Глава 2. Общая гостиная для тех, кто выжил

Запах сырости остался. Он держался у пола, в складках мантии, в тяжёлом воздухе маленькой комнаты, куда домовики, кажется, уже успели принести чистое бельё, новый кувшин с водой и слишком аккуратно сложенное дополнительное одеяло. Сырость была слабой, почти незаметной, но упрямой. Гермиона стояла посреди комнаты, глядя на то место, где ещё минуту назад темнел мокрый след от подола, и думала, что магия слишком часто врала им своей лёгкостью. Пятно исчезало от одного движения палочки. Кровь — иногда тоже. Запахи стирались, ткани чинились, стены выпрямлялись, кости срастались, письма переписывались начисто. А потом человек просыпался ночью от звука, которого не было, и понимал: ничего не исчезло, просто научилось прятаться. Она сняла свитер, потом снова надела его, потому что в комнате было холоднее, чем казалось сначала. Камень Восточного крыла хранил не сквозняк даже, а какую-то глубокую, внутреннюю промозглость, будто стены недавно отмывали горячей водой и теперь они медленно отдавали обратно всё, что успели впитать. Гермиона открыла чемодан и начала разбирать вещи не потому, что хотела устроиться, а потому что руки требовали дела. Книги легли на стол ровной стопкой. Папка с документами — в верхний ящик. Два комплекта формы — в шкаф. Чёрные брюки, белые рубашки, свитера, шерстяные носки. Тёмное платье, которое Джинни сунула ей в сумку со словами: «Пожалуйста, на случай, если ты вдруг решишь выглядеть не как человек, собирающийся на заседание Визенгамота», Гермиона повесила в самый дальний угол шкафа и сразу закрыла дверцу, будто платье могло увидеть на её лице что-то лишнее. На дне чемодана лежал тонкий кожаный блокнот. Она достала его осторожно, двумя пальцами, как вещь, которая могла обжечь. Внутри были не дневниковые записи. Гермиона никогда не умела вести дневник: слишком быстро начинала спорить сама с собой, исправлять формулировки, уточнять причинно-следственные связи и превращать собственную боль в плохо структурированный отчёт. В блокноте были имена. Даты, если она знала их точно. Места. Иногда одна-две фразы, чтобы не забыть, каким был человек до того, как стал именем в списке. Фред Уизли. Римус Люпин. Нимфадора Тонкс. Колин Криви. Северус Снейп. Лаванда Браун — зачёркнуто однажды, потом вписано заново рядом: жива. Гермиона провела пальцем по последней строчке и закрыла блокнот. В соседней комнате что-то глухо ударилось о стену. — Да чтоб тебя, — донёсся мужской голос, приглушённый камнем и деревом. — Сука. Гермиона подняла голову. За стеной кто-то снова зашуршал вещами, потом раздался ещё один удар, тише, будто человек пнул чемодан и сразу пожалел, потому что ударился сам. В коридоре кто-то засмеялся — женский голос, короткий, знакомо-ядовитый. — Если ты уже проигрываешь мебели, экзамены обещают быть зрелищными. — Заткнись, Паркинсон. Пэнси рассмеялась ещё раз, но не громче; так смеялись люди, которые берегли силы и чужие слабости записывали куда-то внутрь, не нуждаясь в пергаменте. Гермиона медленно положила блокнот в ящик стола и закрыла его. Щелчок прозвучал слишком окончательно. Она подошла к двери и прислушалась. Восточное крыло жило за тонкой деревянной перегородкой почти неприлично близко. Шаги, хлопающие двери, раздражённые голоса, скрип старого паркета под новыми коврами, приглушённый поток воды где-то в конце коридора, женское «ты серьёзно занял раковину на двадцать минут?», мужское «там табличка кривая, я не виноват», портретное возмущение: «Молодой человек, это не бордель и не казарма!», — всё смешивалось в один густой вечерний шум. Он был неуютным, но настоящим. Слишком настоящим. Гермиона посмотрела на часы. До закрытия общей гостиной оставалось меньше получаса. В карточке, выданной после ужина, было указано, что