Алексей и Екатерина

К 1944 году гвардии старшему лейтенанту Алексею Романову исполнилось всего двадцать три, но война успела выжечь в его душе всё живое. Он ушёл на фронт совсем пацаном, едва девятнадцатилетним курсантом, которого ускоренным выпуском бросили прямо в пекло — передовой катастрофически требовались командиры. Теперь Лёха Романов командовал взводом полковой разведки. За его плечами остались Сталинград, Курская дуга и форсирование Днепра. На выцветшей, пахнущей порохом и окопной сыростью гимнастёрке тускло поблёскивала медаль «За отвагу» — самая честная и уважаемая среди окопных солдат. Тело Алексея было иссечено осколками: три тяжёлых ранения, после которых врачи в госпиталях каждый раз удивлённо качали головами — выкарабкался, отчаянный. Война забрала у него всё, ради чего стоило возвращаться назад. Отец погиб под Смоленском ещё в сорок первом, младший брат сгорел в танке под Прохоровкой. Смерть ходила за ним по пятам, но он не боялся её. Наоборот, он искал её в каждой ночной вылазке, в каждом броске за «языком» через линию фронта. Молодого разведчика были не немецкие пулемёты и не минные поля — душили сны. В редкие часы затишья, проваливаясь в тяжёлый, тревожный сон на дне сырого окопа или в полуразрушенном блиндаже, Алексей видел чужие, безумные миры. Ему снился удушливый чёрный дым средневекового костра, сухие ветви маслины у ног и смуглая девчонка Катерина, сгорающая с криком обиды. Снились роскошные, залитые вином и кровью мраморные залы Ватикана, золотоволосая Лукреция Борджиа и холодный кинжал, пронзающий её сердце. К сорок четвёртому году, умываясь ледяной водой из разбитых снарядами луж, Алексей окончательно вспомнил всё. Он знал, что его душа когда-то звалась Люцианом и Алессандро, знал: на этой страшной, великой войне он обязательно встретит её снова. Проклятие не оставит их в покое, маятник перерождений уже запущен, и где-то среди выжженных белорусских лесов или разрушенных европейских городов его тёмноглазая ведьма ждёт своего часа. На фронте каждый спасался от сумасшествия как мог. Кто-то пил трофейный спирт, кто-то безостановочно курил махорку, а гвардии старший лейтенант Алексей Романович находил спасение в рисовании. В его полевой сумке-планшете рядом с топографическими картами, компасом и донесениями лежал старый, пожелтевший блокнот. Туда он огрызком карандаша, а иногда и угольком из костра, заносил свои ночные видения. В этой жизни Алексей не злился на неё. Озлобленность Люциана и яростная одержимость Алессандро перегорели в огне Великой Отечественной, оставив после себя лишь тихую, звенящую тоску. Он безумно скучал по ней. Алексей рисовал её. Снова и снова, на обрывках немецких листовок, на обратной стороне бланков приказов, в сырых землянках под глухой стук вражеской артиллерии. На одних страницах она представала жгучей брюнеткой, дикой деревенской девчонкой Катериной с растрёпанными кудрями и дерзкой улыбкой. На других — утончённой дочерью Папы Римского Лукрецией Борджиа, в тяжёлом парчовом платье, с холодным, царственным взглядом и золотыми волосами. На третьих — упрямой американской мисс с «Дерринджером» в руках, чьё лицо скрывал пороховой дым. Лица и эпохи менялись под его карандашом, но глаза всегда оставались неизменными — огромными, тёмными, бездонными омутами, которые смотрели на него с пожелтевшей бумаги. Бойцы его взвода разведки знали об этом увлечении командира. Мужики, прошедшие огонь и воду, не смеялись. На фронте к таким вещам относились с суеверным почтением. Сержант как-то заглянул через плечо лейтенанта и тихо спросил: «Красивая девка, товарищ старший лейтенант. Ждёт дома-то?» Алексей лишь криво улыбнулся, пряча блокнот в планшет: «Ждёт, Серёжа. Всю жизнь ждёт». В августе сорок четвёртого их полк вёл тяжёлые наступательные бои в Западной Белоруссии. Взвод Романова получил задание: пройти вглубь лесного массива, занять скрытое наблюдение за шоссе и по возможности взять «языка» из отступающих немецких колонн. Ночью, пробираясь