Глава 1. Не все герои вернулись чистыми

Снег начался ещё за час до Хогсмида, когда поезд, стуча колёсами по промёрзшим рельсам, вошёл в северные предгорья, и окна купе стали мутными от влажного холода. Он не ложился красивыми рождественскими хлопьями, как в старых школьных воспоминаниях, не кружился мягко над фонарями, не обещал горячий шоколад, каникулы и чужую, безопасную радость. Этот снег был мокрым, тяжёлым, почти грязным уже в воздухе; он лип к стеклу серыми разводами, таял на подоконнике, оставляя после себя тонкие водяные дорожки, похожие на следы пальцев. Гермиона сидела одна, хотя за последние полчаса трое разных людей успели заглянуть в её купе и спросить, можно ли войти. Двое сделали это осторожно, с той особенной вежливостью, которую люди использовали с ней после войны, будто любое обычное слово могло задеть что-то невидимое и кровоточащее. Третья девушка, кажется, с Хаффлпаффа, просто открыла дверь, увидела Гермиону, замерла и тут же пробормотала извинение. Гермиона не остановила никого. Раньше ей бы стало стыдно за эту резкость, за желание отгородиться, за молчаливое «нет», которое она не произносила вслух, но давала понять всем видом. Раньше она бы подумала, что человек не виноват, что просто хочет сесть. Раньше она всегда находила место для чужого неудобства. Теперь у неё иногда не находилось места даже для собственного. На коленях лежала папка из плотной кремовой бумаги. В левом верхнем углу — герб Хогвартса, восстановленный аккуратно, почти торжественно: лев, змея, барсук, ворон. На конверте ещё держался слабый запах министерской канцелярии, сухой и неприятный, как пергамент, слишком долго пролежавший рядом с пылью и чужими решениями. Программа восстановительного обучения для совершеннолетних студентов, прервавших седьмой курс в связи с боевыми действиями. Формулировка была настолько чистой, что от неё хотелось выругаться. Прервавших седьмой курс. Будто они просто отвлеклись. Будто кто-то не умер в коридоре у северной лестницы. Будто стены не осыпались на детей, которые ещё месяц назад спорили о квиддиче и домашнем задании по трансфигурации. Будто война была неловким академическим обстоятельством, которое теперь можно закрыть расписанием, зачётами и подписью директора. Гермиона провела большим пальцем по краю папки. Бумага была жёсткой и холодной. От долгого сидения в поезде мантия тяжело лежала на плечах, влажная у подола, и раздражала кожу на шее. Ей хотелось снять её, но в купе было слишком холодно, а палочка лежала рядом с сумкой, точно выверенная, в пределах одного движения. Это стало привычкой. Не самой плохой. Не самой здоровой. Просто привычкой. За окном мелькнули первые огни Хогсмида. Несколько человек в коридоре оживились. Кто-то засмеялся, слишком громко, почти виновато. Чемодан грохнул о стенку, сова в соседнем купе сердито ухнула, и этот обычный школьный шум вдруг показался Гермионе таким невозможным, что она на секунду закрыла глаза. Возвращение должно было что-то значить. Так ей говорили в Министерстве. Так писала Макгонагалл в письме: «Школа должна снова стать местом жизни, мисс Грейнджер, а не только местом памяти». Так сказал Гарри, когда пытался быть спокойным и не смотреть на её пальцы, сжавшие чашку слишком сильно. Так сказала Джинни — проще, злее и честнее: «Если не поедешь, они все решат, что тебя можно похоронить вместе с войной». Гермиона тогда ответила, что ей плевать, что они решат. Это было неправдой. Ей было не плевать. Именно поэтому она и сидела сейчас в холодном купе, смотрела на мокрый снег и чувствовала, как где-то под рёбрами медленно собирается тупая, знакомая злость. Поезд остановился рывком. Пар ударил вдоль платформы, смешался со снегом, и всё за окном стало белёсым, как плохо заживший шрам. Гермиона поднялась, накинула сумку на плечо, взяла чемодан и на мгновение задержалась у двери купе, прислушиваясь к голосам в коридоре. — …говорят, их всех поселят отдельно. — Да ладно, всех? Даже слизеринцев? — Особенно слизеринцев, идиот. — А Малфой правда