всем участникам восстановительной программы необходимо отметиться у дежурного старосты в первый вечер. Получить расписание. Подписать правила. Узнать пароль. Согласиться, что они будут соблюдать тишину после одиннадцати, не устраивать дуэлей, не приносить алкоголь, не посещать чужие комнаты после отбоя и не использовать общие душевые «не по назначению». Последний пункт Гермиона прочла трижды, пытаясь понять, кто именно настоял на такой формулировке: преподаватели, испуганные родители или человек, который хоть раз видел, что делают молодые совершеннолетние люди, когда их запирают вместе после войны и говорят вести себя прилично. Она могла не идти. Утром сослалась бы на усталость, и это даже не было бы ложью. Но мысль о том, что завтра кто-нибудь спросит: «Мисс Грейнджер, почему вас не было?» — уже начинала раздражать. Гермиона устала от того, что её отсутствие всегда что-то значило. Если она приходила — на неё смотрели. Если не приходила — обсуждали. Если говорила — становилась символом. Если молчала — ещё большим символом. Она взяла палочку, сунула её в рукав, не в карман, и открыла дверь. Коридор третьего этажа был освещён тёплыми настенными лампами, но тепло это выглядело нарисованным. Каменные стены всё равно отдавали холодом, ковёр под ногами был слишком новым и пах краской, а из приоткрытой двери напротив тянуло дымным ароматом дорогого мыла, чистой ткани и чего-то ещё — горького, знакомого, неприятно живого. На двери напротив блестела латунная табличка: 3А. Гермиона не сразу поняла. Потом посмотрела на свою дверь. 3В. Её комната находилась ровно напротив комнаты Драко Малфоя. Несколько секунд она стояла неподвижно, чувствуя, как внутри медленно поднимается не злость даже, а абсурдное, почти смешное неверие. Восстановительная программа. Межфакультетское проживание. Моральное исцеление через бытовой ад. Ей хотелось найти человека, который составлял план расселения, и спросить, был ли он пьян, жесток или просто слишком оптимистичен. Слева щёлкнул замок. Дверь 3Г открылась, и из комнаты вышел Теодор Нотт. Без мантии он выглядел иначе: не мягче, нет, но менее школьно. На нём были тёмные брюки и серый свитер с закатанными рукавами; в руке — книга, раскрытая пальцем на середине, будто он не столько вышел из комнаты, сколько временно переместил своё чтение в коридор. Волосы у висков были влажными, и от него пахло холодной водой, бумагой и чем-то древесным, едва заметным. Не резким одеколоном, как от многих слизеринцев, а именно сухой древесиной, старой полкой, карандашной стружкой. Он посмотрел на её дверь, потом на свою, потом на дверь напротив. — Соседи, — сказал он. Гермиона вдохнула через нос. — Не делай вид, что это остроумнее, чем есть на самом деле. — Я бы не стал. Ситуация справляется сама. — Тебе всё кажется ситуацией? — Нет. Некоторые вещи сразу становятся приговором. Она посмотрела на него внимательнее. При свете лампы его лицо казалось почти бесцветным, не бледным, как у Малфоя, а сдержанным до стирания: тёмные глаза, ровный рот, спокойствие без обещания безопасности. Нотт не давил присутствием. Он просто занимал место так, будто точно знал, где находится каждый предмет и каждый человек вокруг. — Если это попытка пошутить, — сказала Гермиона, — она неудачная. — А если наблюдение? — Тогда ещё хуже. Он почти улыбнулся. — Ты всегда такая щедрая на выводы? — Только когда фактов достаточно. — И сколько фактов у тебя обо мне? Гермиона собиралась ответить сразу, но дверь 3А распахнулась раньше, чем она успела подобрать фразу. Драко Малфой вышел в коридор уже без мантии, в белой рубашке с расстёгнутым воротом и чёрном жилете. Он выглядел так, будто даже переезд в общее крыло сумел превратить в оскорбление, которое намеревался пережить с достоинством и испортить всем