Глава 5. Уроки для тех, кто помнит слишком много

Утром Хогвартс выглядел так, будто ничего не понял. Он снова выпускал студентов из лестниц, как кровь из старой раны: ровными потоками, шумными группами, с сумками через плечо, с мокрыми волосами, с недоеденными тостами в руках, с тем раздражённым видом, который появляется у людей, вынужденных вернуться к расписанию после того, как им напомнили, что расписание ничего не спасает. Замок скрипел, дышал, переставлял ступени, шептался портретами, пах холодным камнем, воском и мокрой тканью, а на доске у Большого зала по-прежнему белел пустой прямоугольник, где вчера висела записка. Гермиона остановилась перед ним всего на секунду. Не потому, что хотела снова увидеть следы копирующих чар. Вчера она уже увидела достаточно: серебристую сетку, остаточное искажение, аккуратность, от которой становилось холоднее, чем от снега за окнами. Она остановилась потому, что теперь пустота на доске казалась не менее выразительной, чем сам пергамент. Школа сняла записку, как снимают грязное слово со стены, но слово уже успело поселиться в людях, и никакое административное распоряжение не могло вытащить его обратно. Рядом прошли две девушки из Хаффлпаффа. — …нет, я не говорю, что это про него, просто странно же, что Нотт вообще вернулся, — прошептала одна. — Тише, — ответила другая, но не потому, что ей было стыдно, а потому, что по лестнице как раз спускался Теодор Нотт. Он услышал. Гермиона поняла это по тому, как он не изменился. Нотт шёл вниз с книгой под мышкой, в тёмной мантии, с лицом человека, который либо не замечал утреннего шума, либо считал его разновидностью плохой погоды. Влажные волосы у висков ещё не высохли, ворот рубашки был застёгнут слишком аккуратно для Восточного крыла, где половина студентов по утрам выглядела так, будто их собирали наспех из усталости, кофе и дурного характера. Он не посмотрел на девушек. Не посмотрел на доску. Только на мгновение задержал взгляд на Гермионе — не приветствие, не вопрос, скорее тихое признание того, что вчерашний вечер всё ещё лежал между ними, как спрятанный нож. — Грейнджер, — сказал он. — Нотт. — Ты сегодня не у доски? — Уже была. — Нашла что-нибудь новое? — Только то, что слухи размножаются быстрее, чем докси. Он почти улыбнулся. — Докси хотя бы можно вытравить. — Слухи тоже. — Да. Только обычно вместе с людьми. Она посмотрела на него внимательнее, но он уже прошёл мимо, не дав ей возможности решить, было ли это предупреждением, шуткой или очередной фразой, сказанной слишком точно для обычного разговора. В Большом зале завтрак проходил тише, чем вчера. Это не была хорошая тишина. Это была осторожность хищников и жертв, которые ещё не решили, кто сегодня кем окажется. Маклагген сидел громче всех даже молча: широко, уверенно, с локтями, отвоёвывающими пространство. Уитби не появился. Малфой сидел у края стола, рядом с Пэнси и Забини, и выглядел так, будто ночь не столько прошла, сколько была перенесена внутрь него. Гермиона заметила это против воли и сразу разозлилась на себя за внимательность. Невилл поставил перед ней чашку чая. — Без сахара, — сказал он. — Спасибо. — Сегодня защитная магия после обеда. — Я знаю. — Ты видела список упражнений? Гермиона достала расписание из сумки. На сером пергаменте действительно стоял новый блок, выделенный тонкой красной линией: Практикум по защитной магии после боевых действий. Аудитория 2Б. Присутствие обязательно. Ниже, мелким почерком, было добавлено: базовые реакции на угрозу, оценка защитных рефлексов, работа с ограниченным пространством, неагрессивная нейтрализация нападения. Она перечитала это дважды. — «Оценка защитных рефлексов», — сказал Симус с другого конца скамьи. — Обожаю, когда Министерство придумывает красивое название для «посмотрим, кто из вас всё ещё дёргается, как проклятый». — Симус, — сказала Лаванда. — Что? Это же правда. — Правда не обязана звучать как удар кружкой по лицу. Симус на секунду смутился, потом кивнул. — Ладно. Извини. Лаванда взяла тост, но не стала есть. Гермиона смотрела на расписание и чувствовала, как в животе появляется тугой узел. Не страх. Скорее, тело заранее собирало себя в состояние готовности, как будто слова на пергаменте были не описанием занятия, а сигналом тревоги. Ограниченное пространство. Реакция на угрозу. Нейтрализация нападения. Смешно. Она пережила погони, пытки, битву, походы без еды, чужую кровь на руках, холод в палатке и крики в коридорах замка. Она должна была спокойно пережить учебный практикум в аудитории под