Часть 1

Ночь стояла над лесом, как похоронный бархат. Луна спряталась за тяжёлыми тучами, и лишь изредка, когда ветер разрывал серые лохмотья, на землю падал призрачный, мертвенно-бледный свет. Он выхватывал из мрака корявые стволы вековых сосен, похожие на скрюченные пальцы великанов-мертвецов. Воздух, сырой и холодный, пах прелыми листьями, грибной гнилью и запахом крови, который не мог смыть даже этот проклятый лесной морок. Группа всадников пробиралась сквозь чащу медленно, словно похоронная процессия. Лошади спотыкались о выступающие корни, всхрапывали, и их горячее дыхание облачками пара взрывалось в ледяном воздухе. Но никто не обращал внимания на усталость животных. Люди были злы. Злы настолько, что эта злость почти перекрывала боль и страх. — Сука! — выплюнул сквозь стиснутые зубы Даз, высокий брюнет с рассеченной бровью. Кровь запеклась на его лице, смешиваясь с грязью, делая его похожим на дикого зверя. — Мы не проиграли. Нас просто… обошли. — Заткнись, Даз. Неважно как. Важно, что дерьмо по уши, — огрызнулся Оливер, ехавший следом. Его левая рука висела плетью, вывихнутое плечо давало о себе знать глухой пульсирующей болью. — Вместо того чтобы ныть, смотри по сторонам. Нужно найти укрытие, иначе мы замерзнем здесь, как щенки. Впереди колонны, сгорбившись в седле, ехал тот, кого ещё утром они называли героем. Флок Форстер. Его экипировка, некогда безупречная, теперь превратилась в черное месиво из грязи и запекшейся крови. Пуля вошла в правый бок, ниже ребер, и он чувствовал, как металл скребет по кости при каждом, даже самом осторожном, вдохе. Форстер не стонал. Он лишь сжимал челюсть так, что желваки ходили под кожей, и его злые, воспаленные глаза шарили по темноте. Флок ненавидел себя за то, что не смог догнать и прикончить ублюдков, решивших помешать их плану. Он ненавидел лес, ненавидел луну, которая пряталась, будто насмехалась над ними. Но больше всего он ненавидел дрожь в собственных руках — слабость, которая накатывала волнами, заставляя мир расплываться перед глазами. В этот момент лошадь Флока поскользнулась на влажном мху. Животное жалобно заржало, дернулось в сторону, и командир, не удержав равновесия, начал заваливаться. Даз, матерясь в три этажа, спрыгнул на землю и успел подхватить Форстера за плечо, прежде чем тот рухнул под копыта. — Твою мать! — зашипел Даз, чувствуя, как ладонь мгновенно намокает от крови. — Он весь течет! Холгер, свети сюда! Холгер высек огниво. Тонкий язычок пламени осветил мрачную картину: бок Флока был пропитан черным, и даже в этом скудном свете было видно, как неестественно дергается мышца вокруг раны. — Пуля глубоко, — констатировал Оливер, сплюнув под ноги. — Нужно вытаскивать. Но не здесь. Тишина повисла такая густая, что стало слышно, как далеко в чаще ухает филин. Тяжелые капли падали с веток на землю — то ли дождь начинался, то ли сама природа оплакивала их поражение. — Нужно попробовать остановить кровь, — сказал Холгер. — Давайте перевяжем это дерьмо и поползем дальше. Где-то здесь должна быть деревня. Они наскоро, содрав с себя нижние рубашки, соорудили подобие повязки. Флок закусил ремень, когда Оливер затянул узел, и из горла вырвался только приглушенный, звериный рык. Боль была нечеловеческой, но он выдержал, иначе бы и не мог. Форстер не сдастся из-за какой-то пули. Лес, словно наслушавшись их проклятий, нехотя расступился. Сосны поредели, и впереди, на крохотной поляне, окруженной чахлым кустарником и узким ручьем, показались силуэты — низкие бревенчатые домики. — Там, — выдохнул Даз, впервые за ночь без мата. — Деревня. Рассвет пришёл не как облегчение, а как новая, серая тяжесть. Небо над лесом не посветлело, а просто сгнило, из черного перетекло в свинцово-белёсое, будто кто-то вылил на землю помои. Тучи висели низко, цепляясь за верхушки сосен. Заморосил мелкий, холодный дождь, и каждая капля казалась уколом. Лошади еле переставляли ноги, когда отряд