остальным. Волосы, ещё чуть влажные от снега или воды, лежали не так безупречно, как в Большом зале; одна прядь падала к виску, и Гермиона заметила это против собственной воли. Его взгляд скользнул по ней, по Нотту, по табличке на её двери. — Великолепно, — произнёс он. — Макгонагалл решила, что одного ужина недостаточно, и поселила нас так, чтобы мы могли ненавидеть друг друга в любое время суток. — Удобно, — сказала Гермиона. — Тебе не придётся далеко ходить, чтобы портить воздух. — Грейнджер, я тронут. Ты уже беспокоишься о качестве моего быта. — Я беспокоюсь о вентиляции. Нотт закрыл книгу и заложил страницу кусочком пергамента. — Если вы оба продолжите в таком темпе, гостиную закроют до того, как мы успеем отметиться. Малфой бросил на него раздражённый взгляд. — Спасибо, Нотт. Без твоего голоса рассудка мы бы, разумеется, немедленно перешли к убийству. — Не немедленно. Вы оба любите прелюдию в виде слов. Гермиона резко повернулась к нему, но Нотт уже смотрел не на неё, а на лестницу, где кто-то тащил вниз чемодан, отчаянно скребущий по ступеням. Чемодан подпрыгнул на последней ступени, ударился о перила и оставил на свежей краске длинную чёрную царапину. — Извини! — крикнул его владелец в никуда и почти бегом исчез за поворотом. Малфой посмотрел на царапину. — Восстановление идёт успешно. Гермиона не хотела улыбаться. Ей правда не было весело. Но фраза была настолько сухой и к месту, что губы предательски дрогнули сами. Малфой заметил это мгновенно; его взгляд задержался у её рта на долю секунды, слишком коротко, чтобы назвать это взглядом, и слишком явно, чтобы не заметить. Нотт заметил тоже. Гермиона первой пошла к лестнице. — Идёте или будете дальше устраивать социальный распад в коридоре? За её спиной Малфой тихо сказал: — Она командует, как будто ей выдали Восточное крыло в личное пользование. — Возможно, ей просто не нравится идти последней, — ответил Нотт. Гермиона не обернулась. Ей вдруг стало раздражающе понятно, что эти двое умеют говорить друг с другом без объяснений, как люди, у которых за спиной слишком много старых разговоров, не произнесённых вслух. Это не было дружбой в привычном смысле. Скорее, привычкой знать, куда ударить, и не всегда бить. Общая гостиная находилась на втором этаже, за двойными дверями из тёмного дерева. Над входом висела новая табличка с аккуратной золотой надписью: Зал совместного пребывания. Под ней кто-то уже успел процарапать тонким злым почерком: для тех, кого некуда деть. Гермиона остановилась на секунду. — Почти поэтично, — сказал Малфой у неё за плечом. — Почти честно, — добавил Нотт. Внутри было слишком жарко. Не уютно — именно жарко, как в комнате, где взрослые испугались холода и решили победить его огнём. В камине полыхало пламя, большое, яркое, почти агрессивное. У стен стояли диваны, кресла, несколько письменных столов, шкаф с настольными играми, полки с книгами, длинный стол у окна, где лежали расписания и регистрационные листы. От влажной одежды поднимался пар; пахло чаем, мокрой шерстью, новой обивкой, горячим металлом каминной решётки и тем неприятным человеческим напряжением, которое не проветривается даже при открытых окнах. Гостиная была уже почти полной. Невилл стоял у регистрационного стола и разговаривал со старостой из Рейвенкло — высокой девушкой с туго заплетённой косой и лицом человека, который за последний час слишком много раз услышал слово «невозможно». Лаванда Браун сидела у камина, держа чашку обеими руками; в тёплом свете её шрамы казались темнее. Симус Финниган спорил с Дином Томасом о том, можно ли считать «запрещено приносить алкоголь» юридически значимым правилом, если никто не уточнил, относится ли это к алкоголю, уже принесённому заранее. Блейз Забини развалился в кресле у окна с таким ленивым