Часть 7

Серый рассвет сочился сквозь занавески, когда Флок открыл глаза. Голова раскалывалась, во рту пересохло. Он с трудом приподнялся на локте и сразу вспомнил всё. Рубашка на боку была заштопана, под ней свежий шов. На стуле стакан воды и чистая одежда. Он помнил, как ворвался к ней. Как прижимал к стене. Как трогал бёдра, ягодицы, талию. Как закрывал рот рукой. И как она ударила его локтем, не со злости, от отчаяния. Стыд обжёг лицо, как пощёчина. Флок поднялся, натянул чистую рубашку, вышел в коридор. В гостиной было пусто. На кухне тоже. Но похлёбка на плите была тёплой, а в печи потрескивали дрова. Дина стояла у колодца во дворе, полоскала бельё. Она услышала шаги за спиной, но не обернулась, только плечи напряглись. — Дина, — позвал Флок. Она молчала, усердно тряся мокрую рубаху. — Дина, посмотри на меня. Она замерла на секунду, потом медленно повернулась. Глаза её были красными, плакала ночью, и недавно. Лицо напряжённое, точно каменное. — Чего вы хотите? — спросила она глухо. Флок открыл рот, но не нашёл слов. Он не умел извиняться. Никогда не умел. — Вчера… я был пьян, — выдавил он. — Я не должен был… — Не должны, — перебила Дина. — Но вы сделали. И сделали бы больше, если бы я не задела ваш шов. Она отвернулась, снова принялась полоскать. — Я не хочу об этом говорить. Пожалуйста, оставьте меня. Флок постоял, сжимая кулаки. Она даже не смотрела на него. Как на пустое место. — Я поставлю замок на твою дверь, — сказал он глухо. — Сможешь запираться. Дина промолчала. — И шоколад. Я принесу ещё, только скажи. — Мне не нужен шоколад, — тихо ответила она. — Мне нужен покой. Она взяла таз с бельём и пошла к дому, обойдя Флока по широкой дуге, будто он был заражённым. Он остался стоять у колодца, глядя ей вслед. Ветер трепал его рыжие волосы. На душе было мерзко, такого он никогда не чувствовал. — Чёрт, — прошептал он. И пошёл в штаб. рано, раньше обычного, чтобы не встречаться с ней до вечера. Но весь день её лицо стояло перед глазами. И он знал, что вечером придётся вернуться. Вернулся он поздно, когда уже стемнело. Дина сидела в гостиной у печи, с книгой на коленях. Увидела его, закрыла книгу, встала. — Я спать, — сказала она и пошла в свою комнату. — Дина, — окликнул он. — Постой. Она замерла у двери. — Что вы ещё хотите? — Я… — он запнулся. — Я хочу, чтобы ты знала. Я не… я не буду больше. Пить, я имею в виду. При тебе. Вообще. Дина повернула голову, посмотрела на него через плечо. — Вы уже говорили, что не будете пить, — сказала она устало. — А потом напились и напали на меня. — Я знаю, — Флок опустил голову. — Но сейчас я серьёзно. Она молчала несколько секунд. Потом тихо сказала: — Спокойной ночи, Флок. И зашла в комнату. Щёлкнул замок. Флок остался в коридоре, прижавшись лбом к холодной стене. Внутри всё ныло — от стыда, от желания, от бессилия. Он не умел просить прощения. И не знал, как загладить вину. Может, надо просто оставить её в покое? Но он знал, что не сможет.