присмотром преподавателя. Именно слово «должна» делало всё хуже. — Гермиона, — сказал Невилл тихо. — Ты можешь попросить индивидуальное занятие, если тебе некомфортно. Она подняла глаза. — А тебе комфортно? Он не ответил сразу. — Нет. — Тогда почему я должна просить исключение? — Потому что ты не обязана доказывать, что справишься. Гермиона хотела сказать, что ничего не доказывает. Что ей просто нужно пройти программу, сдать экзамены и вернуться к нормальной жизни, если нормальная жизнь вообще ещё существовала где-то в мире, кроме брошюр Министерства. Но Невилл смотрел на неё так, будто уже знал этот ответ и не собирался принимать его за правду. — Я справлюсь, — сказала она. Он помолчал. — Я знаю. Это прозвучало хуже, чем если бы он усомнился. Первые занятия до обеда прошли через неё, как вода через трещины в камне. На восстановлении разрушенных чар профессор Флитвик показывал, как заново связывать магическую структуру предмета, если прежние защитные контуры были повреждены взрывом. Формально это была прекрасная тема: точная, полезная, почти математическая. Гермиона обычно любила такие вещи. Ей нравилось видеть, как распадающаяся магия снова складывается в систему, как хаос подчиняется логике, как тонкая работа палочки и правильная последовательность формул возвращают предмету устойчивость. Но сегодня даже это раздражало. На столе перед ней лежала деревянная шкатулка с пробитым боком. По инструкции нужно было восстановить её так, чтобы внешний вид остался прежним, но внутри появился новый защитный слой, устойчивый к повторному удару. Гермиона выполнила задание первой. Слишком быстро. Флитвик похвалил её, сказал что-то о точности, о блестящем контроле, о том, что мисс Грейнджер, как всегда, демонстрирует образцовый уровень владения чарами. Несколько человек обернулись. Гермиона почувствовала, как похвала ложится на неё не теплом, а весом. Образцовый уровень. Как всегда. Она посмотрела на шкатулку. Снаружи дерево было гладким, без следа повреждения. Внутри — новая защитная сетка, тонкая, серебристая, почти невидимая. И вдруг это показалось ей отвратительным. Починенная вещь, которую научили выдерживать следующий удар, всё равно оставалась вещью, которую уже однажды пробили насквозь. На юридических основах послевоенного мира преподаватель из Министерства — тот самый человек с лицом запертой папки — говорил о различии между прямым участием, принуждением, бездействием и «контекстуально ограниченной возможностью выбора». Последняя формулировка вызвала в аудитории такую тишину, что перо у Гермионы остановилось над строкой. Драко сидел через два ряда, чуть впереди. Он не повернулся. Но его плечи стали неподвижными. Тео рядом с окном медленно закрыл книгу, которую до этого, кажется, вообще не должен был читать на занятии. Пэнси смотрела на преподавателя так, будто мысленно выбирала, где именно закопать его после лекции. Забини лениво крутил перо между пальцами, но глаза у него были внимательными. — В послевоенной юридической практике, — говорил консультант, — необходимо избегать чрезмерного морального упрощения. Не всякое присутствие является соучастием, не всякое молчание является одобрением, не всякое действие в условиях угрозы может быть квалифицировано как свободный выбор. Маклагген тихо фыркнул. — Удобно. Гермиона не посмотрела на него. Преподаватель сделал вид, что не услышал, хотя услышали все. — Вместе с тем, — продолжил он, — нельзя полностью размывать понятие ответственности. Общество не восстанавливается, если каждый участник прошлого объявляет себя исключительно жертвой обстоятельств. На этот раз молчание стало другим. Гермиона записала фразу. Потом зачеркнула. Потом написала снова. Общество не восстанавливается, если каждый участник прошлого объявляет себя исключительно жертвой обстоятельств. Это было верно. И недостаточно. Война почти всегда оставляла людей в двух ролях сразу, и ужас был именно в этом: один и тот же человек мог бояться и молчать, молчать и помогать, помогать и предавать, выживать и делать возможным чужую смерть. Суду нужны были категории. Жизни — не всегда. К концу занятия у Гермионы болела голова. Защитная магия была после обеда. Аудитория 2Б находилась в восстановленном крыле, которое раньше пострадало от обрушения. Гермиона помнила этот коридор другим: в пыли, с трещинами, с выбитыми окнами, с кусками камня на полу. Теперь стены были ровными, пол вымыт, окна вставлены заново, и всё равно воздух там оставался неправильным. Слишком чистым. Слишком свежим. Как кожа, стянутая