изяществом, будто общая гостиная была не временным послевоенным общежитием, а плохо организованным салоном, который он великодушно согласился потерпеть. Пэнси сидела рядом с ним, закинув ногу на ногу, и рассматривала комнату с выражением женщины, которая уже решила, кто здесь опасен, кто жалок, а кто просто плохо одет. Когда Гермиона вошла вместе с Драко и Тео, разговоры не смолкли полностью. Но стали тоньше. Это было хуже. Полная тишина хотя бы честна. А так люди продолжали делать вид, что обсуждают чай, расписание, качество диванов и отсутствие факультетских гербов на стенах, но взгляды всё равно скользили к двери. Грейнжер. Малфой. Нотт. Три фамилии, которые никто не произнёс, но все успели расставить в нужном порядке. Гермиона почувствовала, как у неё напряглись плечи. Драко, кажется, тоже это почувствовал, потому что сказал тихо, почти ей в ухо: — Расслабься, Грейнджер. Если они начнут бросать камни, я сообщу, что гостиная новая и мебель ещё на гарантии. — Как благородно. — Я вообще изменился до неузнаваемости. — Не преувеличивай. Нотт прошёл мимо них к регистрационному столу, не оглядываясь. Гермиона пошла следом, потому что так было проще, чем решить, почему голос Малфоя у её плеча на секунду показался слишком близким. Староста подняла глаза. — Фамилии? — Грейнджер. — Малфой. — Нотт. Перо зависло над списком чуть дольше, чем требовалось. Девушка быстро нашла нужные строки, отметила их галочками и протянула три комплекта пергаментов. — Ваши окончательные расписания, правила Восточного крыла, список дежурств, карта этажа и пароль на неделю. Пароль меняется каждое воскресенье в девять вечера. Общая гостиная закрывается в одиннадцать. После отбоя посещение чужих комнат запрещено. Общие душевые расположены в конце коридора третьего этажа: женские справа, мужские слева. Горячая вода с шести утра до полуночи. Алкоголь, курение, дуэли, шумные собрания и любые формы агрессивного магического взаимодействия запрещены. — Любые формы? — лениво спросил Забини из кресла. — Какое широкое поле для толкований. Староста покраснела. — Забини, правила обязательны для всех. — Разумеется, — сказала Пэнси, не отрывая взгляда от своих ногтей. — Просто Блейз всегда волнуется, когда школа ограничивает его творческий потенциал. — Мой творческий потенциал, Паркинсон, переживал худшие режимы. — И, к сожалению, всегда выживал. Кто-то фыркнул. Смех получился неровным, осторожным. В этой комнате даже смех проверял, безопасно ли ему существовать. Гермиона посмотрела на листок с дежурствами. Её имя стояло в одном блоке с Невиллом, Лавандой, Теодором Ноттом и Эдвардом Кармайклом. Четверг, вечерняя уборка общей гостиной. Ниже — примечание: в обязанности дежурных входит сбор посуды, проверка камина, проветривание помещения, приведение в порядок общих столов, сообщение о нарушениях старосте. — У нас дежурства? — Малфой смотрел на свой лист так, будто там было требование явиться на публичную порку. — Да, — ответила староста, явно стараясь говорить ровно. — Все участники программы помогают поддерживать порядок. — Чудесно. Революция дошла до того, что Малфои моют кружки. — Можешь считать это вкладом в репарации, — сказала Гермиона. Фраза вышла быстрее, чем мысль успела надеть на неё перчатки. В гостиной стало тише. Не резко; просто разговоры вокруг словно споткнулись. Невилл поднял голову. Лаванда перестала греть пальцы о чашку. Пэнси, которая до этого делала вид, что ей скучно, медленно перевела взгляд на Гермиону. Блейз уже не улыбался, но уголок его рта остался приподнятым — не весело, скорее с интересом к тому, насколько далеко сейчас всё зайдёт. Малфой повернулся к Гермионе. Его лицо не изменилось так явно, как ей хотелось бы. Он не вспыхнул, не побледнел, не показал боли достаточно честно, чтобы её можно