***

Pov Дина Я сижу на подоконнике в своей комнате, смотрю в тёмное окно. За стеклом — осенний дождь, слякоть, пустая улица. Флок ушёл в штаб, сказал, что вернётся поздно. Я одна. Почему я не сбежала? Вопрос, который я задаю себе каждый день. Дверь не заперта, ключ у меня. Но куда бежать? В чужом городе, без денег, без документов. А если даже доберусь до Троста, он найдёт. И тогда не только мне, но родителям конец. Я не могу рисковать. Но дело не только в страхе. Я боюсь его. Боюсь, когда он смотрит своим прищуренным взглядом, когда приближается, когда я чувствую его запах. Боюсь его рук — широких ладоней, которые могут и приласкать, и сломать. Но ещё я его жалею. И это самое ужасное. Потому что жалеть того, кто тебя унижает, кто хватает за бёдра и зажимает рот — это неправильно. Это ненормально. Но я вижу, как он смотрит на портрет своего командира, кажется, Эрвина. Как говорит о нём с такой болью, будто вынул из груди половину сердца и похоронил. Я вижу его ночью, когда ему снятся кошмары, он мечется, стонет, зовёт кого-то. Я вижу, как он пытается быть добрым, приносит шоколад, ставит замок на мою дверь, говорит, что не будет пить. И верит ли он сам в это? Сомневаюсь. Он прошёл через войну. Он видел смерть, убивал, терял друзей. Он остался один. Иногда мне кажется, что он действительно не знает что со мной делать. Хочет, но боится. Приближается, потом отталкивает. Грубит, после пытается извиниться. Он сам запутался. И я запуталась. Я не должна его жалеть. Должна ненавидеть. Но не могу. Потому что вижу в нём не только монстра. Я вижу парня, которого не любили девушки. Солдата, который когда-то был тусом и теперь ненавидит себя за это. Командира, который боится показать слабость, потому что его тут же сожрут свои же. Он привёз меня сюда, чтобы наказать. Но наказывает себя сам. А я? Я просто хочу, чтобы он оставил меня в покое. Чтобы перестал трогать, пялиться, дышать в затылок. Чтобы я могла спать спокойно, не вздрагивая от каждого скрипа половиц. Но почему-то, когда он не приходит по несколько дней, я начинаю тревожиться. Что со мной происходит? Боюсь, что привыкаю. Боюсь, что эта тьма — его дом, его запах, его присутствие становится нормой. Боюсь, что однажды я перестану бояться. А может, уже перестала? Нет. Я боюсь. Просто иначе. Я боюсь его потерять. Боже, какая же я дура. Он грубиян, насильник, пьяница. Он украл меня, обманул родителей, угрожает расправой. А я сижу здесь и рассуждаю о его душевных ранах. Потому что я дура. И потому что он не только чудовище. Он человек. Сломанный, злой, опасный, но человек. И эта жалость, моя самая большая слабость. Но я ничего не могу с собой поделать. Дождь за окном стихает. Темнеет. Скоро он вернётся. Я снова надену маску послушной пленницы, опущу глаза, буду молчать. А внутри всё будет кипеть — от страха, от жалости, от этой проклятой надежды, что однажды он скажет: «Уходи. Ты свободна». Но он не скажет. Я знаю. А я останусь. Потому что я боюсь не за себя — за него. И это самое страшное.