поверх глубокой раны. У двери уже стояли участники восстановительной программы. Невилл был рядом с Лавандой; Симус и Дин спорили вполголоса о том, можно ли считать «неагрессивную нейтрализацию» оксюмороном. Пэнси стояла чуть отдельно, скрестив руки на груди, и выглядела так, будто заранее презирает весь учебный план. Забини опирался плечом о стену, небрежный и красивый в своей усталости. Драко стоял у окна. Один. Тео — на расстоянии нескольких шагов от него, с книгой, которую держал закрытой. Это расстояние Гермиона заметила сразу. Не слишком близко, чтобы их можно было назвать парой старых друзей. Не слишком далеко, чтобы считать чужими. — Готова? — спросил Невилл, когда она подошла. — Нет. Он моргнул. Гермиона сама удивилась ответу. Он вырвался без привычной упаковки, без «всё нормально», без «конечно», без той аккуратной лжи, которую она умела произносить так убедительно, что иногда верила сама. Невилл кивнул. — Я тоже. От этого стало легче. Совсем немного. Дверь открылась, и их впустили внутрь. Аудитория была перестроена под практикум. Парты убрали, оставив широкий пустой зал, на полу которого тонкими линиями были начерчены защитные круги. У стен стояли манекены из тёмного дерева, несколько зачарованных щитов, ящик с тренировочными палочками и длинная стойка с флаконами для нейтрализации последствий заклинаний. На дальнем конце зала висела доска с аккуратной надписью: РЕАКЦИЯ. ОЦЕНКА. КОНТРОЛЬ. Под этой надписью стоял человек, которого Гермиона не знала. Он был не школьным профессором. Это было видно сразу. Слишком прямая спина, слишком короткая стрижка, слишком внимательные глаза, отмечающие входящих так, как отмечают возможные угрозы, а не учеников. На левой руке у него виднелся старый ожог, уходящий под манжету. Мантия была тёмно-серой, без украшений. Палочка лежала в ладони свободно, но Гермиона не сомневалась: если кто-то попробует напасть, он поднимет её быстрее большинства в комнате. — Меня зовут Август Руквуд, — сказал он. В аудитории что-то дрогнуло. Пэнси резко подняла голову. Драко едва заметно сжал пальцы. Тео, наоборот, стал совсем неподвижным. Мужчина понял реакцию. Видимо, привык. — Не тот Руквуд, — произнёс он сухо. — Двоюродная ветвь. Аврорат, отдел послевоенной тактической реабилитации. На вопросы о фамилии отвечать не буду, потому что сегодня у нас и без того достаточно способов потратить время плохо. Симус тихо пробормотал: — О, день обещает быть прекрасным. Август Руквуд посмотрел на него. — Мистер Финниган, если вы предпочитаете эмоциональную разрядку через сарказм, делайте это громче. Так я хотя бы смогу оценить дыхание. Симус закрыл рот. Гермиона почти уважила нового преподавателя. Почти. — Этот курс, — продолжил Руквуд, — не является дуэльным клубом. Вы не будете демонстрировать, кто сильнее, быстрее, эффектнее или громче проклинает. Ваша задача — понять собственную первую реакцию на угрозу и научиться отличать защиту от автоматической агрессии. После войны многие из вас сохранили рефлексы, которые помогли выжить, но мешают жить. Это не стыдно. Но опасно. Он прошёл вдоль линии кругов. — В обычном классе человек поднимает руку. На поле боя — палочку. В обычном споре человек отступает. На поле боя — бьёт первым. В обычной комнате закрытая дверь означает приватность. Для некоторых из вас она означает ловушку. Сегодня мы не будем лечить вашу душу, потому что я не целитель и не шарлатан. Мы будем смотреть, что делает ваше тело раньше, чем вы успеваете придумать себе красивое объяснение. У Гермионы похолодели пальцы. Тело не спрашивает, можно ли сейчас быть нормальной. Она вспомнила это не как мысль, а как ощущение: мокрая рубашка на спине, холодный камень под коленями, чужой голос, чужая палочка, боль в руке, которую невозможно уговорить стать абстракцией. Она заставила себя вдохнуть медленно. Плечи назад. Подбородок ровно. Палочка под рукой, но не в руке. Руквуд начал с простого. Они по очереди вставали в круг, а тренировочный манекен имитировал базовую угрозу: резкий шаг вперёд, вспышка безобидного света, иногда звук хлопка, иногда иллюзорный удар. Нужно было не атаковать, а поставить щит, отступить на правильный угол и обездвижить манекен мягким заклинанием. Звучало разумно. На практике половина студентов реагировала так, будто манекен убил их семью. Симус едва не взорвал деревянную голову первым же заклинанием. — Финниган, — сказал Руквуд, отбрасывая дым с рукава. — Я просил нейтрализовать, а не начать новую войну с мебелью. — Он резко двинулся. — Да. В этом смысл