было презреть. Только взгляд стал холоднее, а пальцы на краю пергамента сжались чуть сильнее. — Осторожно, Грейнджер, — произнёс он тихо. — Ещё немного, и кто-нибудь решит, что тебе нравится быть жестокой, когда есть разрешение. Она почувствовала удар не сразу. Сначала пришла злость, привычная, удобная. Потом — что-то хуже. — Не путай жестокость с памятью. — Я ничего не путаю. Это вы, герои, иногда называете одно другим, когда вам удобно. Невилл сделал шаг вперёд. — Малфой… — Нет, — сказала Гермиона, не глядя на него. — Не надо. Она смотрела на Драко. Внутри поднимались правильные слова. Очень правильные. О том, что он не имеет права говорить с ней о жестокости. О том, что память — не инструмент, а обязанность. О том, что некоторые долги нельзя смыть тем, что тебя самого начали ненавидеть. Она могла сказать это при всех. Она знала, что при всех это прозвучит лучше. И, возможно, именно поэтому не сказала. Малфой заметил паузу. Его рот дёрнулся, но в этот раз не в усмешке. — Вот, — сказал он совсем тихо, так, что услышали только она, Нотт и, вероятно, Пэнси, потому что Пэнси слышала всё, что ей было выгодно. — Именно об этом я и говорю. — О чём? — Не говори о репарациях при всех. — Почему? Потому что тебе неприятно? Он посмотрел на неё прямо. Без школьной насмешки. Без защиты, которую она знала и ненавидела. — Потому что им приятно. Гермиона невольно оглянулась. И увидела. Не всех, нет. Не Невилла. Не Лаванду. Но нескольких — у окна, у книжных полок, на дальнем диване. Лица, слишком быстро вернувшиеся к своим разговорам. Рты, ещё не успевшие спрятать интерес. Чужое внимание, не справедливое и не возмущённое, а голодное. Некоторым действительно было приятно. Не потому что они жаждали правосудия. Потому что публичная боль человека, которого разрешено ненавидеть, давала короткое, грязное удовлетворение. Гермиона снова повернулась к Драко. — Это не делает тебя жертвой, Малфой. — Я знаю. Он сказал это так просто, что ей стало некуда деть следующий удар. Нотт положил свою книгу на регистрационный стол. — Если вы закончили открывать новую юридическую категорию — коллективное удовольствие от чужого унижения, — то нам всё ещё нужен пароль. Староста моргнула, будто только что вспомнила, зачем она здесь. — Да. Пароль. На эту неделю: мокрый пепел. — Флитвик? — спросил Малфой с закрытыми глазами. — Простите? — Это придумал Флитвик? Староста смутилась ещё сильнее. — Кажется, да. — У него талант к психологическому насилию. Гермиона выдохнула сквозь нос. — Впервые за вечер я почти согласна. Малфой посмотрел на неё, и на секунду между ними возникло странное пустое место, где могла бы появиться улыбка, но не появилась. Возможно, потому что вокруг было слишком много людей. Возможно, потому что оба ещё помнили, чем закончилась предыдущая фраза. Он забрал свои бумаги и отошёл к камину. Нотт остался рядом с регистрационным столом, просматривая расписание. — Ты всегда делаешь это? — спросила Гермиона. — Что именно? — Вмешиваешься, когда разговор становится слишком грязным. Он поднял глаза. — Нет. Иногда я смотрю. — Как удобно. — Не всегда. Иногда после этого приходится жить с тем, что увидел. Ответ был слишком спокойным, чтобы быть случайным. Гермиона не нашла, что сказать сразу, и это раздражало. — Ты идёшь? — позвал Невилл от дивана. Она отвернулась от Нотта. — Да. Диван у окна был жёстким, обитым тёмно-синей тканью, всё ещё пахнущей складом. Невилл сел рядом, оставив между ними достаточно места, чтобы это не выглядело как попытка удержать её в разговоре. Он налил чай из пузатого чайника, стоявшего на низком столике, и подвинул чашку к Гермионе. — Без сахара, — сказал он. — Я помню. Такие вещи иногда били сильнее, чем жестокость. — Спасибо. Чай пах мятой и чем-то горьким, успокаивающим. Гермиона