вернулся? Пауза. — Видела его на платформе. Живой, блядь, как ни странно. Кто-то хмыкнул. Не весело. Гермиона открыла дверь так резко, что двое студентов в коридоре отступили почти синхронно. Она не посмотрела на них. Не потому, что была выше этого. Просто если бы посмотрела, то, возможно, сказала бы что-нибудь достаточно неприятное, а в первый день ей всё-таки хотелось сохранить хотя бы видимость самообладания. Платформа Хогсмида встретила её сыростью, запахом угля, мокрой шерсти и лошадей, которых не было видно. Фестралы стояли где-то впереди, запряжённые в экипажи, и Гермиона знала, что видит их теперь не только потому, что стала старше. Они казались почти растворёнными в снегопаде: тёмные, костлявые, терпеливые существа, которым было всё равно, кто победил, кто проиграл и кто теперь должен учиться жить дальше. Она подошла к одному из экипажей и поставила чемодан у ног. Внутри уже сидела Лаванда Браун. Несколько секунд они смотрели друг на друга. Лаванда изменилась сильнее, чем Гермиона ожидала, хотя ожидать чего-то прежнего было глупо. На её лице, у линии челюсти и ниже, туда, где шарф закрывал шею, тянулись неровные следы шрамов, бледные на морозе. Она держала руки в муфте и сидела очень прямо, будто любое неосторожное движение могло причинить боль. — Привет, — сказала Лаванда. Голос у неё был почти прежний, только суше. — Привет, — ответила Гермиона и села напротив. Больше они не сказали ничего. И это было лучше, чем могло быть. Экипаж тронулся. Колёса скрипели по мокрой дороге, снег бил в боковые стёкла, и Хогвартс постепенно вырастал из темноты — огромный, почерневший от влаги, с пятнами нового камня там, где стены восстанавливали после битвы. Издали он почти казался прежним. Почти. Если не знать, куда смотреть. Гермиона знала. Она видела башню, у которой не хватало части зубцов. Видела новый мост там, где старый рухнул в ночь штурма. Видела окна, слишком чистые, слишком ровные, вставленные вместо тех, что разлетелись от заклятий. Замок стоял над озером как свидетель, которого заставили переодеться к суду: всё ещё тот же, но с чужими швами под мантией. У ворот их встречали преподаватели. Профессор Флитвик, укутанный в огромный шарф, махал палочкой, направляя чемоданы. Профессор Спраут разговаривала с двумя студентами, один из которых плакал, не стесняясь, мокрым лицом в воротник. Макгонагалл стояла чуть выше на ступенях, прямая, неподвижная, в тёмно-зелёной мантии, и снег оседал на её шляпе тонким белым краем. Когда её взгляд нашёл Гермиону, на лице директора что-то дрогнуло. Не улыбка. Скорее, усталое признание: ты всё-таки приехала. Гермиона кивнула. Макгонагалл ответила тем же. Внутри замка было теплее, но от этого не легче. Запах ударил сразу: воск, свежая древесина, известь, сырая штукатурка и что-то металлическое, въевшееся слишком глубоко, чтобы его можно было вымыть даже магией. Полы блестели, факелы горели ровно, доспехи стояли на местах, но между каменными плитами ещё темнели тонкие линии нового раствора. Реставрация была аккуратной, почти безупречной, и именно поэтому казалась непристойной. В Большой зал их ввели не колонной, как первокурсников, а рассыпавшейся, неловкой толпой. Совершеннолетние студенты, недоучившиеся выпускники, бывшие солдаты, бывшие беглецы, бывшие свидетели, бывшие дети — все они входили под зачарованный потолок, где вместо звёзд висели тяжёлые снежные облака. Столы факультетов оставили, но рассадка уже не имела прежнего смысла. На скамьях сидели вперемешку: Гриффиндор рядом со Слизерином, Рейвенкло рядом с Хаффлпаффом. Никто не выглядел довольным. Даже те, кто пытался улыбаться, делали это так, будто проверяли, не забыли ли ещё, как. Гермиона замедлила шаг у входа. Здесь пахло воском сильнее всего. И новой древесиной — от заменённых скамей, слишком светлых на фоне старых. Под потолком кружили совы, где-то у преподавательского стола звякнула посуда, и на секунду ей показалось, что сейчас она увидит Фреда, сидящего боком на лавке, услышит его голос, его дурацкий комментарий, от