упражнения. — Тогда мебель первая начала. Дин прыснул. Невилл улыбнулся краем рта. Даже Лаванда на секунду опустила взгляд, чтобы спрятать улыбку. Руквуд не улыбнулся. — Ещё раз. Медленнее. И без пиротехники. Невилл выполнил упражнение почти идеально, но щит поставил слишком сильный. Манекен отлетел к стене и ударился так, что дерево треснуло. — Извините, — сказал Невилл сразу. Руквуд подошёл к манекену, осмотрел трещину, потом посмотрел на него. — Вы извиняетесь перед противником слишком быстро. Невилл нахмурился. — Это был манекен. — Сегодня — да. Лаванда вышла в круг после него. Она держалась прямо, но Гермиона видела, как побелели её пальцы на палочке. Манекен сделал шаг, вспыхнул свет, и Лаванда не поставила щит. Она замерла. Не надолго, всего на секунду, но в бою секунда была вечностью. Потом резко отступила, подняла палочку и прошептала заклинание слишком тихо. Манекен остановился, но не сразу. В аудитории никто не смеялся. Руквуд подошёл к ней не ближе, чем нужно. — Вы не бьёте первой. Лаванда сжала губы. — Я знаю. — Это не обвинение. — Всё равно звучит как оно. — Тогда переформулирую. Ваше тело ждёт подтверждения угрозы. Иногда это спасает от ошибки. Иногда убивает. Мы будем работать над промежутком между ожиданием и действием. Лаванда кивнула. Лицо у неё было ровным, но, когда она вернулась к стене, Гермиона заметила, как сильно дрожит её левая рука. Пэнси вышла в круг с выражением абсолютного отвращения ко всему происходящему. Манекен шагнул вперёд, и она поставила щит поздно, но красиво, почти изящно. Потом обездвижила его заклинанием, которое было на границе допустимого. — Мисс Паркинсон, — сказал Руквуд. — Вы используете форму мягкой нейтрализации так, будто хотите, чтобы противник пожалел о своём рождении. — Это мешает результату? — Пока нет. — Тогда замечание принято эстетически, но не практически. Забини тихо рассмеялся. Руквуд посмотрел на него. — Мистер Забини, вы следующий. Забини поднял ладони. — Я восхищался педагогическим процессом. — Восхищайтесь в круге. Он пошёл, ленивый, почти небрежный. Но когда манекен двинулся, Гермиона увидела, как исчезла вся леность. Щит возник мгновенно, низко, экономно; обездвиживающее заклинание легло точно в центр деревянной груди. Забини даже не сдвинулся с места. — Хорошо, — сказал Руквуд. — Я польщён. — Не стоит. Вы не отступили. В реальной ситуации второй противник ударил бы сбоку. — В реальной ситуации я бы стоял не один. — Опасное предположение. — Большинство приятных предположений опасны. Руквуд не стал отвечать. Потом настала очередь Гермионы. Она вышла в круг спокойно. По крайней мере, внешне. Внутри её тело уже жило отдельно. Она чувствовала каждый звук: скрип ботинка Симуса, короткое дыхание Лаванды, едва слышное постукивание пальцев Пэнси по локтю, снег за окном, движение мантии Руквуда, как будто ткань тоже была частью угрозы. Палочка легла в руку идеально. Слишком идеально. Не как учебный инструмент, а как продолжение кости. — Мисс Грейнджер, — сказал Руквуд. — Стандартная реакция. Щит, отступление, мягкая нейтрализация. Она кивнула. Манекен стоял напротив. Обычный деревянный манекен. Тёмное дерево, условные плечи, пустое лицо, палочка-имитатор в правой руке. Гермиона смотрела на него и говорила себе: это аудитория. Это Хогвартс. Это упражнение. Это дерево. Это не подвал, не гостиная Малфой-мэнора, не коридор во время битвы, не чья-то рука на её волосах, не голос, произносящий заклинание так, будто боль другого человека — это музыка. — Начали, — сказал Руквуд. Манекен двинулся. И тело Гермионы решило раньше неё. Она не поставила обычный щит. Она ушла в сторону резче, чем требовалось, почти скользнула по линии круга, развернулась, и палочка в её руке ударила воздух заклинанием, которое не было мягким. Свет вспыхнул бело-синим. Манекен не просто остановился — его отбросило назад, скрутило, ударило о защитный барьер, и на тёмном дереве проступила глубокая трещина от плеча до условной груди. Кто-то выругался. Не она. Гермиона стояла в полуповороте, с вытянутой рукой, с дыханием, которое не могло найти ритм. В аудитории стало так тихо, что она услышала, как осколок дерева упал на пол и прокатился до линии круга. Руквуд не двигался. — Мисс Грейнджер, — сказал он наконец. — Я просил мягкую нейтрализацию. Она опустила палочку не сразу. Приказ дошёл до неё с задержкой. Не смысл, а сам факт, что сейчас нужно опустить руку, потому что угрозы больше нет. Манекен треснул. Барьер выдержал. Никто не пострадал. Это аудитория. Это Хогвартс. Это