Часть 6

Вечер опустился на город сырой и промозглый. Телега въехала в тихий переулок на окраине, остановилась у невысокого одноэтажного дома. Флок спрыгнул первым, помог Дине сойти, но она не взяла его руку, спустилась сама, чуть не упав в грязь. — Где мы? — спросила она, оглядываясь. Голос дрожал. — Дом, — коротко ответил Флок, отпирая калитку. — Мой. Теперь и твой. Он толкнул дверь. Дина шагнула внутрь. Внутри было чисто, но скромно, простая деревянная мебель, чистые половицы, на стенах несколько карт и портрет молодого мужчины. Печь ещё не топили, и в доме пахло холодом и старым деревом. — Проходи, — Флок кивнул на гостиную. — Не стой в дверях. Дина прошла, остановилась посреди комнаты. Руки её тряслись, не от холода. Она сжимала их в замок, пытаясь унять дрожь. — Флок, — сказала она тихо, почти шёпотом. — Отпустите меня, пожалуйста. Я сделаю всё, что скажете. Всё, что угодно. Только не держите здесь. Я не выдержу. Она старалась говорить твёрдо, но голос ломался. Слёзы подступили к горлу, но она сдерживала их из последних сил. — Всё, что угодно? — Флок усмехнулся, снимая мундир. — А в деревне ты говорила «нет». «Я не поеду», «вы не имеете права». А теперь «всё, что угодно»? — Потому что вы обманули моих родителей! — Дина всхлипнула, не удержавшись. — Вы заставили их написать письмо про больного отца! А он здоров! Вы выманили меня, как… — Как лису из норы, — закончил Флок спокойно. — Правильно. Потому что ты, Дина, вела себя плохо. Помнишь? Ты тайно общалась с Дазом у меня за спиной. Она замерла. — Я не общалась… Я просто попросила его передать письмо родителям, чтобы они не волновались… — А кто тебе разрешил? — Флок шагнул к ней, но остановился, держа дистанцию. В его глазах горела обида, перемешанная с угрозой. — Кто дал тебе право передавать что-то через моего человека? Вы с ним виделись тайно. О чём вы ещё говорили? Что между вами было? — Ничего! — воскликнула Дина. — Клянусь, ничего! Он просто пожалел меня, дал сахар, и я улыбнулась ему! А потом попросила передать письмо, потому что вы сказали, что я не поеду, и я хотела успокоить родителей! — Улыбнулась, — повторил Флок, и в голосе его прозвучала ревность. — Мне ты никогда так не улыбалась. Только дрожала и боялась. А ему — улыбку. И письмо. И «пожалуйста, Даз». Он отвернулся, прошёлся по комнате. — В деревне ты должна была слушаться и хорошо себя вести. Но ты полезла за мою спину. И вот теперь наказание. Ты здесь, в моём доме. Далеко от родителей. Далеко от своей деревни. Под моим присмотром. Дина опустилась на стул, ноги не держали. Слёзы наконец потекли — тихо, без всхлипов, просто по щекам. — Вы… вы поэтому привезли меня? Чтобы наказать? — прошептала она. — Чтобы ты поняла, — Флок подошёл к ней, сел на корточки, оказавшись на уровне её лица. Он не касался её, держал расстояние, но смотрел в глаза. — Я не зверь, Дина. Я не буду бить тебя и морить голодом. Но я не позволю обманывать себя. Она закрыла лицо руками. — Что вы со мной сделаете? — спросила она сквозь слёзы. — Пока ничего, — Флок помолчал, потом осторожно, почти нежно убрал её руки от лица. Погладил по щеке тыльной стороной ладони, стирая слезу. — Ты будешь жить здесь. Следить за домом, готовить, стирать. Лечить меня, если понадобится. И будешь послушной. Поняла? Дина кивнула, не поднимая глаз. — Я хочу как лучше для тебя, — сказал Флок тихо. — Поверишь ты или нет, но я хочу, чтобы ты не боялась. Чтобы ты здесь, в этом доме, со временем привыкла. Может быть, даже… полюбила. Не знаю. Время покажет. Он встал, отошёл к окну. — Слушай дальше, — голос его снова стал жёстче. — У меня много дел в