обхватила чашку ладонями, почувствовала тепло в пальцах и позволила себе посмотреть на комнату уже не как на угрозу, а как на карту. Малфой стоял у камина рядом с Пэнси и Забини. Пэнси держала чашку так, будто это был бокал на приёме, а не школьная посуда. Забини что-то говорил, лениво растягивая слова, и, судя по лицу Пэнси, говорил либо умно, либо неприлично, либо и то и другое. Малфой почти не участвовал. Он смотрел в огонь; свет ложился на его лицо неровно, золотил скулу, проваливал глаза в тень, делал его старше и моложе одновременно. Гермиона отвела взгляд. Слишком поздно. — Ты всё ещё на него злишься, — сказал Невилл. Это был не вопрос. — Да. — Хорошо. Она повернулась к нему. — Хорошо? Невилл смотрел в чашку. Его большие руки сжимали фарфор аккуратно, но костяшки пальцев всё равно выступали. — Я иногда боюсь, что мы все слишком быстро начали делать вид, будто злость — это неприлично. Будто если война закончилась, надо срочно стать великодушными. Удобными. Правильными. А я не всегда великодушный, Гермиона. Иногда я смотрю на кого-нибудь за слизеринским столом и думаю такие вещи, за которые моя бабушка сказала бы, что мне нужно исповедаться. Если бы мы исповедовались. — Мы не католики, Невилл. — Вот и отлично. Одной обязанностью меньше. Она почти улыбнулась. Почти — потому что Невилл сказал это мягко, но в мягкости не было слабости. Она вдруг снова увидела его стоящим на развалинах двора, с окровавленным лицом, с мечом в руке, и подумала, что некоторые люди стали сильными так тихо, что мир всё ещё пытался говорить с ними как с прежними. — Я тоже не всегда великодушная, — призналась она. — Я заметил. — Спасибо. — Это был комплимент. На другом конце комнаты кто-то громко заявил: — Я всё равно не понимаю, почему мы должны делить гостиную с теми, чьи родители… — Договори, — сказала Пэнси. Голос у неё был негромкий, но комната притихла сильнее, чем от крика. Парень у книжных полок, кажется, с Хаффлпаффа, осёкся. Он был высокий, широкоплечий, с красным от жара лицом и руками, которые никак не могли найти место: то в карманах, то скрещёнными на груди. Гермиона не помнила его имени. — Я не про тебя лично. — Конечно. Никто никогда не про меня лично. Только про мой факультет, мою фамилию, моих друзей, моё лицо и то, что мне, по вашему мнению, полагалось сделать, чтобы вы чувствовали себя лучше. Продолжай, мне интересно, где именно ты решил остановиться. — Пэнси, — тихо сказал Забини. — Нет, Блейз, пусть договорит. Я обожаю, когда люди начинают с коллективной ответственности и внезапно пугаются, что у коллектива есть имена. Парень покраснел сильнее. — Я сказал только, что это неправильно. Вот и всё. — Неправильно было много чего, — произнесла Лаванда Браун. Все повернулись к ней. Она сидела у камина всё так же прямо, но чашку больше не держала. Её руки лежали на коленях, пальцы сцеплены. Шрамы на шее казались почти чёрными в тени от волос. — Только почему-то, когда вы говорите «неправильно», вы всегда смотрите на тех, кого проще всего ненавидеть, — продолжила она. — Так легче. Не надо вспоминать, кто сам бежал. Кто прятался. Кто думал, что главное — переждать. В комнате стало тяжело. Симус опустил взгляд. Дин перестал вертеть кружку. Пэнси впервые за вечер не нашла фразы мгновенно. Гермиона смотрела на Лаванду и чувствовала, как чай в её руках остывает. Иногда правда произносилась не громко, не блестяще, не с трибуны. Иногда она просто садилась у камина со шрамами на лице и говорила то, после чего всем становилось некуда смотреть. Малфой поднял глаза от огня. Не на Лаванду. На Гермиону. Она не поняла почему. И это тоже раздражало. Староста у регистрационного стола слабо кашлянула, пытаясь вернуть комнате административный вид. — Напоминаю, что после одиннадцати гостиная