упражнение. Гермиона заставила пальцы разжаться. — Я знаю. Голос прозвучал чужим. Сзади кто-то прошептал: — Сумасшедшая после войны. Слова были тихими, но в такой тишине шёпот становился ножом. Невилл резко повернулся. — Повтори. Гермиона закрыла глаза на долю секунды. — Невилл, не надо. Но он уже сделал шаг к группе у стены. Лицо у него было страшнее, чем голос. Не громкое, не красное от злости, а плотное, собранное, с той самой тишиной, из которой потом ломаются кости и судьбы. — Я сказал, повтори. Парень из Рейвенкло, кажется, тот же, что вчера говорил о «не всех слизеринцах», побледнел. — Я не… — Ты сказал. — Я не ей… — А кому? Манекену? Руквуд встал между ними раньше, чем Невилл подошёл ближе. — Мистер Лонгботтом. — Он не имеет права. — И вы не имеете права сейчас решать это кулаками. — Я не собирался… — Собирались, — сказал Руквуд. — И именно поэтому вы отойдёте на три шага назад. Невилл смотрел на него несколько секунд. Потом отступил. Не потому, что успокоился. Потому что выбрал. Гермиона стояла в круге, чувствуя, как жар поднимается к лицу. Её унизило не то, что она ошиблась. Ошибаться было можно. Её унизило то, что тело выдало её раньше, чем она успела спрятать правду. Она выполняла всё идеально, слишком идеально, именно потому, что внутри давно перестала быть уверена, где заканчивается тренировка и начинается выживание. Руквуд повернулся к ней. — Что вы почувствовали за секунду до удара? Она могла сказать: угрозу. Могла сказать: движение справа. Могла дать технический ответ, правильный, безопасный, почти бессмысленный. Но в комнате всё ещё висело это слово: сумасшедшая. И она вдруг устала быть правильной даже в описании собственного срыва. — Что если щита будет недостаточно, — сказала она. Руквуд кивнул. — Хорошо. Гермиона почти рассмеялась. — Хорошо? — Хорошо, что вы это назвали. — Я разрушила манекен. — Манекены покупают именно для этого. Людей — нет. Ей стало нечего ответить. — Повторим, — сказал он. — Что? — Повторим. Медленнее. Невилл резко поднял голову. — Может, не сейчас? — Сейчас, — сказал Руквуд, не глядя на него. — Пока тело помнит, что произошло. Иначе оно сделает вывод без вас. Гермиона посмотрела на треснувший манекен. — Хорошо. Второй раз она поставила щит. Слишком сильный. Но щит. Третий раз она отступила. Слишком резко. Но отступила. Четвёртый раз манекен остановился мягким заклинанием, хотя сердце всё ещё било по рёбрам так, будто пыталось выбраться наружу и доложить, что хозяйка идиотка. — Достаточно, — сказал Руквуд. Гермиона вышла из круга. Невилл хотел что-то сказать, но она покачала головой. Сейчас слова могли разрушить то, что ещё держалось. Лаванда встретила её взгляд и чуть заметно кивнула. Не с жалостью. С признанием. Пэнси смотрела на треснувший манекен и выглядела почти удовлетворённой. — Красиво, — сказала она тихо, когда Гермиона прошла мимо. — Я чуть не сорвалась. — Я не сказала «нормально». Я сказала «красиво». — У тебя странные критерии. — У меня честные. Следующим вызвали Драко Малфоя. Он вышел в круг так, будто пол под ногами был не деревянным, а семейным склепом, по которому он знал каждую плиту. Лицо у него стало спокойным до пустоты. Гермиона видела такое лицо вчера у доски. Видела, как оно появляется, когда человеку нужно спрятаться прямо на виду. — Стандартная реакция, — сказал Руквуд. — Щит, отступление, мягкая нейтрализация. Манекен двинулся. Драко сделал всё безупречно. Не красиво, как Пэнси. Не экономно, как Забини. Не мощно, как Невилл. Холодно. Точно. Почти безлично. Щит возник на долю секунды раньше, чем требовалось, отступление было коротким, заклинание легло на манекен так чисто, что тот застыл, не дрогнув. — Хорошо, — сказал Руквуд. — Ещё раз. С усложнением. Он поднял палочку, и манекен изменил положение. Его деревянная рука опустилась, корпус чуть наклонился вперёд, а палочка-имитатор повернулась не для прямого удара, а для жёсткого принуждающего захвата. Гермиона не сразу поняла, что именно изменилось. Потом поняла по реакции слизеринцев. Пэнси перестала постукивать пальцами. Забини выпрямился. Тео поднял глаза. Драко не двинулся. — Мягкая нейтрализация с элементом вербального подавления, — сказал Руквуд. — Используйте формулу остановки и контрольный приказ. Без болевого воздействия. Гермиона почувствовала, как в аудитории стало холоднее. Формула остановки и контрольный приказ. Звучало почти невинно. В учебном пособии это, наверное, выглядело как стандартная техника обездвиживания агрессивного противника: словесная фиксация внимания, короткое