штабе. Ближайшие дни я буду пропадать с утра до вечера, иногда не буду ночевать дома. Ты остаёшься здесь одна. Она подняла голову. — Не глупи, Дина. Не пытайся сбежать. — Он повернулся к ней. — Ты не знаешь города, у тебя нет денег, нет документов. А если каким-то чудом ты доберёшься до Троста, я узнаю. И тогда твоим родителям не поздоровится. Он подошёл к ней, навис, но опять не коснулся. — Я знаю, где они живут, Дина. Знаю их имена, их работу. Если ты попробуешь предупредить их, чтобы они прятались, не поможет. Я найду их в любом случае. И тогда им грозит тюрьма. Или казнь, за измену Родине. Я могу это устроить. У меня есть власть. Дина побелела. — Пожалуйста… не трогайте их, — прошептала она. — Я их не трону, — сказал Флок, смягчаясь. — Если ты будешь послушной. Твоя задача просто жить здесь, ждать меня, заботиться о доме. Ничего сложного. А я… я подумаю, что с тобой делать дальше. Он выпрямился, поправил ремень. — Завтра с утра я уйду. В доме есть еда, дрова, вода. Не выходи на улицу без крайней нужды. Если что-то понадобится говори. Он взял свою куртку, накинул на плечи. — Твоя комната налево по коридору. Постель свежая. Ложись спать. Утро вечера мудренее. Флок направился к двери, но на пороге остановился. — Дина, — сказал он, не оборачиваясь. — Я не враг тебе. Просто… не переходи дорогу. Ладно? Он вышел. Дверь закрылась. Дина осталась одна в незнакомом доме, в чужом городе, без надежды на побег. Она подошла к окну, посмотрела в тёмную улицу. Флок садился на коня, поправлял поводья. На мгновение их взгляды встретились. Он кивнул и ускакал в темноту. Дина отошла от окна, нашла свою комнату. Упала на кровать, не раздеваясь, и выплакала всё, что накопилось за день. Но в глубине души шевельнулось что-то странное, когда он гладил её по щеке и говорил «я хочу как лучше для тебя», она почти поверила. На мгновение. На одну секунду. — Дура, — прошептала она себе. — Не верь ему. Никогда не верь. И закрыла глаза, проваливаясь в беспокойный сон.

***

Первые дни в столице слились для Дины в один долгий, серый ком. Она просыпалась рано, затапливала печь, готовила завтрак и ставила его на стол, зная, что Флок уже ушёл или ещё не приходил. Он появлялся в доме редко, под утро или поздно вечером, усталый, пахнущий порохом и осенним дождём. Иногда садился ужинать молча, иногда вовсе исчезал на сутки. Дина научилась быть незаметной. Она двигалась по дому бесшумно, старалась не попадаться на глаза, заговаривала только когда он обращался первым. Убиралась, стирала, перебирала крупу — всё это делалось с одной целью: не дать ему повода для гнева. Она боялась его прикосновений, его прищуренных глаз, его голоса, который мог стать ласковым, а мог и ледяным. Флок замечал её усилия. Видел, как она замирает, когда он входит в комнату. Как сжимает пальцы в замок, когда он подходит близко. И это бесило его не меньше, чем её улыбка Дазу. «Что с ней делать? — думал он, сидя в штабе над картами, невидящим взглядом глядя на бумаги. — Грубить? Домогаться? Наказать за прошлое? Но она и так боится. А если приласкать? Как Даз. Дал сахар и получил улыбку. Может, и я так смогу?» Он злился на себя за эти мысли. Ласка была не его методом. Он привык брать силой, приказывать, запугивать. Но с ней сила не работала, она заставляла её съёживаться, но не подчиняться по-настоящему. А он хотел не просто подчинения. Он хотел, чтобы она сама потянулась к нему. Сама улыбнулась. «Слабак, — шипел внутренний голос. — Размяк из-за бабы. Командир йегеристов, а думаешь о том, как завоевать сердце пленницы. Позор». И он снова брался за работу, за приказы, за допросы чтобы забыться.