которого Рон подавится тыквенным соком. Но Рона в зале не было. Гарри тоже. Они оба решили не возвращаться. У них были свои причины, правильные и неправильные одновременно. Гермиона не осуждала их. Временами она им завидовала. — Грейнджер. Она узнала голос раньше, чем повернулась. Конечно, узнала. Некоторые вещи въедаются в память не потому, что важны, а потому, что слишком долго раздражали. Драко Малфой стоял у края слизеринского стола, в чёрной мантии без единой видимой складки. Волосы, чуть длиннее, чем раньше, были влажными от снега и зачёсаны назад, но одна прядь всё равно упала к виску. Он стал худее. Не красивее — это слово было бы слишком щедрым и слишком простым, — а резче, будто за лето из него вынули всё мягкое, оставив только кость, кожу и привычку смотреть так, чтобы первым отвернулся кто-то другой. Он не улыбался. И это было почти облегчением. Гермиона не знала, что сделала бы, если бы он улыбнулся своей старой школьной улыбкой, той самой, с которой когда-то произносил «грязнокровка» так, будто это не слово, а плевок. — Малфой, — сказала она. Его взгляд скользнул по её лицу, задержался на волосах, на воротнике мантии, на руке, сжавшей ремень сумки. Не похотливо, не явно. Оценивающе. Неприятно. Так смотрят люди, которые привыкли искать слабое место раньше, чем услышат вопрос. — Не думал, что ты вернёшься, — произнёс он. — Я тоже много чего о тебе не думала. Рядом кто-то резко замолчал. Разговоры вокруг будто осели, как снег на мокрую землю. Драко чуть поднял подбородок, и на его лице появилось что-то знакомое, школьное, почти мерзкое: желание укусить в ответ. — Осторожнее, Грейнджер. В этом году, кажется, нас всех просят вести себя прилично. — Тогда тебе правда будет сложно. На секунду между ними возникла тишина, плотная и холодная. Гермиона почувствовала, как под мантией неприятно вспотели ладони. Не от страха. От злости, от слишком быстрого сердцебиения, от того, что тело иногда реагировало раньше, чем разум успевал выбрать приличную форму. Драко посмотрел на неё ещё мгновение, потом отвёл взгляд первым. Это было маленькой победой. Такой мелкой, что ею было стыдно довольствоваться. — Увидимся, — сказал он. — Не обещай. Он всё-таки усмехнулся, но коротко, без радости, и прошёл мимо, задев её плечом ровно настолько, чтобы это нельзя было назвать случайностью и слишком мало, чтобы она могла обернуться и потребовать извинений. От него пахло холодом, дорогим мылом и чем-то дымным, горьким. На секунду этот запах остался рядом с ней, раздражающе живой. Гермиона выдохнула через нос и заставила себя идти дальше. Она нашла место ближе к середине зала, рядом с Невиллом. Он поднялся, когда увидел её, неловко обнял одной рукой и тут же отпустил, будто боялся удержать дольше, чем она готова позволить. — Рад, что ты здесь, — сказал он. — Я тоже, — ответила Гермиона. Они оба услышали ложь, но Невилл был достаточно добр, чтобы не указать на неё. За столом говорили о расписании, о комнатах, о том, что часть занятий будет проходить отдельно от младших курсов. Кто-то жаловался на холод в восстановленном крыле. Кто-то спрашивал, правда ли, что авроры будут иногда присутствовать на практических занятиях. Кто-то пытался шутить, что после войны экзамены уже не страшны. На это никто не засмеялся. Гермиона взяла кубок с водой. Пальцы оставили на серебре влажные следы. Макгонагалл поднялась. Зал стих не сразу. Тишина собиралась кусками: сначала у преподавательского стола, потом вдоль рейвенкловцев, потом у слизеринцев, где кто-то ещё шептал до последнего, пока Пэнси Паркинсон не бросила на него такой взгляд, что тот закрыл рот. Пэнси сидела через несколько мест от Малфоя, в тёмной мантии, с идеально уложенными волосами и лицом человека, который научился превращать презрение в украшение. Она выглядела слишком собранной для этого зала, слишком ухоженной для мокрого снега, слишком живой для всех слухов, которые ходили о бывших слизеринках после войны. Когда её взгляд скользнул по Гермионе, в нём не было ни вины, ни дружелюбия. Только