сквозь топкие болота и густые заросли, разведчики вышли к старой заброшенной усадьбе польских панов, стоявшей на отшибе. Вокруг висел густой туман, пахнущий сыростью и гарью. Кольцо проклятия «Кровавого обмена» снова начало сужаться. Алексей затянул ремень автомата ППШ на груди, чувствуя, как серебряное кольцо на пальце обжигает кожу холодом. Она была где-то здесь. Очередное наступление началось на рассвете. Земля содрогалась от оглушительного рёва советской артиллерии, небо заволокло едким пороховым дымом, а взвод разведки Лёхи Романова шёл в авангарде полка. Они прорывали немецкую оборону, вгрызаясь в каждую траншею. Всё случилось в одно мгновение. Короткий, сухой хлопок под сапогом — противопехотная мина. Вспышка боли ослепила Алексея, ударная волна швырнула его на израненную осколками землю. Бой не остановился, он ушёл дальше вперёд, оставляя лейтенанта позади. Грохот орудий и крики солдат начали стремительно отдаляться, превращаясь в глухой, монотонный шум. Алексей лежал на спине, глядя в серое, затянутое дымом небо. «Неужели всё?..» — отрешённо подумал он, чувствуя, как сознание медленно уплывает в привычную темную бездну небытия. Он уже не боялся смерти, он лишь жалел, что так и не успел дорисовать её портрет в своём полевом блокноте. Но проклятие «Кровавого обмена» не собиралось отпускать его так просто. В сознание его вернул резкий, бьющий наповал запах нашатыря и спирта. Алексей судорожно вздохнул, закашлялся, а над самым его ухом раздался звонкий, отчаянный и невероятно требовательный женский голос: — Командир, не спать! Слышишь меня?! Живи, родной, не смей засыпать! Он открыл глаза, но зрение подводило — всё плыло и двоилось. Алексей почти не помнил, что происходило дальше. Реальность превратилась в обрывочные, смазанные кадры. Он помнил только бесконечное, бескрайнее ночное небо над головой, которое в его затухающем сознании казалось точь-в-точь такими же огромными, тёмными и бездонными, как глаза его Катерины. И ещё он помнил, как маленькая девчонка-санитарка, которая была ниже его чуть ли не на две головы, хрупкая и тонкая, из последних сил тащила его, огромного двадцатитрилетнего мужика, на себе с этого проклятого поля боя. Она хрипела от натуги, плакала, падала в грязь, но упрямо волокла его за лямки маскхалата, закрывая своим телом от редких разрывов немецких мин. Очнулся Алексей уже в тыловом госпитале [4]. Белые оштукатуренные стены, ровный стук ходиков на стене и чистые простыни, от которых пахло мылом, а не пороховой гарью. Голова гудела, тело налилось свинцовой тяжестью, но самое главное — левая нога была на месте, хоть и закована в глухой гипс. Кости раздробило осколками, но хирурги совершили чудо и смогли собрать её заново. Восстановление затянулось на долгие, изнурительные месяцы. Дни тянулись серой полосой: уколы, перевязки, глухая боль в суставах и первые, мучительные попытки встать на костыли. Но сильнее ранений Алексея мучила неизвестность. В его памяти намертво выжглось то бесконечное ночное небо, безумный запах нашатыря и хрип девчонки, которая на своих плечах волокла его через перепаханное минами поле. Это была она. Сердце, нывшее от вековой боли, не могло ошибиться. Лёха изводил расспросами каждую медсестру и раненых бойцов из своего полка, которых подселяли в палату. Спустя два месяца ему наконец удалось разузнать хоть что-то. Пожилой санитар из их батальона, приехавший в госпиталь за медикаментами, заглянул проведать лейтенанта. Мужчина присел на край койки, скрутил козью ножку из махорки и, вздохнув, ответил на немой вопрос командира: — Да кто ж тебя вытащил-то, Лёх? Санинструктор наша батальонная. Совсем девчоночка, из добровольцев. Семнадцать ей едва исполнилось, кажется. Катюшей кличут. Свердловская она или из-под Перми, бог её знает. Как бой ушёл, она по воронкам три часа ползала, пока тебя, кабана такого, на плащ-палатке не дотащила до санвзвода. Сама в кровь ладони ободрала. Катюша. У Алексея внутри всё замерло, а по спине пробежал