заклинание, запрет на движение. Но некоторые формы магии пахли не заклинанием, а комнатой, где их использовали. И по лицу Драко стало ясно: он узнал не формулу. Он узнал практику. — Нет, — сказал он. Руквуд посмотрел на него. — Мистер Малфой? — Я сказал нет. Голос был ровным, но таким сухим, будто каждое слово пришлось вытащить из горла крючком. — Упражнение не предполагает болевого воздействия. — Я слышал. — Тогда выполните. — Нет. Аудитория замерла. Маклагген, который до этого стоял у стены с видом человека, скучающего на чужой казни, тихо усмехнулся. — Конечно. Драко даже не повернул головы. Руквуд сделал шаг ближе. — Мистер Малфой, это не просьба. Упражнение входит в обязательный блок оценки защитных реакций. — Оцените мою реакцию как отказ. — На каком основании? Драко посмотрел на него. — На том, что я не буду это делать. — Вам придётся объяснить причину. — Нет, не придётся. — Придётся, если вы хотите остаться в программе. Пэнси резко сказала: — Вы серьёзно? Руквуд повернул к ней голову. — Мисс Паркинсон, вмешательство в чужое упражнение… — Это не упражнение. — Для вас — нет. Для мистера Малфоя — да. — Вы не понимаете, что просите. — Тогда пусть мистер Малфой объяснит. Драко засмеялся. Тихо. Почти беззвучно. Совсем не смешно. — Как удобно, — сказал он. — Сначала поставить человека в круг, потом заставить объяснить при всех, почему он не хочет повторять дрянь, которую видел достаточно близко. В аудитории стало ещё тише. Гермиона чувствовала, как её собственная злость поднимается медленно, без жара. Это была не та ярость, с которой она вчера вставала между ним и Уитби. Не желание защитить Драко Малфоя как человека, которому теперь все должны сочувствовать. Нет. Это было другое. Более чистое и более неприятное. Принцип. Никто не должен быть вынужден воспроизводить насилие ради учебной демонстрации. Даже если этот человек когда-то стоял рядом с насилием и молчал. Даже если Гермиона не простила его. Даже если часть её всё ещё хотела, чтобы ему было больно. Руквуд посмотрел на Драко долго. — Вы понимаете, что отказ будет отмечен? — Отмечайте. — Мистер Малфой… — Он имеет право отказаться, — сказала Гермиона. Слова вышли спокойно. Слишком спокойно, учитывая, что внутри у неё всё ещё дрожали последствия собственного упражнения. Все повернулись к ней. Драко тоже. Его лицо стало таким неподвижным, что это почти ранило. Руквуд медленно произнёс: — Мисс Грейнджер, это занятие веду я. — Да. И вы сказали, что это не дуэльный клуб и не лечение души. Тогда не превращайте практикум в принуждение к воспроизведению травматичной техники. Маклагген фыркнул. — О, теперь Малфой у нас травмированный. Невилл шагнул к нему. — Закрой рот. — А то что, Лонгботтом? — А то я забуду, что это аудитория. — Тихо, — сказал Руквуд. Но тишины уже не было. Она треснула, как манекен под заклинанием Гермионы. — Я не говорила, что он невиновен, — сказала Гермиона, глядя не на Маклаггена, а на Руквуда, потому что если она посмотрит на Маклаггена, то, возможно, действительно сделает что-то менее академическое. — Я сказала, что учебное занятие не должно требовать от человека повторять форму насилия, если он ясно отказался. Это касается любого из нас. — Даже его? — спросил кто-то у стены. Гермиона повернулась. Это был Уитби. Он всё-таки пришёл. Лицо у него было бледным, под глазами — тени, а в голосе снова звучала та боль, которую невозможно было назвать ложной и невозможно было позволить ей командовать комнатой. — Да, — сказала Гермиона. — Даже его. — Удобно. — Нет. Неудобно. Именно поэтому это важно. Уитби усмехнулся. — Значит, когда он молчал, это его травма. Когда мы злимся, это травля. Драко дёрнулся. Не сильно. Но Гермиона заметила. Руквуд поднял палочку, и по полу прошла слабая вспышка. Линии защитных кругов загорелись жёлтым, отрезая группы друг от друга. Не угроза. Предупреждение. — Достаточно, — сказал он так, что даже Маклагген перестал улыбаться. — Сейчас никто не обсуждает военные слушания, семейные фамилии, личную вину и право на ненависть. Сейчас мы обсуждаем выполнение упражнения. Мистер Малфой, вы отказываетесь от конкретной техники? — Да. — Вы готовы выполнить альтернативную нейтрализацию без вербального подавления? Драко молчал секунду. — Да. — Выполняйте. Манекен вернулся в исходное положение. Драко поднял палочку. На этот раз его движение было не таким чистым. Совсем немного. Почти незаметно. Но Гермиона видела: пальцы сжались слишком сильно, локоть стал жёстче, дыхание сбилось перед первым словом. Он поставил