интерес. Холодный, женский, почти профессиональный. Гермиона отвернулась первой. — Добро пожаловать в Хогвартс, — сказала Макгонагалл. Её голос звучал ровно, но не торжественно. И за это Гермиона была ей благодарна. Торжественность сегодня показалась бы оскорблением. — Для многих из вас это возвращение будет непростым. Я не стану делать вид, что школа осталась прежней, потому что это было бы неправдой. Хогвартс изменился. Вы изменились. Мир за этими стенами также изменился, хотя некоторые люди, к сожалению, предпочитают считать иначе. По залу прошёл едва заметный шорох. Малфой сидел неподвижно, глядя в стол. — Восстановительная программа создана для студентов, которые по причине войны не смогли завершить обучение. Все участники программы являются совершеннолетними, и я ожидаю от вас соответствующего поведения. Ваше расписание, правила проживания и распределение по учебным группам будут переданы старостами после ужина. Отдельно сообщаю: часть студентов будет размещена в Восточном крыле, временно переоборудованном под общее проживание без факультетского разделения. Вот теперь зал заговорил сразу. Гермиона услышала рядом с собой тихое: — Блядь. Она не поняла, кто сказал. Возможно, сразу несколько человек. Макгонагалл не повысила голос. Ей это не требовалось. Она просто подождала, и через несколько секунд шум начал рассыпаться сам. — Я понимаю, что это решение может вызвать недовольство, — продолжила она. — Тем не менее оно принято окончательно. Хогвартс не будет поддерживать изоляцию факультетов в программе, созданной для восстановления. Вы можете не дружить друг с другом. Вы можете не прощать друг друга. На это у школы нет и не будет полномочий. Но вы будете соблюдать правила, посещать занятия и помнить, что война закончилась не для того, чтобы вы продолжали её в коридорах. Последняя фраза легла тяжело. Гермиона почувствовала, как Невилл рядом медленно опустил взгляд. За слизеринским столом кто-то тихо усмехнулся, но звук вышел неуверенным и быстро умер. Вы можете не прощать друг друга. Гермиона почему-то снова посмотрела на Малфоя. Он всё ещё сидел неподвижно, но теперь его рука лежала на краю стола, и костяшки пальцев были белыми. Не дрожали. Просто сжаты слишком сильно. Она должна была почувствовать удовлетворение. Не почувствовала. Это разозлило её почти сильнее, чем его появление. После речи еда возникла на столах с привычным мягким хлопком, но привычной радости в этом не было. Жареная картошка, тушёное мясо, хлеб, сыр, яблочный пирог, кувшины с соком и элем — всё выглядело слишком щедро для людей, которые ещё недавно ели что попало, где попало, и не всегда были уверены, что следующий приём пищи случится. Несколько студентов набросились на еду с почти болезненной жадностью. Несколько, наоборот, не притронулись ни к чему. Гермиона положила себе немного картофеля и кусок хлеба. Есть не хотелось, но пустой желудок делал мысли слишком острыми. — Ты в порядке? — спросил Невилл. Она едва не рассмеялась. Вопрос был хороший. Правильный. Невиновный. Просто за последний год он стал настолько бесполезным, что от него хотелось стукнуть лбом о стол. — Да, — сказала она. — Просто устала. Невилл кивнул так, будто принял не ответ, а отказ отвечать. — Я тоже. Они ели молча. Ближе к концу ужина по залу прошла женщина из администрации — новая, Гермиона не знала её имени, — и стала раздавать конверты с расписанием и указанием комнат. Когда перед Гермионой легла небольшая карточка, запечатанная сургучом, она почему-то не сразу её открыла. Смотрела на своё имя, выведенное аккуратным почерком, и думала, что теперь даже возвращение в спальню стало административной процедурой. Восточное крыло. Комната 3В. Ниже — строка мелким шрифтом: Общая гостиная восстановительной программы расположена на втором этаже крыла. Вход после 23:00 запрещён без уважительной причины. Гермиона перечитала дважды. Общее крыло. Без факультетов. Рядом Невилл выдохнул: — Меня туда же. — Какая комната? — 5А. — Значит, увидимся. — Ага. Он попытался