знакомый, пророческий мороз. Проклятие «Кровавого обмена» в этот раз вернуло ей её самое первое, исконное имя из пятнадцатого века. Катерина. Катька. Катюша. Больше санитар ничего не знал. Сразу после того боя их дивизию перебросили на другой участок фронта, в самую гущу наступления, и связь потерялась. Алексей остался один в госпитальной палате, судорожно сжимая в кармане больничной пижамы свой потрёпанный полевой блокнот. Он открыл чистую страницу и дрожащими пальцами, огрызком карандаша начал набрасывать новый портрет. Маленькая, хрупкая девчонка в огромной шинели не по размеру, с короткими чёрными кудрями из-под пилотки и глазами, в которых отражалось ночное небо войны. Он знал только её имя. Она была где-то там, на передовой, под пулями и снарядами, спасая чужие жизни, пока он валялся на чистых госпитальных простынях. И Алексей дал себе клятву: как только он встанет на ноги, он пройдёт всю эту проклятую войну до самого Берлина, перевернёт каждый блиндаж и каждый окоп, но найдёт свою Катюшу. Наконец комиссия была пройдена, костыли отброшены, и Алексей на попутной трёхтонке вернулся в расположение своего полка [6]. Лето сорок четвёртого полыхало вовсю. Армия стремительно продвигалась на запад, освобождая сожжённые белорусские деревни. Где-то посреди дороги Алексей приказал водителю притормозить у обочины. На окраине огромного, не тронутого снарядами поля он, как дурак, набросился на дикие ромашки. Рвал их быстро, охапкой, судорожно сжимая жёсткие стебли в пальцах. И только когда грузовик снова запылил по просёлку, лейтенанта накрыло. Он сидел в кузове, прижимая к выцветшей гимнастёрке этот дурацкий белый букет, и в голове закрутился дикий вихрь из «а вдруг». А вдруг её уже нет в живых? На фронте санинструкторы гибли быстрее всех. А вдруг это была не она, и его вековая память просто сыграла с ним злую шутку от потери крови? А вдруг её комиссовали по ранению? Он шёл от штаба полка к расположению санитарного взвода весь на иголках, бледный, чувствуя, как шрамы на ноге ноют от сумасшедшего напряжения. Серебряное кольцо на пальце казалось раскалённым. Медики обосновались на краю уцелевшей деревеньки, в приземистой бревенчатой хате. Возле крыльца Алексея едва не прогнали взашей, даже не посмотрев, что перед ними гвардии старший лейтенант и командир разведчиков с медалью на груди. Из дверей выскочила пожилая, заезженная фронтовым адом старшина медслужбы. Заметив в руках офицера ромашки, она всплеснула руками и рявкнула на всю улицу: — Да что ж вы заладили-то все! Снова к Катерине со своими вениками?! Оглоеды прифронтовые! Лучше бы пожрать чего девке принесли — тушёнки или сахара! Цветами сыт не будешь, у неё от ваших лютиков уже места в кубрике нет! Иди отсюда, лейтенант, не майся дурью! Нам щас опять наступление обещают, а её ладони ещё с прошлого раза не зажили. Ещё таскай потом вас, таких здоровых бугаёв, по воронкам! Слова старшины ударили Алексея под дых, но принесли дикое, сумасшедшее облегчение. Жива! Она жива, ходит по этой земле, и её снова зовут Катериной, к которой со всей дивизии бегают ухажёры. И ладони её — те самые ладони, которыми она тащила его по грязи — до сих пор болят. Алексей не ушёл. Он упрямо перехватил букет поудобнее, расправил плечи и, проигнорировав ворчание старшины, шагнул на крыльцо хаты. Дверь тихо скрипнула, и он переступил порог. Внутри пахло сухими травами, дёгтем и чистыми бинтами. У окна, спиной к нему, стояла маленькая фигурка в полинявшей, ушитой по фигуре гимнастёрке. Она аккуратно сматывала чистые марлевые полосы в тугие рулоны. Из-под форменной пилотки выбивались те самые, коротко стриженные угольно-чёрные кудри. — Ну кто там ещё? — не поворачивая головы, устало и немного сердито спросила она. Голос был точь-в-точь как во сне. — Я же сказала, у меня перевязочный материал не готов… — Алексей я… — глухо произнёс он, и собственный голос показался ему чужим, надтреснутым. — Вы… ты… меня с поля боя вынесла. Два месяца назад, под Радзивиллами. Девчонка