щит, отступил, обездвижил манекен заклинанием, которое было формально мягким, но легло так резко, что деревянные суставы заскрипели. — Зачтено, — сказал Руквуд. Драко вышел из круга. Он не посмотрел на Гермиону. Это было ожидаемо. Он прошёл мимо неё к стене, и только тогда она увидела, что на его правой руке побелели костяшки пальцев. Занятие продолжилось. Но уже не вернулось. Руквуд отрабатывал с ними реакции ещё почти час: угрозу сбоку, шаг назад, закрытое пространство, звук хлопка за спиной. Гермиона выполняла всё хорошо. Слишком хорошо. Теперь она знала, что за ней смотрят, и делала каждое движение так, будто могла точностью отменить первый срыв. Это было глупо. Тело не отменялось. Оно запоминало не оценки, а опасность. Один раз Руквуд резко хлопнул в ладони за её спиной, проверяя реакцию на звук, и Гермиона развернулась с палочкой у его горла раньше, чем поняла, что делает. Он не отступил. Просто посмотрел на неё снизу вверх, потому что её палочка упиралась почти в линию его подбородка. — Вот это, — сказал он негромко, — мы и будем учиться останавливать на полсекунды раньше. Гермиона опустила руку. — Простите. — Не извиняйтесь за рефлекс. Работайте с ним. В конце занятия он отпустил их без заключительной речи. За это Гермиона была почти благодарна. Люди начали выходить из аудитории неровными группами. Кто-то молчал. Кто-то слишком громко обсуждал домашнее задание. Маклагген сказал что-то про «специальное отношение к героям и бедным бывшим Пожирателям»; Симус резко повернулся, но Дин удержал его за локоть. Невилл подошёл к Гермионе. — Ты как? Она устало посмотрела на него. — Не начинай. — Я просто спросил. — Я знаю. Поэтому и говорю: не начинай, иначе я отвечу честно, и нам обоим станет хуже. Он помолчал, потом кивнул. — Ладно. Тогда я скажу честно за себя. Я едва не ударил его. — Рейвенкловца? — И Маклаггена. И Уитби. И, возможно, манекен, чтобы не выбирать. Гермиона неожиданно улыбнулась. — Манекен уже пострадал от меня. — Тогда он заслужил выходной. Они вышли в коридор вместе. У окна стояла Лаванда, завязывая шарф дрожащими пальцами. Пэнси разговаривала с Забини чуть дальше; судя по её лицу, разговор был не для посторонних. Тео стоял у двери, будто ждал кого-то, но, когда Гермиона посмотрела на него, он отвёл взгляд не слишком быстро. Ровно настолько, чтобы она поняла: он видел её срыв. Видел её палочку у горла Руквуда. Видел, как она потом стояла, сжав руки, словно могла удержать себя пальцами. Она была благодарна ему за то, что он ничего не сказал. И раздражена тем, что благодарна. Драко вышел последним. Он не остановился у группы слизеринцев, не подошёл к Пэнси, не дождался Тео. Просто пошёл по коридору в сторону лестницы, быстрым, слишком ровным шагом. Гермиона смотрела ему вслед до тех пор, пока Невилл тихо не сказал: — Ты хочешь пойти? — Нет. — Гермиона. Она закрыла глаза. — Я не хочу. Но, видимо, пойду. Невилл не стал спорить. Догнала она Малфоя у поворота к галерее, где окна выходили на внутренний двор. Снег снова шёл, мокрый и тяжёлый, ложился на каменные подоконники серыми комками. Драко стоял у окна, опираясь ладонями о подоконник. Голова была чуть опущена. Он не курил, хотя поза у него была такая, будто отсутствие сигареты — чистая формальность. — Ты собираешься сказать, что я был прав? — спросил он, не оборачиваясь. — Нет. — Жаль. Я бы пережил редкое удовольствие. — Я собиралась спросить, всё ли с тобой нормально, но потом вспомнила, что ты ответишь что-нибудь отвратительное. — Экономишь наше время. Похвально. Она остановилась рядом, но не слишком близко. Между ними оставалось окно, холод, несколько футов каменного пола и слишком много того, что никто из них пока не умел назвать. — Ты имел право отказаться, — сказала она. Он медленно повернул голову. — Это ты сейчас мне разрешение принесла? — Нет. Напоминание. — Себе или мне? Она сжала губы. — Обоим, возможно. Он посмотрел на неё долго. Вблизи усталость на его лице была заметнее: тени под глазами, жёсткая линия рта, какая-то сероватая бледность, оставшаяся после занятия. Его взгляд был привычно колким, но за этой колкостью сегодня не было силы. Только привычка держать нож остриём наружу, даже если рука уже дрожит. — Ты не обязана была вмешиваться, — сказал он. — Я знаю. — Тогда зачем? Гермиона посмотрела в окно. Во дворе несколько младших студентов пытались пройти по снегу, не проваливаясь в грязь. Получалось плохо. Один поскользнулся, другой засмеялся, третий подал ему руку. Такая простая сцена, что от неё почти заболело. — Потому