***

Флок вернулся затемно. В доме было тихо, только потрескивали дрова в печи. Он скинул мундир, прошёл в гостиную и увидел Дину. Она сидела на подоконнике, обхватив колени, и смотрела в тёмное окно. Щёки её были мокрыми. — Ты плакала, — сказал он, останавливаясь в дверях. Она вздрогнула, быстро вытерла лицо рукавом. — Нет, — соврала она. — Не ври. Я вижу. — Он подошёл ближе, сел на край стула напротив. Она молчала, глядя в пол. Потом заговорила тихо, сдавленно: — Я не знаю, что со мной происходит. Я должна ненавидеть вас. Вы украли меня, обманули моих родителей, угрожаете им. Вы… вы трогали меня, когда я не хотела. Я должна бояться и ненавидеть. Но я ещё и жалею вас. Флок замер. — Жалеешь? — переспросил он хрипло. — Да, — Дина подняла на него заплаканные глаза. — Потому что я вижу, как вы мучаетесь. Как вам снятся кошмары. Как вы смотрите на портрет Эрвина и готовы плакать, но не позволяете себе. Вы прошли через войну, через смерть, через предательство. И теперь вы один. Совсем один. И я единственная, кто рядом. Но вы не умеете быть добрым. Вы не умеете просить прощения. Вы только угрожаете, хватаете, пьёте. А я… я не знаю, что мне делать. Флок сидел, не двигаясь. Внутри всё клокотало от стыда, от неожиданности, от того, что она видит его насквозь. — А что ты думаешь обо мне? — спросил он глухо. — Всё. Не молчи. — Я думаю, что вы трус, — выпалила Дина. — Не на поле боя, а в жизни. Вы боитесь показать слабость, поэтому лезете в драку. Боитесь, что вас не полюбят, поэтому принуждаете. Боитесь остаться одни, поэтому держите меня силой. Но силой вы ничего не добьётесь. Только сделаете больно нам обоим. Флок опустил голову. Его пальцы впились в колени. — А ты… — начал он и запнулся. — Ты смелая. Самая смелая из всех, кого я знал. Ты смотришь мне в глаза и говоришь правду. Даже когда я зол. Даже когда я страшный. Ты не бежишь, хотя можешь. Ты лечишь меня, даже когда я заслуживаю смерти. — Я не бегу, потому что вы держите моих родителей на прицеле, — сказала Дина. — Не только, — Флок поднял голову. Их взгляды встретились. — Ты не бежишь, потому что тебе жаль меня. Потому что ты видишь во мне человека. И это… это сводит меня с ума. Потому что я не знаю, как быть таким человеком. Я разучился. Дина всхлипнула. Слёзы снова потекли по щекам. — Я хочу домой, — прошептала она. — Я хочу к родителям. Я хочу, чтобы вы меня отпустили. Флок молчал долго. Потом сказал тихо: — Я не могу. Не сейчас. Может быть, когда-нибудь. Но не сейчас. Прости. Она закрыла лицо руками. Он смотрел на её плечи, вздрагивающие от беззвучных рыданий, его сердце сжалось. — Дина, — позвал он. Она не пошевелилась. Тогда он осторожно, впервые без грубости, взял её ладони, отнял от лица. — Ты не должна меня жалеть, — сказал он. — Я не заслужил. Но спасибо тебе. За то, что лечишь. За то, что не убегаешь. Он поднёс её руки к губам. Поцеловал пальцы медленно, нежно, касаясь каждого. Она не отнимала. Смотрела на его склонённую голову, на рыжие волосы, падающие на лоб. — Флок… — прошептала она. Он поднял глаза. Потянулся к её лицу, провёл пальцами по щеке, стирая слезу. Наклонился медленно, давая ей время отстраниться. Она замерла. Но когда его губы почти коснулись её губ, она повернула голову. Поцелуй пришёлся в щеку, около уголка рта. Флок стыдливо отстранился. — Прости, — тихо сказал он. — Я не должен был. Он выпрямился, отпустил её руки. Встал, прошёл к двери, но остановился и не поворачиваясь сказал: — Завтра я уеду по делам, меня не будет несколько дней. Спокойной ночи, Дина. — Спокойной ночи, — ответила она шёпотом. Он вышел. Дверь его комнаты закрылась. Дина осталась сидеть на подоконнике, прижимая ладони к груди. На пальцах ещё сохранилось тепло его губ. «Почему я отвернулась? — думала она. — Я хотела или не хотела?» Она не знала. Сердце колотилось где-то в горле. Щёки горели. — Дура, — прошептала она себе. — Дура. Но внутри разливалось что-то тёплое, совсем не страшное.