выехал на околицу. Деревня спала, но тревожно, тем странным сном, когда люди замирают, затаив дыхание. Избы с покосившимися крышами жались друг к другу, как испуганные псы. Нидыма над трубами, ни лая собак. Тишина была неестественной, вымученной. — Тишина, — прохрипел Оливер, оглядываясь. — Чуют, что мы здесь. Флок поднял голову. Бледное, заострившееся лицо его напоминало череп. Повязка на боку промокла насквозь — не водой, кровью. Но глаза горели темным, лихорадочным огнём. — Даз, Холгер, обыщите первые три дома. Людей сюда, на улицу. Быстро. Даз спрыгнул с лошади, выдернул револьвер и пинком распахнул дверь ближайшей избы. Оттуда донёсся приглушённый женский вскрик, затем звук удара — прикладом о половицы. Через минуту на улицу, спотыкаясь и крестясь, вывели троих: старика с седой бородой, молодую бабу с младенцем на руках и подростка лет двенадцати. Другие двери тоже открылись. Жители выползали медленно, с белыми от ужаса лицами. Смотрели не на всадников, а себе под ноги. Кто-то шептал молитву. Кто-то просто молча трясся. — Слушайте сюда, — Оливер подъехал к толпе, не слезая с коня. Голос его был холодным, будто лёд. — Вы знаете, кто мы. Власть теперь наша. А мы те, кто её держит. Старик, тот самый, из первой избы, осмелился поднять глаза. — Господи… мы ни при чём. Мы тихие. Мы… — Заткнись, — оборвал его Даз. Он подошёл вплотную, и старик увидел ствол на уровне своего лица. — Нам не нужны ваши оправдания. Нам нужны: тёплое помещение, еда, чистое тряпьё и врач. — Нету у нас врача, — выдохнула женщина с младенцем. Флок медленно, с трудом сполз с лошади. Ноги его подогнулись, Холгер успел подхватить под локоть. Командир выпрямился, сделал шаг к толпе. Кровавый след остался на сырой земле. — Врёшь, — сказал он негромко, почти ласково. — В каждой деревне есть бабка, которая режет, зашивает и вытаскивает пули. Или вы хотите, чтобы я начал спрашивать по-другому? Женщина заплакала. Старик перекрестился шире. — Есть… — прошептал подросток, которого держал за плечо Даз. — В школе. Там лазарет устроили… там девка из Троста, медсестра. Её к нам прислали. Она… она умеет. — Веди, — скомандовал Оливер, сплёвывая на землю. Здание бывшей школы стояло в конце деревни, одноэтажное, с выбитыми окнами. Внутри пахло карболкой, йодом и ещё чем-то сладковатым, тошнотворным. На деревянных нарах, лежали четверо раненых. В углу комнаты, прижавшись к печке, стояла девушка. Лет восемнадцати, не больше. Темные волосы стянуты в пучок, фартук в пятнах — то ли крови, то ли марганцовки. Лицо белое, как мел, глаза огромные, круглые. — Что происходит? — спросила она, глядя на ввалившихся вооружённых людей. — Заткнись, — ответил Флок. Его бросили на стол — грубо, почти с размаху. Девушка вскрикнула. — Зашивать умеешь? — Я… я только помогала. Перевязки. Пули… — она замотала головой. — Я не могу. Мне нужен врач… Флок медленно повернул голову. Глаза его — воспалённые, с красными прожилками — впились в неё. — Ты слышишь? — прошептал он. — Вокруг тишина. Это потому, что мои люди готовы перестрелять всю твою деревню, если я скажу. По одному. Я скажу. Он полез за пояс. Девушка зажмурилась, ожидая удара, но Флок вытащил не нож, а револьвер. Взвёл курок. Медленно, с наслаждением, как будто это был самый приятный момент в его жизни. — Подойди сюда, — приказал он. — Возьми иглу. Нити. И вытащи пулю, пока я не начал считать. Девушка не двигалась. Тогда Даз схватил её за шиворот и швырнул к столу. Флок, не поднимаясь, приставил дуло к её правому виску. Металл был холодным. Она чувствовала смазку и запах пороховой гари. — Руками, — сказал Флок. — Работай. — У меня… инструментов нет… — прошептала она, трясясь. — Тогда пальцами. Ножом для хлеба. Мне всё равно. Но если я умру — ты умрёшь первой. А потом они перережут всех. Детей. Стариков. Поняла? Девушка кивнула. Слезы текли по её щекам, но она заставила себя взять пинцет с металлического подноса. Оливер молча подал ей бутыль