улыбнуться, и на этот раз у него почти получилось. Гермиона сложила карточку и убрала её в папку. Когда подняла глаза, то увидела Теодора Нотта. Он стоял у противоположного края стола, немного в стороне от слизеринцев, будто даже среди своих умудрялся занимать место наблюдателя. Высокий, тёмноволосый, в простой чёрной мантии без заметных знаков, он выглядел менее вызывающе, чем Малфой, и потому — странно — опаснее. В нём не было демонстрации. Ни бравады, ни явного стыда, ни просьбы о том, чтобы его ненавидели правильно. Он просто стоял с конвертом в руке и смотрел на зал так, будто мысленно отмечал, кто где сидит, кто с кем говорит, кто на кого не смотрит. Потом его взгляд встретился с её. Гермиона знала Нотта хуже, чем Малфоя. В школе он всегда был где-то на краю слизеринской компании: молчаливый, умный, почти незаметный, из тех людей, которые не участвуют в драке, но потом могут точно сказать, кто первым поднял палочку. Во время войны его фамилия всплывала в разговорах чаще, чем он сам. Отец — Пожиратель. Семейные связи — мутные. Сам Теодор — слишком чисто отсутствовал там, где другие пачкались публично. Это не делало его невиновным. Иногда отсутствие следов означало только то, что человек лучше умел их заметать. Нотт чуть склонил голову. Не приветствие даже. Скорее, фиксация факта: я тебя вижу. Гермиона не кивнула в ответ. Через секунду его губы едва заметно дрогнули, будто он понял её отказ и нашёл в нём что-то любопытное. Потом он отвернулся к Пэнси, которая сказала ему что-то слишком тихое для чужих ушей. Малфой рядом не смотрел на них обоих, но его плечи были напряжены. Гермиона внезапно ясно поняла, что этот год не будет похож на восстановление. Не будет никакого аккуратного возвращения к нормальной жизни, никаких честных попыток «снова стать собой», никаких чистых листов, которые так любили взрослые, когда им надо было убедить молодых не развалиться у них на глазах. Их всех просто собрали в одном месте: тех, кто боялся, тех, кто виноват, тех, кто выжил случайно, тех, кто выжил слишком дорого, тех, кто теперь носил свою правоту как броню, и тех, кто носил чужую ненависть как вторую кожу. И сказали: учитесь. Живите рядом. Не убейте друг друга до экзаменов. После ужина студенты начали подниматься, двигаться к выходам, искать старост, спорить о багаже и комнатах. Шум стал плотнее, грубее, почти обычным. Гермиона встала, взяла сумку, но не сразу пошла. Ей нужно было несколько секунд, чтобы заставить тело двигаться к дверям Большого зала, мимо мест, где всё ещё сидели призраки памяти, которых никто, кроме неё, конечно, не видел. У выхода кто-то толкнул её плечом. Не сильно, но неожиданно. Гермиона резко обернулась, рука уже почти скользнула к палочке. Перед ней стоял парень из Рейвенкло, кажется, на год младше, с испуганным лицом. — Извини, — быстро сказал он. — Я случайно. Она убрала руку от кармана. — Ничего. Он ушёл, а она осталась стоять, чувствуя, как сердце бьётся слишком быстро для такой ерунды. Случайно. Просто толчок. Просто зал. Просто люди. Чёрт. — Нервные герои — плохой знак для гражданского населения. Гермиона даже не повернулась сразу. Голос был не Малфоя. Тише. Ниже. Сухой, почти ленивый. Теодор Нотт стоял у колонны, держа в руке тот же конверт. Вблизи он выглядел старше, чем за столом. Не внешне даже; просто взгляд у него был не школьный. У многих здесь теперь был не школьный взгляд, но у Нотта он казался не раненым, а выученным. — А люди, которые комментируют чужую нервную систему, обычно плохо заканчивают, — сказала Гермиона. — Не сомневаюсь. Ты ведь наверняка ведёшь статистику. Она посмотрела на него прямо. — Тебе что-то нужно? — Нет. — Тогда зачем ты говоришь со мной? — Проверяю, правда ли ты такая резкая со всеми или Малфою повезло отдельно. Раздражение пришло быстро, почти приятно. Оно было понятнее тревоги. — Если ты хочешь узнать, чем заслужить мой плохой тон, можешь не стараться. У тебя фамилия уже справилась. Нотт не обиделся. Вообще никак не изменился, и это было неприятнее любой ответной