***

На четвёртый день он вернулся рано. Дина возилась у печи, поставив чугунок с похлёбкой. Услышав шаги, она вздрогнула, выпрямилась, опустила руки вдоль тела. Флок прошел в комнату, скидывая плащ на стул. Он был непривычно спокоен, даже устал. Несколько минут они молчали. Дина помешивала похлёбку. Флок сидел за столом, разглядывая её со спины. — Флок, — она не обернулась. — Можно спросить? — Спрашивай. — Надолго я здесь? — голос её дрогнул, но она взяла себя в руки. — В чём именно заключается моё наказание? И отпустите ли вы меня когда-нибудь? Она повернулась. В её глазах стояли слёзы, но она не плакала, смотрела прямо, с надеждой и страхом. Флок замер. Хороший вопрос. Он и сам не знал ответа. — Надолго? — переспросил он, потянув время. — Пока я не решу, что ты заслужила доверие. Когда пойму, что ты не будешь тайно писать письма, улыбаться моим людям и пытаться сбежать. — А если я никогда не заслужу? — прошептала Дина. — Вы будете держать меня здесь годами? Флок встал, подошёл к окну, встал спиной к ней. — Не знаю, — сказал он честно. Голос его был глухим. — Я сам не решил ещё. Ты не вещь, я понимаю. Но и отпустить тебя, значит, потерять навсегда. А я не хочу тебя терять. Он обернулся. Подошёл к ней, остановился в шаге. Не касался. — Наказание твоё — быть рядом. Видеть мою жизнь. Понимать, почему я такой. Может быть, когда-нибудь ты перестанешь бояться и захочешь остаться сама. А может, я устану и отпущу. Но сейчас ответа нет. Дина опустила голову. — Вы даёте мне надежду, но сами не верите в неё, — тихо сказала она. — Может быть, — Флок вздохнул. — Но это всё, что я могу тебе дать сейчас. Он отошёл, сел за стол, взял ложку. — Садись есть. Похлёбка стынет. Дина села напротив. Они ели молча. И в этом молчании было что-то почти мирное — не любовь, не дружба, но хотя бы перемирие. «А может, и не надо ничего решать, — подумал Флок, глядя в тарелку. — Пусть всё идёт как идёт. Время покажет». Дина думала о том же. И оба знали, что это не ответ, а отсрочка. Но иногда отсрочка, тоже подарок. Дина мыла посуду, слыша, как он ходит по дому из гостиной в свою комнату, потом обратно. Скрип половиц, шорох бумаг, тихий звон — открыл бутылку, но, видимо, передумал, поставил обратно. Она закончила, вытерла руки, вышла из кухни. Флок сидел в кресле у печи, положив ноги на скамейку и смотрел на огонь. Рядом на полу лежала нераспечатанная бутылка. — Иди сюда, — сказал он, не оборачиваясь. Голос был ровным, почти сонным. Дина замешкалась. Страх шевельнулся в груди, но она заставила себя подойти. Остановилась у противоположной стены, не садясь. — Садись, — кивнул Флок на табурет рядом с креслом. — Я не кусаюсь. Сегодня. Она села на самый край, сжав руки на коленях. Огонь в печи потрескивал, бросая жёлтые отсветы на его лицо. Он выглядел уставшим, под глазами залегли тени, рыжие волосы растрепались, челка падала на лоб. Несколько минут они молчали. Тишина была тяжёлой, как свинец. Дина слушала его дыхание ровное, глубокое. Он не смотрел на неё. Она смотрела в огонь. — Ты боишься, — сказал он наконец. Не вопрос — утверждение. — Да, — ответила она. — Чего именно? Что я наброшусь? Дина промолчала. Это была правда, но не вся. — Боишься, что я буду тебя мучить? — продолжал Флок. — Или что привыкнешь? Перестанешь бояться? Она подняла глаза. — Боюсь, что вы никогда меня не отпустите, — тихо сказала она. Флок усмехнулся криво, печально. — Умная. Правильно боишься. — Он потянулся к бутылке, но отдёрнул руку. — Не буду пить. При тебе не буду. — Почему? — спросила Дина, удивившись собственной смелости. — Потому что пьяный я злой, — Флок посмотрел на неё. Глаза его в свете огня