спирта, промыть. Флок закусил ремень. Сам. Второй раз за ночь. — Не тормози, — бросил Даз. — И не вздумай дёрнуться. Он терпеливый. А я — нет. Девушка разрезала рубашку на груди Флока. Увидела рану, чёрную, с рваными краями, откуда сочилась густая, почти чёрная кровь. Собралась. Глубоко вздохнула. И пинцет пошёл внутрь. Флок застонал. Из горла вырвался тот же звериный рык, но ствол у виска девушки не дрогнул. — Ещё, — прохрипел он. — Доставай. Пинцет скользнул внутрь. Девушка, её звали Дина, хотя никто из них не спросил, закусила губу до крови, чтобы не заплакать. Её пальцы дрожали, но она заставляла их слушаться. Тёмная, вязкая кровь хлынула сильнее, заливая стол, её руки, край фартука. — Не отключайся, — бросил Оливер, глядя на Флока. Тот сжимал ремень зубами так, что на коже выступили белые пятна. Глаза командира были открыты, мутные, но цепкие. Он следил за каждым движением девушки. Даз стоял у двери, держа револьвер на виду, не для девушки, для возможных жителей, которые могли набраться глупости поднять шум. — Глубже, — прохрипел Флок сквозь ремень. — Ты не там копаешься. Дина всхлипнула. Кончик пинцета нащупал что-то твёрдое, металл, искореженный кусочек свинца, застрявший между рёбер. Она попробовала подцепить, пуля ушла глубже. Боль была такой, что Флок дёрнулся, и стол заскрипел. — Держите его! — крикнула Дина, и в её голосе вдруг прорезалось что-то, кроме страха, а именно злость на эту тупую, беспомощную ситуацию. Оливер и Холгер прижали командира к столу. Дина, не давая себе времени на раздумья, сунула два пальца в рану, грязно, грубо, но иначе было нельзя. Флок заорал, впервые за всю ночь. Ремень выпал изо рта, и хриплый, надрывный крик разнёсся по пустому лазарету, заставив жителей за дверью вжаться в землю. — Есть, — выдохнула Дина. Она вытащила руку. На ладони, в крови и ошмётках ткани, лежала сплющенная пуля. Маленькая, но сделавшая столько боли. Девушка бросила её на стол. Металл звякнул о дерево, и этот звук показался оглушительным. — Зашей, — приказал Даз, кивнув на открытую рану. Теперь её руки не дрожали. Странное дело, когда самое страшное позади, страх уходит, остаётся только тупая, механическая работа. Она промыла рану спиртом, Флок вздрогнул, но промолчал, Дина достала кривую иглу. Нить. Начала накладывать швы. Стежок. Стежок. Стежок. Флок смотрел на неё. Девушка работала сосредоточенно, не поднимая глаз. Тёмные волосы выбились из пучка, упали на лицо. На скулах следы слёз. Губы сжаты в тонкую линию. Было в ней что-то... — Последний, — прошептала она, затягивая узел. Подрезала нить. Наложила сверху кусок чистой марли и примотала повязку полосой от простыни. — Готово, — сказала Дина и отступила на шаг. Её трясло. В лазарете повисла тишина. Даз убрал револьвер. Оливер выдохнул, давно не дышал. Флок медленно приподнялся на локте. Посмотрел на повязку. Провёл по ней пальцами, аккуратно, почти нежно. Потом перевёл взгляд на девушку. — Имя, — спросил он. Не спросил — потребовал. — Дина, — еле слышно ответила она. — Дина, — повторил Флок, пробуя имя на вкус. Он сел, Оливер подал ему флягу с водой. Флок сделал глоток, сплюнул кровью в сторону. — Ты хорошо работаешь. Для деревенской медсестры без врача. Она молчала, только кусала губу. Флок оглядел её с ног до головы. Медленно, как рассматривают вещь перед покупкой. — И симпатичная, — добавил он, и в его голосе не было ни тепла, ни благодарности. Было что-то другое, собственническое, опасное. Та же тёмная, злая сила, что минуту назад заставляла его приставлять дуло к её виску. Она вздрогнула. — Не бойся, — сказал Флок и улыбнулся. Впервые за всё время. Улыбка вышла кривая, с каплей крови на губе. — Я не кусаюсь. Даз хмыкнул. Оливер отвернулся к окну. — Отдыхайте, — сказал Флок, обращаясь ко всем, но глядя на неё. Он лёг на спину, закрыл глаза. Рука его лежала на револьвере. Дина стояла у стола, сжимая в кулаке окровавленный пинцет, и понимала, что это не конец.