резко замерла. Марлевый рулон выпал из её рук и покатился по дощатому полу, разматывая белую ленту. Она медленно, почти нехотя повернулась к нему. На Алексея уставилось бледное, осунувшееся от вечного недосыпа девичье личико. Огромные, тёмные, бездонные глаза — те самые, из-за которых его сердце веками выло от боли, — испуганно и недоверчиво расширились. В этой жизни она действительно была совсем девчонкой. Тонкая шея, гимнастёрка сидит мешком, а на маленьких ладонях, которые она инстинктивно прижала к груди, белели свежие шрамы от верёвок плащ-палатки. Катюша смотрела на этого высокого, статного лейтенанта Конфеде... нет, разведчика Красной Армии, и внутри её спящей души что-то оглушительно хрустнуло. Она ничего не помнила. Ни средневекового костра, ни кубка с отравленным вином в Риме, ни выстрела, забравшего две жизни. Но когда её взгляд встретился с его прозрачными, леденящими голубыми глазами, по её спине пробежал яростный, обжигающий мороз. В груди сладко и одновременно страшно заныло, словно старая, вековая рана внезапно напомнила о себе. Ей показалось, что она знает эти глаза целую вечность. Что она уже тонула в них, любила их и… ненавидела. — Лейтенант Романов… — тихо, почти шёпотом выдохнула она, и на её бледных щеках впервые за день проступил слабый, нежный румянец. — Тот самый, «не спать, командир»? Живой… Хирурги говорили, не выкарабкаешься. Ногу-то спасли? Алексей сделал шаг вперёд, бережно, словно хрустальную вазу, протягивая ей охапку дурацких полевых ромашек. Его руки крупно дрожали. — Спасли, Катюша. Всё спасли, — хрипло ответил он, глядя на неё сверху вниз с такой безграничной, выстраданной веками нежностью, что у девчонки перехватило дыхание. — Благодаря тебе. Я обещал, что найду. Катюша неуверенно приняла букет, утыкаясь носом в белые лепестки, чтобы скрыть подступившие к глазам слёзы. Запах ромашек смешался с запахом хлорки и пороховой гари, висевшим в хате. Она подняла на него свои огромные тёмные омуты, и в их глубине, вопреки военному уставу и суровому сорок четвёртому году, снова робко и весело замелькали те самые озорные чертенята из XV века. Маятник «Кровавого обмена» провернулся на новый виток, но в этой жизни они впервые встретились не как враги, а как спаситель и спасённый. Алексей действительно стал ходить к ней каждый вечер. Как только выдавалась свободная минута между выездами на передовую и составлением отчётов в штабе, Лёха хватал свой планшет и шёл к санинструкторам. Иногда он приносил ей банку дефицитного сгущённого молока, иногда — кусок сахара, выменянный у интендантов на трофейную зажигалку. Они часами сидели на завалинке заброшенной хаты или тихо гуляли по раскисшим прифронтовым дорогам, разговаривая обо всём на свете. Катюша смеялась, закидывая голову назад, и в её тёмных глазах Лёха видел спасение от всех ужасов, что творились вокруг. Но бойцы его разведвзвода этого увлечения командира не одобряли. Мужики, прошедшие с Романовым от самой Курской дуги, хмурились и шушукались по углам землянках. Они ведь помнили, как лейтенант каждую свободную секунду дрожащими руками угольком рисовал в блокноте свою далёкую девушку. Ту самую, утончённую, царственную, с огромными глазами, по которой он так отчаянно и молча тосковал. А теперь что? Забыл свою любовь ради первой встречной девчонки-санитарки из медсанбата? Окопное братство не прощало предательства памяти, пусть даже и на войне. В один из тёплых августовских вечеров, когда Алексей и Катюша медленно шли по тропинке вдоль опушки леса, возвращаясь к расположению части, их дорожка пересеклась с разведчиками. Навстречу командиру шагала группа его бойцов во главе с угрюмым сержантом Серёжей — тем самым, что когда-то заглядывал в его планшет. Мужики остановились, преграждая путь. Сержант, упрямо глядя лейтенанту прямо в лицо, не выдержал и окликнул его: — Товарищ старший лейтенант! Разрешите обратиться? Голос Серёжи был полон глухой обиды за ту, «настоящую» девушку с рисунков. Катюша от