***

Флок уехал на рассвете. Дина проснулась от стука копыт за окном, подошла к занавеске и увидела, как он садится на коня во дворе, как поправляет револьвер на поясе, как оглядывается на её окно. Она отшатнулась, чтобы не заметил. Но, кажется, он всё равно посмотрел туда и пришпорил коня. В доме стало тихо. Очень тихо. Слышно было, как тикают часы на стене, как ветер шуршит листьями за окном, как потрескивают дрова в печи. Дина привыкла к его присутствию — тяжёлому, громкому, иногда пугающему. А теперь пустота давила. Первый день она занималась делами. Вымыла полы, перебрала крупу, заштопала его рубашки те, что порвались. Нашла на столе новую плитку шоколада, отломила кусочек, положила в рот. Вкус уже не казался горьким. Странно. Второй день она перечитывала старые книги, которые нашла в чулане. Но строчки сливались, мысли улетали куда-то далеко. Она поймала себя на том, что прислушивается не стучат ли копыта. Тишина. Она подошла к его комнате, заглянула. Аккуратно заправленная кровать, на столе карты и бумаги. Портрет Эрвина на стене. Дина долго смотрела на него. — Он скорбит по тебе? — спросила она у портрета. Тот не ответил. Третий день. Дождь барабанил по крыше, и Дина сидела на подоконнике, обхватив колени. Вспоминала. Как он целовал её пальцы медленно, нежно, касаясь каждого. Как наклонился к губам. И как она отвернулась. — Почему я отвернулась? — прошептала она в пустоту. Потому что боялась. Потому что не верила, что это всерьёз. Потому что думала, что он опять играет, чтобы потом сделать больно. А если бы не отвернулась? Что бы было? Она не знала. И от этого незнания становилось ещё тоскливее. К вечеру третьего дня она поймала себя на том, что смотрит на дверь. Ждёт. Каждый скрип половиц заставлял сердце биться чаще. Но никто не приходил. — Ты скучаешь по нему, дура, — сказала она себе вслух. — По тому, кто тебя похитил. По тому, кто угрожал твоим родителям. По тому, кто валял тебя в грязи и хватал за бёдра. Но внутри что-то возражало: «А ещё по тому, кто принёс шоколад. Кто поставил замок на твою дверь. Кто поцеловал твои руки. Кто сказал „прости“ и ушёл, когда ты отвернулась». Дина спрятала лицо в ладонях. — Что ты со мной делаешь, Флок? — прошептала она. На четвёртый день она почти не спала. Ворочалась, прислушивалась. Встала до рассвета, затопила печь, сварила похлёбку, на случай, если он вернётся голодным. Поправила занавески, протёрла стол. Всё время ловила себя на том, что смотрит в окно. День тянулся медленно. Дождь перестал, выглянуло низкое осеннее солнце. Дина вышла во двор, подышала свежим воздухом. Посмотрела на сарай, где он колол дрова. На калитку, в которую он входил. — Возвращайся, — прошептала она неслышно. И сама испугалась своих слов. Вечером, когда уже стемнело, она услышала стук копыт. Сердце подпрыгнуло. Она вскочила с табурета, поправила волосы, одёрнула юбку. Замерла у окна. Флок спешился, привязал коня у калитки. Был он уставшим. Дверь отворилась, он вошёл, стряхивая с сапог грязь. — Я вернулся, — сказал негромко. — Вижу, — ответила Дина, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Он посмотрел на неё и, кажется, что-то понял. Улыбнулся краешком губ устало, тепло. — Скучала? — спросил он. — Нет, — солгала она. И покраснела. Флок не стал спорить. Снял плащ, прошёл на кухню, увидел горячую похлёбку. — Это мне? — спросил. — Я просто… готовила, — она опустила глаза. — Поешь. Он сел за стол, начал есть. Дина села напротив, смотрела, как он ест устало, но с аппетитом. И чувствовала, как внутри разливается что-то тёплое. Он поднял глаза. — Я… рада, что вы вернулись. Он отставил ложку. Посмотрел на неё долго, серьёзно. — Я тоже рад, Дина. И они замолчали. Но молчание было другим, не тяжёлым, не пугающим, а почти домашним. Дина думала: «Что же ты делаешь со мной?» Но ответа не было. Только тепло от печи, вкус шоколада на губах и его усталые глаза, смотрящие на неё с нежностью, которой она так боялась и так ждала.