закрыта. Пожалуйста, заберите расписания, если ещё не забрали, и не забывайте, что завтра в восемь тридцать общее собрание в аудитории восстановительной программы. — Восемь тридцать, — простонал Симус. — Они хотят нас исцелить или добить? — И то и другое, — сказал Забини. — Последовательно. Пэнси фыркнула. Гостиная постепенно снова загудела. Кто-то поднялся за новым чаем, кто-то начал обсуждать расписание, кто-то сделал вид, что разговора не было. Люди удивительно быстро умели замазывать трещины, если через них начинало тянуть слишком холодным воздухом. Гермиона допила чай и поставила чашку на столик. — Я пойду, — сказала она Невиллу. — Я тоже скоро. Ты нормально дойдёшь? Она посмотрела на него с таким выражением, что он поднял ладони. — Понял. Глупый вопрос. — Не глупый. Просто… не сегодня. — Хорошо. Она встала, забрала пергаменты и пошла к выходу. У дверей её догнал голос Забини: — Грейнджер. Она остановилась. — Что? Блейз стоял у книжной полки, держа чашку в руке. Вблизи он казался ещё более красивым и ещё менее надёжным: тёмные глаза, ровный голос, улыбка человека, который умеет превращать чужие реакции в развлечение. — Хотел поздравить. — С чем? — Ты продержалась почти час в одном помещении с нами и никого не прокляла. Для первого вечера впечатляет. — Ты путаешь самообладание с отсутствием желания. — Нет, — сказал он с лёгкой улыбкой. — Я как раз восхищаюсь разницей. Гермиона невольно усмехнулась, совсем коротко. Забини не стал торжествовать, и это было мудро с его стороны. — Чего ты на самом деле хочешь? — спросила она. Его улыбка осталась, но стала тоньше. — Чтобы этот год закончился без трупов. Желательно без моих. Остальное обсуждаемо. Он произнёс это как шутку. Но в этой комнате шутки слишком часто оказывались способом не сказать правду голыми руками. — Амбициозно, — сказала Гермиона. — Я всегда был оптимистом. — Не заметно. — Хороший оптимист никогда не выдаёт стратегию. Он отошёл, не дожидаясь ответа, а Гермиона вышла в коридор. Восточное крыло к ночи стало шумнее, не тише. Это было странно: правила уже должны были загонять людей по комнатам, но коридоры, наоборот, оживали. Кто-то искал полотенце. Кто-то ругался у душевых. За одной дверью смеялись так громко, будто смехом пытались заткнуть всё остальное. Из конца коридора тянуло паром, мылом и запахом мокрых волос. Табличка на стене сообщала: Женские душевые — направо. Мужские — налево. Просим соблюдать порядок. — Табличка кривая! — возмущался чей-то голос из-за поворота. — Табличка кривая, а ты тупой, это разные проблемы, — ответила Пэнси. Гермиона поднялась на третий этаж и остановилась перед своей дверью. 3В. Напротив — 3А. Рядом — 3Г. Она вдруг слишком ясно представила, как ночью в этой тесной географии будут звучать чужие жизни. Вода в душевых. Шаги Драко напротив. Страница, перевёрнутая Ноттом за стеной. Чей-то сдавленный смех. Чья-то ругань. Чьё-то возвращение позднее положенного. Тонкие стены не спрашивали, хочешь ли ты знать, что человек за ними не спит. Гермиона достала ключ. Дверь 3А открылась. Малфой вышел в коридор с полотенцем через плечо. Жилет он снял; рубашка была расстёгнута у горла на две пуговицы, рукава закатаны. На челюсти уже проступала усталость, а на манжете всё ещё виднелось маленькое пятно чернил. Он остановился, увидев её. — Грейнджер. — Малфой. — Ты планируешь стоять в коридоре всю ночь? — Только если ты продолжишь говорить. Тогда я уйду быстрее. — Знаешь, если бы нас поселили ещё ближе, пришлось бы делить шкаф. — Не переживай. Я бы первым делом выселила твой характер. — Он бы сопротивлялся. — Он слишком избалован для сопротивления. На этот раз Малфой почти улыбнулся. Не старой школьной улыбкой, не той, которую хотелось стереть с его лица заклинанием, а быстрой, сухой, появившейся прежде, чем он