казались тёмными. — А трезвый — просто злой. Но это лучше. Она не знала, что ответить. Снова замолчали. — Ты знаешь, — Флок заговорил , не глядя на неё, — когда я был маленьким, в доме всегда пахло пирогами. Моя мать пекла их по субботам. Дина подняла глаза. Он никогда не говорил о прошлом. — А потом? — осторожно спросила она. — Потом отец умер. Мать вышла замуж за другого. Мы переехали. — Продолжал он. — Отчим не любил, когда пекут пироги. Слишком дорого для муки. И вообще, женщин нужно держать в узде. Дина промолчала. Она чувствовала, что это не просто рассказ, это ключ к чему-то. — Я сбежал из дома в пятнадцать, — продолжал Флок. — Поступил в кадетское училище, отслужил три года, а после… попал в разведку. Я потерял много товарищей на войне. — Мне жаль, — тихо сказала Дина. Он посмотрел на Дину. В желтоватом свете огня его лицо казалось другим, не хищным, а уставшим. — Ты не должна меня бояться, Дина. Я не зверь. Я просто… сломанный человек. — Тогда отпустите меня, — тихо сказала она. Флок покачал головой. — Не могу. Ты единственное, что напоминает мне, что я ещё способен на что-то, кроме ненависти. Ты смотришь на меня с ужасом, но не отворачиваешься. Ты готовишь мне кашу и топишь печь, хотя ненавидишь меня. Ты сильнее, чем я. И я хочу, чтобы ты была рядом. Дина опустила глаза. — Вы требуете того, что не можете дать сами, — сказала она. — Свободы. — Свобода это иллюзия, — Флок встал, подошёл к печи, открыл дверцу, подбросил полено. — Все мы в клетках. Только у кого-то клетка больше, у кого-то меньше. — А у вас какая? Он обернулся. В отсветах огня его глаза блестели. — Моя клетка эта война, — сказал он. — Я не могу выйти из неё. Потому что если я выйду, меня убьют. Свои же. Враги. Все, кто жаждет власти. Я влез в это болото по доброй воле, а теперь не могу выбраться. — И я часть вашего болота, — горько сказала Дина. — Моя клетка вы. — Ложись спать, — сказал он, возвращаясь в кресло. — Я здесь посижу. Пока не угаснет огонь. — Вы не пойдёте в свою комнату? — осторожно спросила Дина. — Нет. — Он откинулся на спинку, прикрыл глаза. — Хочу быть здесь. Дина хотела бы встать и уйти, но почему-то решила остаться. — Расскажите ещё о службе в разведкорпусе, — попросила Дина. И Флок рассказал. Они говорили до полуночи, пока огонь не догорел. Когда же воцарилось молчание, Дине переваривала все, что узнала о его прошлом, ей страшно было подумать о том, что он пережил. Боясь, что начнет его жалеть, Дина медленно встала. — Я пойду… — неуверенно проговорила она. Флок кивнул ей, и девушка мышкой проскочила к себе в комнату. Но он даже не глянул в её сторону. Его одолевали разные мысли, начиная от больных воспоминаний, заканчивая Диной. Зачем она попросила рассказать про службу? А он… зачем ей рассказал? Он слышал, как она дышит за стеной неровно, неспокойно. Боится. Всё ещё боится. «Дурак, — подумал он. — Ты хотел её рядом и получил. И что теперь?» Но встать и уйти в свою комнату он не мог. Что-то держало его здесь, чувство вины? Или наоборот желание защитить этот хрупкий мир, который возник между ними за несколько дней? Он не знал. И решил не думать. — Спокойной ночи, Дина, — сказал он негромко. За стеной тишина. Потом шёпот: — Спокойной ночи. Флок закрыл глаза. Огонь догорал. В доме было тепло и тихо, как в настоящем доме, где живут люди, а не солдаты. Он почти заснул, когда услышал, как она плачет. Тихо, в подушку, чтобы не было слышно. Он не пошёл к ней. Только сжал кулаки и прожевал эту боль, как горькую пилюлю. «Привыкай, — сказал он себе. — Это твоя жизнь теперь. Наша общая». И провалился в тяжёлый сон, полный ужаса войны, выстрелов и её испуганных глаз.