***

Прошло несколько дней после его возвращения. Отношения стали другими, осторожными, почти нежными. Флок больше не пил, не грубил, не хватал. Дина перестала вздрагивать при каждом его шаге. Они ужинали вместе, молчали у печи, иногда перебрасывались короткими фразами. Тишина перестала быть тяжёлой. В тот вечер Флок сидел за столом, нервно перебирал свои рыжие волосы, которые отросли и лезли в глаза. — Дина, — позвал он. Она вышла из кухни, вытирая руки о фартук. — Да? — Ты умеешь стричь? — спросил он, не глядя на неё. — А то эти патлы… мешают. Дина удивилась. Взглянула на его волосы густые, рыжие, вечно растрёпанные, с чёлкой, которую он то и дело откидывал. — Немного умею, — сказала она. — В лазарете иногда стригла раненых. Но не очень хорошо. — Сойдёт, — Флок встал, пошёл в свою комнату и вернулся с ножницами и расчёской. — Только не отрежь лишнего. Он сел на табурет посреди кухни и, не дожидаясь её согласия, стянул рубашку через голову. Дина замерла. Он сидел перед ней с голым торсом — широкие плечи, крепкая грудь, руки с выступающими венами. На боку свежий шов, который она сама наложила, и старые шрамы, некоторые бледные, другие ещё розовые. Тело воина, солдата. И такое… мужское. Дина почувствовала, как щёки заливаются румянцем. Она постаралась смотреть только на волосы, но взгляд то и дело соскальзывал ниже. — Ну чего встала? — Флок не оборачивался, но, кажется, чувствовал её смущение. В его голосе появилась лёгкая хрипотца. — Давай. Не бойся. — Я не боюсь, — солгала она, подходя ближе. Она встала у него за спиной, провела расчёской по волосам. Пальцы чуть дрожали. Она старалась не касаться его плеч, но когда отводила пряди, кончики пальцев всё равно скользили по горячей коже. Флок вздрогнул. Дина замерла. — Больно? — спросила она. — Нет, — ответил он тихо. — Продолжай. Она взяла ножницы, осторожно отрезала первый локон. Рыжие волосы упали на его плечи, скатились на пол. Дина придерживала пряди пальцами, стараясь не задеть кожу. Её рука то и дело касалась его шеи, плеч. Каждый раз она вздрагивала, но не убирала руку. Флок сидел неподвижно, но внутри у него всё кипело. Он чувствовал её дыхание у своего затылка, тепло её пальцев, лёгкие прикосновения. Никто никогда не стриг его так — бережно, почти ласково. Даже мать в детстве делала это грубо, быстро, без нежности. — Не дрожи, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я не дрожу, — ответила она, хотя руки её дрожали. Дина перешла на правую сторону. Теперь ей пришлось стоять сбоку, почти вплотную. Она наклонялась, отрезая прядь за прядью, и её грудь иногда касалась его плеча. Флок стиснул зубы. Ему хотелось повернуться, обнять, прижать к себе. Но он боялся спугнуть этот хрупкий мир, который едва начал строиться между ними. — Готово, — сказала Дина, отступая на шаг. — Почти. Осталось чёлку подровнять. Она обошла его, встала спереди. Флок поднял голову. Теперь она смотрела на него сверху вниз, а он снизу вверх. Их разделяло несколько сантиметров. Дина наклонилась, взяла чёлку, подстригла кончики. Её лицо было совсем близко. Флок видел каждую ресничку, каждую веснушку на её щеках, лёгкий румянец. Она смотрела сосредоточенно, покусывая губу. — Всё, — прошептала она, убирая ножницы. — Теперь не лезет в глаза? Флок моргнул. Чёлка стала короче, открыла лоб. Он провёл рукой по волосам. — Спасибо, — сказал он. И, не удержавшись, взял её за руку. — Дина… ты и правда умеешь. Мне нравится. Она улыбнулась впервые так, открыто, без страха. Маленькая, не смелая улыбка, но настоящая. — Я рада, — тихо ответила она. Флок отпустил её руку, но она не отошла. Стояла, теребя край фартука. — Флок, — начала она осторожно. — Можно… можно я напишу письмо родителям? Короткое. Что я жива, здорова. Чтобы они не волновались. Он замер. Внутри всё сжалось — привычная ревность, желание контролировать. Но он посмотрел в её глаза и увидел там надежду. Такую хрупкую, такую искреннюю. — Хорошо, — сказал он, удивив сам себя. — Пиши. Я отправлю. Дина не поверила своим ушам. — Правда? — выдохнула она. — Правда, — Флок усмехнулся мягко, без обычной кривизны. — Но я прочитаю. И если там будет что-то лишнее, не отправлю. — Там не будет лишнего, — пообещала Дина. — Только «жива, здорова, работаю, люблю вас, ждите». Честно. — Верю, — сказал он и сам удивился, что это правда. Дина принесла из своей комнаты листок и чернила, села за стол. Флок надел рубашку, сел напротив, наблюдая, как она пишет. Красивые, аккуратные буквы — такие же, как она сама. Закончив, она протянула ему листок. Он пробежал глазами. Коротко, сухо, без намёков на помощь. Просто весточка. — Хорошо, — сказал Флок, складывая письмо в конверт. — Завтра отправлю. Дина кивнула. В глазах её блестели слёзы, счастливые. — Флок, — позвала она. — Что? — Вы… вы становитесь лучше. Он опустил глаза. — Стараюсь, — ответил тихо. Они помолчали. Печь потрескивала. За окном стучал дождь. — Может, чаю? — предложила Дина. — Давай, — согласился Флок. Она пошла на кухню, а он остался сидеть, глядя ей вслед.