грубости. — Справедливо, — сказал он после короткой паузы. — Не точно, но справедливо. Гермиона прищурилась. — Какая удобная манера. Говорить так, будто ты выше разговора, в котором сам участвуешь. — Нет, — мягко ответил он. — Просто ниже шума. Он сказал это без нажима, почти равнодушно, но почему-то фраза задержалась. Гермиона поймала себя на том, что хочет ответить не сразу, а точнее. Это тоже раздражало. К ним приблизилась Пэнси Паркинсон, и воздух вокруг будто сменил температуру. Она остановилась рядом с Ноттом, но смотрела на Гермиону. — Грейнджер, — произнесла она, растягивая имя с такой аккуратной вежливостью, что оно прозвучало почти неприлично. — Какая трогательная сцена. Восстановительная программа уже работает: межфакультетский диалог, взаимная терпимость, всё это дерьмо. — Паркинсон, — сказала Гермиона. — Всё такая же обаятельная. — А ты всё такая же напряжённая. Приятно, когда хоть что-то в мире стабильно. Пэнси улыбнулась краем губ, но глаза у неё оставались холодными. За её спиной прошёл Малфой. Он не остановился, только бросил короткий взгляд на Нотта, затем на Гермиону, затем на Пэнси — и в этом треугольнике взглядов было что-то настолько старое и испорченное, что Гермиона почувствовала себя лишней в чужой истории, куда её ещё не пригласили, но уже зачем-то вписали. — Пойдём, Тео, — сказала Пэнси. — Пока нас не заставили обниматься с гриффиндорцами в рамках морального исцеления. — Было бы полезно для твоего характера, — ответил Нотт. — Мой характер пережил войну. Объятия его добьют. Они ушли вместе. Малфой ждал их у дверей, но не так, как ждут друзей. Скорее, как человек, который не хочет идти один и ненавидит, что это заметно. Гермиона смотрела им вслед до тех пор, пока Невилл не позвал её. — Идёшь? — Да, — сказала она, хотя голос прозвучал не сразу. — Иду. Восточное крыло оказалось хуже, чем она ожидала. Не потому, что там было разрушено, — наоборот, его привели в порядок с показательной старательностью. Новые ковры ещё пахли краской, на стенах висели чистые гобелены, окна были зачарованы от сквозняка, а у входа в общую гостиную стояла свежая табличка с правилами проживания. Всё выглядело слишком аккуратно, как палата в больнице перед обходом. И всё равно холод пробирался откуда-то изнутри камня. Студенты толпились у лестниц, сверяли комнаты, ругались, смеялись, делали вид, что им не страшно. Гермиона нашла дверь 3В на третьем этаже. Комната была небольшой: кровать, стол, шкаф, умывальник за ширмой, узкое окно с видом на внутренний двор, где снег уже превращался в серую кашу под ногами тех, кто ещё заносил багаж. На столе лежала записка от домовиков: Если вам потребуется дополнительное одеяло, пожалуйста, сообщите дежурному портрету. Гермиона поставила чемодан у кровати и села, не снимая мантии. Тишина в комнате была другой, чем в поезде. Там она была выбранной. Здесь — назначенной. За стеной кто-то громко выругался, уронив, видимо, чемодан. Дальше по коридору хлопнула дверь. Раздался женский смех, короткий и нервный. Потом мужской голос сказал: «Да пошло оно всё», — и это прозвучало так буднично, что Гермиона почти согласилась. Она встала, подошла к окну и провела пальцами по холодному стеклу. Снег за окном больше не казался белым. Он был серым у земли, жёлтым возле фонарей, чёрным в тех местах, где смешивался с грязью двора. Красивый только издалека. Чистый только пока не коснулся поверхности. Гермиона смотрела на него и думала о том, что, возможно, это и есть самый честный вид снега после войны. В дверь постучали. Она обернулась слишком резко. — Кто? — Староста, — ответил незнакомый женский голос. — Проверка размещения. Всё в порядке? Гермиона медленно выдохнула. — Да. Всё в порядке. Шаги удалились. Она сняла мантию, повесила её на спинку стула и только тогда заметила, что подол оставил на полу мокрый след. Тёмный, неровный, похожий на пятно, которое не сразу удастся стереть. Гермиона достала палочку, направила на пол и произнесла очищающее заклинание. След исчез. Запах сырости остался.