***

Через два дня после той ночи у печи Флок вернулся домой рано, с небольшим свёртком в руке. Дина возилась на кухне, перебирала крупу. Увидев его, замерла, но он не смотрел зло, скорее, неуверенно. — Держи, — сказал он, протягивая свёрток. — Это… тебе. Она развернула бумагу. Плитка шоколада — тёмная, в золотой обёртке. Дина видела такой всего пару раз в жизни, отец привозил из командировок. Запах сладкий, горьковатый. — Спасибо, — тихо сказала она, не поднимая глаз. Взяла шоколад, отломила маленький кусочек, положила в рот. Вкус разлился по языку, непривычно, почти приторно. Флок ждал. Он надеялся на улыбку, такую, как у Даза тогда, в лазарете. На радость. На благодарность. Но Дина стояла с каменным лицом, сжимая плитку в руках, и смотрела в пол. — Ты не рада? — спросил он, раздражённо. — Рада, — ответила она слишком быстро. — Очень. Просто… я боюсь. — Чего опять? — Что вы хотите что-то за это, — призналась Дина. Флок выругался про себя. Отвернулся, прошёлся по комнате. Внутри всё кипело — злость на себя, на неё, на эту дурацкую ситуацию. — Ничего я не хочу, — бросил он через плечо. — Ешь свой шоколад. Не нужна мне твоя благодарность. Он вышел, хлопнув дверью. Дина осталась одна, сжимая плитку. Она отломила ещё кусочек, но радости не было. Только страх и недоумение. Флока не было весь день, вернулся только поздним вечером. Дина услышала шаги ещё от калитки —тяжёлые, нетвёрдые. Сердце ёкнуло. Она стояла у печи, помешивая похлёбку, и замерла, когда дверь распахнулась. Он вошёл, не снимая сапог, плащ расстёгнут, рубашка выбилась из штанов, волосы растрёпаны. От него пахло перегаром и табаком. Глаза блестели мутно, но цепко. Он прошёл на кухню, сел за стол, молча налил себе из бутылки, которую принёс с собой. Стакан дрожал в руке. Дина стояла в дверях, сжав половник. — Вы пьяны, — сказала она тихо. — Не твоё дело, — буркнул он, не глядя. Выпил, поморщился, снова налил. Она смотрела, как он пьёт жадно, без закуски, как человек, который хочет забыться. Что-то дрогнуло в её груди, но не жалость, скорее недоумение. — Почему вас не было весь день? — спросила она. Голос предательски дрожал. — Сначала дарите шоколад, а потом злитесь… Я не понимаю. Флок поднял голову. В его глазах мелькнуло что-то. Он поставил стакан, поднялся. Шатнулся, но устоял. — Не понимаешь? — переспросил он, и голос его стал ниже. — А я, думаешь, понимаю? Ты в голове у меня засела, Дина. Днём в штабе, ночью здесь. Я не могу работать. Не могу спать. Только пью, чтобы забыть. Он шагнул к ней. Она попятилась. — Не подходите… — А ты что… Соскучилась что ли? — он усмехнулся криво. — Спрашиваешь, почему меня не было… Он двинулся к ней. Дина бросилась бежать в коридор, в свою комнату. Захлопнула дверь, прижалась спиной к косяку. Но замка не было. Через секунду дверь распахнулась от удара. Флок навис над ней, тяжело дыша. Она оказалась зажата, он взял её за плечи грубо, но не больно, прижал к стене. — Ты этого хотела? — прошептал он. — Внимания? Получи. Он сорвал с неё передник, швырнул в сторону. Дина охнула, попыталась оттолкнуть, но куда ей. Его руки