неожиданности вздрогнула и тоже обернулась вместе с Алексеем, удивлённо и робко посмотрев на суровых, заросших щетиной фронтовых работяг. И тут вся группа разведчиков как по команде заткнулась. Воздух словно застыл. Сержант открыл было рот, чтобы высказать командиру всё, что думает взвод про его интрижку, но слова застряли у него в горле. Мужики переглянулись, их глаза округлились, а у кого-то из бойцов сзади даже махорочная самокрутка выпала из пальцев прямо в пыль. Они смотрели на хрупкую девчонку в ушитой гимнастёрке и не верили собственным глазам. Чернявая копна коротких кудрей, смуглое лицо и эти огромные, бездонные, пронзительные тёмные глаза. Ошибки быть не могло. Перед ними стояла та самая девица с пожелтевших страниц лейтенантского блокнота. Та самая, которую он рисовал в американском мундире, в старинных европейских платьях и с костром у ног. Она просто сошла с рисунков и очутилась здесь, в белорусском лесу, с санитарной сумкой через плечо. — Здравия желаем, товарищ старший лейтенант… — растерянно, тихим шёпотом выдавил сержант Серёжа, судорожно стягивая с головы пилотку и не сводя ошарашенного взгляда с Катюши. Разведчики молча попятились назад, расступаясь и освобождая им дорогу. Они больше не сомневались в своём командире. Они поняли, что Лёха Романов не предавал свою любовь — он действительно искал её сквозь время, и война, вопреки всей логике, вернула её ему. Алексей провожал притихших разведчиков взглядом, чувствуя, как к горлу подступает липкий, леденящий страх. Паника, которой он не знал даже под немецкими танками, железными тисками сжала его грудь. Он до безумия боялся, что Катюша вспомнит их историю. Лёха судорожно сжал кулаки под полами своего маскхалата, мысленно, изо всех сил моля всех богов, в которых никогда не верил, чтобы этого не произошло. Пожалуйста, пусть её память спит. Пусть она остаётся этой невинной, чистой советской девчонкой-санинструктором, вытащившей его из ада. Алексей прекрасно помнил, чем заканчивались их прошлые жизни, стоило ей вернуть память. В Риме она отравила его, в Америке — пустила пулю в сердце. Но теперь он боялся не за свою шкуру. Он всем своим израненным сердцем понимал: если Катюша вспомнит XV век, костёр, предательство Люциана и кровь, её душа просто не вынесет этой страшной, грязной вековой ноши. Война и так ломала людей каждый день, и вешать на эту хрупкую девчонку проклятие «Кровавого обмена» было выше его сил. Катюша шла рядом, удивлённо переводя взгляд с командира на скрывшихся в тумане разведчиков. Она затеребила ремешок своей брезентовой санитарной сумки и тихо спросила: — Лёш… А чего это они так на меня уставились? Словно призрака увидели. Сержант твой аж побледнел весь. Я что, пуговицу на гимнастёрке не туда застегнула или лицо в саже? Алексей заставил себя остановиться. Он глубоко вдохнул тёплый августовский воздух, пахнущий сосновой хвоей и далёким пороховым дымом, и повернулся к ней. Его прозрачные, леденящие голубые глаза, обычно суровые и резкие, сейчас смотрели на неё с такой отчаянной, умоляющей нежностью, что Катюша невольно замерла. Он бережно взял её за маленькие, шершавые от работы ладони. Шрамы от лямок на её коже тускло белели в сумерках. — Не бери в голову, Катюш, — хрипло, но мягко ответил Алексей, силой загоняя свой страх глубоко внутрь. — Ребята просто… уморились на передовой. Чертовщина всякая чудится после ночных поисков. Ты для них — ангел-хранитель, который командира с того света вытащил. Вот и смотрят как на чудо. Катюша прищурилась, точь-в-точь как Лукреция в Ватикане и Катерина у колодца. На её бледных щеках снова проступил робкий румянец, а в глубине тёмных омутов опять заплясали те самые лукавые, озорные чертенята. Она поддалась его теплу, доверчиво прижимаясь к его плечу, и тихонько рассмеялась: — Скажешь тоже, командир… Чудо. Обычная я. Ладно, пошли, а то старшина меня точно расстреляет за опоздание. Алексей шёл следом, крепко держа её за руку и мысленно продолжая молиться. Завтра их полк