успел её запретить. Гермиона заметила и тут же пожалела, что заметила. Из-за двери 3Г донёсся голос Нотта: — Вы оба понимаете, что стены здесь тонкие? Дверь была закрыта. Малфой поднял глаза к потолку. — Чудесно. Он ещё и слышит. — Я читаю, — отозвался Нотт. — Вы мешаете. — Тогда не слушай. — Это не слушание, если вы говорите так, будто репетируете семейный скандал на лестничной площадке. Гермиона прижала губы друг к другу, чтобы не рассмеяться. Малфой заметил это и посмотрел на неё с подозрением, будто общий смех был опаснее взаимной ненависти. — Доброй ночи, Нотт, — сказала она достаточно громко. — Сомнительное пожелание, но принято. Малфой фыркнул. — Ты и с дверьми разговариваешь вежливее, чем со мной. — Двери реже заслуживают обратного. Она вставила ключ в замок. Пальцы почему-то не сразу попали в скважину; металл скользнул по краю, тихо царапнул. Малфой ничего не сказал. Не съязвил, не предложил помощь, не воспользовался этой маленькой неловкостью. Он просто стоял в двух шагах, и от него пахло чистой тканью, дымом и мылом, будто весь день пытался стереться, но не до конца. Наконец замок щёлкнул. — Грейнджер, — сказал он тише. Она не открыла дверь до конца. — Что? Малфой смотрел не на неё, а на латунную цифру на двери. — Я серьёзно. Не говори такие вещи при всех. Гермиона повернулась к нему. — Ты уже сказал. — Значит, повторю. — Мне должно стать стыдно? Он сжал челюсть. — Нет. Я не настолько самонадеян. — Тогда что? Он молчал так долго, что за дверью Нотта перевернулась страница. Тихо. Почти демонстративно. — Они не хотят справедливости, — наконец сказал Малфой. — Не все. Некоторые просто хотят посмотреть, как кто-то падает ниже них. Желательно тот, кого им разрешили ненавидеть. Гермиона держала дверь за край и чувствовала под пальцами гладкое дерево. Внутри у неё всё ещё жила злость. На него. На его фамилию. На Малфой-мэнор, где стены пахли дорогими духами и страхом. На его молчание тогда. На его способность теперь говорить почти правильно, когда это уже ничего не исправляло. — Это не делает тебя меньше виноватым. — Я знаю. Снова эти два слова. Без просьбы. Без театра. Без попытки стать красивой жертвой. Гермиона ненавидела, что именно так он иногда становился сложнее, чем ей было удобно. — Доброй ночи, Малфой. — Не обещай. Он повторил её вчерашнюю фразу почти без усмешки и пошёл к душевым. Гермиона вошла в комнату и закрыла дверь. Тишина встретила её не сразу. Сначала она слышала, как Малфой удаляется по коридору; потом — как где-то открыли воду, как в соседней комнате Нотт снова перелистнул страницу, как ниже, в общей гостиной, ещё кто-то смеялся слишком поздно и слишком резко. Потом всё стало приглушённым, но не исчезло. Комната была прежней: узкая кровать, стол, шкаф, кувшин с водой, окно на двор, где снег уже превратился в серую кашу под фонарями. Но теперь это пространство не казалось отдельным. Оно было частью коридора, частью чужих комнат, частью общей гостиной, частью одной большой, плохо проветренной клетки, куда собрали всех, кто должен был восстановиться по расписанию. Гермиона сняла свитер, переоделась в ночную рубашку и легла, не гася лампу сразу. За стеной Нотт закрыл книгу. Напротив, через коридор, хлопнула дверь — Малфой вернулся из душа. Вода в трубах ещё несколько секунд гудела, будто замок переваривал чужую усталость. Она смотрела в потолок и думала, что это не судьба. Не знак. Не проклятие. Никаких древних обетов, никаких рун, никаких магических нитей, которые можно изучить, назвать, разорвать, победить. Просто три двери, тонкие стены, общий коридор, душевые в конце этажа, расписание дежурств и люди, которые слишком много помнили, чтобы жить рядом без крови. Это был просто бытовой ад. И, возможно, именно поэтому он казался опаснее любого проклятия.