были сильными, горячими. Он прижал её к себе, и она почувствовала сквозь тонкую ткань рубашки жар его тела, широкую грудь, твёрдые мышцы плеч. От него пахло мужчиной и алкоголем. Голова кружилась от страха, от близости, от этого чужого, пугающего тепла. — Флок, прошу, — выдохнула она, упираясь ладонями ему в грудь. — Не надо… не так… Он не слушал. Одной рукой обхватил её талию узкую, хрупкую, пальцы почти смыкались. Другой рукой провёл по бедру, сжал сильно, собственнически. Она дёрнулась, но он только крепче прижал её к стене. — Тише, — прошептал он, наклоняясь к её уху. — Тише, Дина. Не кричи. Его ладонь скользнула ниже на ягодицу, сжала, помяла, словно пробуя. Дина замерла. Она никогда не чувствовала такого — чужой руки на своём теле, такого настойчивого, жадного прикосновения. Щёки её горели, дыхание перехватило. Он был везде. Жаркий, тяжёлый, нависающий. — Какая же ты… — прошептал он, проводя носом по её шее, вдыхая. — Хрупкая. Маленькая. И вся дрожишь. Она дрожала. От страха, от непонимания, от того, что тело предательски реагировало на его силу. Широкие плечи, крепкие руки, словно он мог раздавить её одной ладонью. И она чувствовала это каждой клеточкой. — Отпусти… — выдавила она, но голос сел. Он закрыл ей рот рукой, не сильно, но твёрдо. — Тсс, — сказал он в губы, почти касаясь. — Молчи. Он снова провёл рукой по её бедру, задирая юбку. Пальцы скользнули выше, сжали талию, потом опустились на живот, большой палец обвел пупок через ткань. Дина зажмурилась, по щекам потекли слёзы. — Не надо, — прошептала она в его ладонь. — Пожалуйста… я боюсь… Ей было страшно. Страшно от того, как он на неё действовал. Как его руки, грубые и в то же время жадные, заставляли её тело неметь. Как он дышал, тяжело, прерывисто, будто сам не верил, что делает это. — Боишься… правильно, — прохрипел он. — А я… я хочу тебя, Дина. Так хочу, что сил нет терпеть. Он прижал её к себе, и она почувствовала всем телом его возбуждение. Ей стало душно, жарко, не хватало воздуха. Никто никогда не обращался с ней так. Никто не сжимал её бёдра, не мял ягодицы, не прижимал к широкой груди, заставляя чувствовать каждую мышцу. Она дёрнулась в отчаянном рывке, не чтобы убежать, а чтобы освободить руки. Локоть влетел ему в бок, прямо в старый шов. Флок зашипел, скрючился, выпустил её. Рука его отлетела от её рта. Дина выскользнула, откатилась к стене, тяжело дыша. — Ах ты… — прохрипел он, прижимая руку к боку. Лицо его исказила боль. Дина не стала ждать. Она выбежала в коридор, схватила полено, подперла дверь комнаты. Отбежала в гостиную, схватила кочергу, сжалась в углу. Сердце колотилось так, что, казалось, выпрыгнет. Из-за двери тишина. Она просидела час, два. Всё вслушивалась, не идёт ли. Но он не вышел. А когда осмелилась заглянуть, он лежал на кровати, раскинув руки. Спал. На боку расползалось тёмное пятно крови. — Боже мой, — прошептала Дина, глядя на свои дрожащие руки. — Что же я наделала? Она подошла, пересилив страх. Осторожно задрала рубашку. Шов разошёлся, не сильно, но кровь сочилась. И она, плача от унижения и жалости, снова взяла иглу.