должен был пойти на прорыв немецкой обороны у реки. Время этой четвёртой жизни стремительно неслось к финалу, и Алексей готов был принять на себя любой удар, любую пулю, лишь бы маятник смерти в этот раз пощадил его черноволосую Катюшу. Наступление началось внезапно, смяв все планы и графики. Небо над Белоруссией в одно мгновение раскололось от рёва сотен моторов — немецкая авиация, собрав последние силы, обрушила на передовые позиции полка яростный, уничтожающий авианалёт. Удар пришёлся прямо по расположению санитарного взвода и штаба. Земля вздыбилась чёрными гейзерами. Оглушительные взрывы фугасных бомб превращали бревенчатые хаты в щепки за доли секунды. Вокруг воцарился кромешный, огненный ад: кричали раненые, горели машины, а воздух стал багровым от поднявшейся пыли и гари. Алексей, находившийся в этот момент у штабного блиндажа, не думал о спасении. В его голове набатом стучало одно-единственная мысль: «Катя! Там же Катя!» Он рванулся наперерез разрывам, ломая раненую ногу и не обращая внимания на свист осколков. Мужчина добежал до перевязочного пункта в тот самый миг, когда хата медиков уже полыхала, а из дверей, кашляя от удушливого дыма, выбегали люди. Катюша была там. Она тащила на себе очередного раненого бойца, с трудом переставляя тонкие ноги. — Назад! В блиндаж! — заорал Алексей, перекрикивая сумасшедший рёв пикирующих «юнкерсов». Он подлетел к ней, подхватил раненого солдата одной рукой, а второй мёртвой хваткой вцепился в её шершавую ладонь. Они побежали к ближайшей глубокой воронке от крупного снаряда — единственному укрытию среди этого огненного поля. Они успели скатиться на дно перепаханной земли. Алексей швырнул раненого на дно, а сам в ту же секунду навалился сверху на Катюшу, закрывая её своим телом, своим серым маскхалатом и гвардейской грудью с медалью «За отвагу». Он прижал её к сырой, пахнущей порохом земле, пряча её чёрные кудри под своими ладонями. И в этот момент над самой их воронкой завыл падающий фугас. Время словно остановилось, растягивая последнюю секунду в вечность. Катюша, прижатая к его груди, вдруг замерла. Она подняла голову и посмотрела прямо в его прозрачные, леденящие голубые глаза. Проклятие «Кровавого обмена», почувствовав дыхание скорой смерти, в последний раз провернуло маятник памяти внутри её души. Вспышка предсмертного озарения пробила её разум. Она не испугалась. Напротив — её огромные, тёмные глаза внезапно расширились от колоссального, пронзительного осознания. Сквозь грохот Великой Отечественной войны она вдруг увидела всё: и костёр в XV веке, и растерзанный шёлк Ватикана, и дым американской усадьбы. Она вспомнила всё. И самое главное — она поняла, с какой безумной, чистой любовью этот парень защищал её всё это лето, упрямо моля богов, чтобы она никогда не узнала правду. Катюша не стала вырываться. Она лишь крепче обвила руками его шею, утыкаясь носом в его выцветшую гимнастёрку, и тихо, с безграничной нежностью прошептала ему прямо в губы: — Я всё помню, Люциан… Я люблю тебя. Алексей успел лишь судорожно выдохнуть, прижимая её к себе с такой силой, словно пытался слить их тела воедино. На его губах расцвела горькая, но самая счастливая улыбка в этой жизни. Боги не услышали его молитву, она вспомнила — но в этот раз маятник проклятия сломался. Они не убивали друг друга. Они погибали вместе, защищая и любя до самого последнего вздоха. Грянул оглушительный, ослепительный взрыв. Огромная фугасная бомба ударила точно в край их воронки. Земля и пламя поглотили их в одну микросекунду, обрывая их жизни одновременно, в одной точке, под рёв авианалёта сорок четвёртого года. Их кровь смешалась с белорусской землёй, а души, наконец-то свободные от взаимной ненависти и мести, улетели в небо вместе с пороховым дымом. Четвёртая жизнь оборвалась трагически, но этот финал переписал правила их проклятия. Они разорвали круг убийств, встретив смерть в объятиях друг друга. Маятник замер, готовясь к своему последнему, решающему перерождению.