаза доставали до самой души... — Ещё шаг, и вы последуете вслед за своим товарищем! — Джеймс не стал кричать. В наступившей тишине это было без надобности. А внутри же сердце рвалось наружу: он нашёл её, нашёл Катарину! И так легко отпускает, жертвуя собой. Но лучше уж так, чем на его глазах истязают не только её, но и других её сестёр. Рукоять кольта горела под его ладонью, но хватку Локхарт ослаблять не собирался, лишь удобнее перехватил, когда за спиной послышались звуки убегающих девушек. Но убежали не все. Из-за спины донёсся знакомый запах полыни. — Люциан? Всё внутри замерло, а по спине пробежал табун ледяных мурашек — она вспомнила его! Глаза предательски защипало. — Беги... — сквозь ком в горле прохрипел Джеймс. — Беги, прошу тебя. Он видел, как палец одного из солдат медленно ложится на спусковой крючок. Локхарт знал, что нужно было выстрелить первым, но палец не слушался — всё тело онемело. — Нет... — тонкие руки обхватили его талию. — В этот раз — ни за!.. Прогремел выстрел, грудь обожгло огнём, а позади послышался её вскрик... Они так и упали: она из последних сил прижималась к нему, а он — просто держал её за ладонь. Огонь так и продолжал расползаться от груди, заставляя забыть обо всём, даже о той, кого Джеймс так хотел увидеть. Всё изменилось, когда на его шею упало что-то горячее и мокрое — слеза. — В этот раз... я тебя... не брошу, — прошептала она на ухо Джеймсу. А он... он впервые за все свои жизни заплакал. В этих слезах была вся горечь оттого, что так и не случилось... и никогда не случится. Не с ними. — Я… люблю тебя, — прошептал Джеймс, чувствуя, как уплывает сознание. — Знаю, — ответил ему столь родной и знакомый голос. — И я… Кровь из-под них неспешно, словно насмехаясь над чем-то, растекалась по земле. Кровь ведьмы и экзорциста, флорентийского посла и папской дочери, офицера и простой дочери местной хозяйки поместья, всё это стало одним, смешалось. Сперва упала его слеза, а потом — её. Проклятие вновь дало осечку, что в тот раз, когда Алессандро не убил Лукрецию в отместку за яд, что в этот. Сила, более древняя любого заклятия, вмешалась в ход маятника их душ…