что он был неправ. — Руквуд? — Да. Не во всём. Но в этом — да. — Ты понимаешь, что теперь половина программы решит, будто ты решила специализироваться на спасении Малфоев? — Я не спасала тебя. — Ты уже говорила это вчера. — И повторю столько раз, сколько потребуется. Он тихо усмехнулся. — Упрямая. — Рациональная. — Нет, Грейнджер. Рациональный человек не встаёт между человеком с моей фамилией и последствиями его фамилии. Она резко повернулась к нему. — Последствия фамилии — это суд, расследование, показания, ответственность. Не учебное упражнение, не коридорная травля и не принуждение повторять практику, от которой тебя выворачивает. Он смотрел на неё так, будто каждое её слово ударяло в место, которое он сам предпочитал не трогать. — Тебе не идёт быть справедливой ко мне, — сказал он наконец. — Почему? — Потому что ты начинаешь выглядеть так, будто сомневаешься. — В чём? — В удобной версии. Гермиона почувствовала, как злость вспыхнула мгновенно. — Не смей. — Вот она. — Я не считаю тебя невиновным. — Я знаю. — Я не забыла. — Я знаю. — И я не собираюсь переписывать прошлое только потому, что сегодня преподаватель вёл себя как идиот. — Я знаю, — сказал он тише. И снова это было хуже всего. Не спор. Не оправдание. Не попытка вывернуться. Простое признание, оставляющее её с собственной злостью без удобной стены, о которую можно её разбить. Она отвернулась первой. — Тогда не говори так, будто я предала собственную память. Малфой молчал долго. — Ладно, — сказал он наконец. — Не буду. Гермиона удивлённо посмотрела на него. — Вот так просто? — Не привыкай. — Не успею. На секунду между ними возникло что-то странное. Не тепло. Не близость. Даже не перемирие. Скорее, маленькое место без оружия, такое непрочное, что любое лишнее слово могло его разрушить. Малфой, конечно, разрушил первым. — Хотя, если ты продолжишь вмешиваться, я начну подозревать, что тебе нравится портить мне репутацию мученика. — У тебя нет репутации мученика. — Вот именно. Ты мешаешь мне её построить. — Начни с менее мерзкого характера. — Слишком радикально. Она почти улыбнулась и тут же пожалела, что мышцы лица вообще способны на предательство такого рода. Он заметил. Разумеется. Но на этот раз не воспользовался. Вместо этого посмотрел куда-то ей за плечо. Гермиона обернулась и увидела Тео в дальнем конце коридора. Он не подходил. Просто стоял у арки, держа книгу в руке, и смотрел не на них, а на окно рядом, как человек, который оказался свидетелем случайно и достаточно воспитан, чтобы сделать вид, будто не видит. Малфой тихо сказал: — Он всё ещё там? — Да. — Конечно. В его голосе было что-то старое, почти усталое. Не ревность. Не раздражение даже. Привычка к тому, что Тео оказывается там, где слишком много смысла. — Вы странные, — сказала Гермиона. — Богатое наблюдение. — Нет. Я серьёзно. Ты говоришь о нём так, будто доверяешь ему, и одновременно так, будто ждёшь удара. — Это не взаимоисключающие вещи. Она посмотрела на него. — Для тебя — нет? Малфой усмехнулся. — Добро пожаловать в Слизерин, Грейнджер. У нас даже доверие ходит с ножом. Он оттолкнулся от подоконника. — Мне пора. — Куда? — Туда, где меня не анализируют вслух. — Таких мест в Восточном крыле нет. — Тогда просто подальше. Он прошёл мимо неё, но у самого поворота остановился. — Грейнджер. — Что? Он не обернулся. — Не привыкай спасать меня. Она уже открыла рот, чтобы возразить, но он продолжил, и голос его стал ниже, грубее, почти злым — не на неё, скорее на то, что ему вообще приходится это говорить: — Это плохо кончается. Он ушёл, не дожидаясь ответа. Гермиона осталась у окна. Снег за стеклом падал тяжёлыми мокрыми хлопьями, сразу темнел на камне и превращался в грязную воду. В дальнем конце коридора Тео всё ещё стоял у арки. Теперь он смотрел прямо на неё. Она могла подойти. Спросить, что он видел. Спросить, почему он не вмешался на занятии, почему молчал, когда Руквуд давил на Малфоя, почему знает слишком много о копирующих чарах и слишком мало говорит о себе. Могла начать следующую цепочку вопросов, разложить новый день на факты, мотивы, реакции. Но тело всё ещё помнило манекен. Палочку у горла преподавателя. Шёпот: сумасшедшая после войны. И фразу Малфоя, оставленную в коридоре как предупреждение, которое не хотело быть просьбой. Гермиона медленно убрала палочку глубже в рукав и пошла не к Тео, не за Малфоем, не в общую гостиную, где уже наверняка обсуждали занятие, а к лестнице, ведущей на третий этаж. Ей нужно было побыть одной. Хотя в Восточном крыле одиночество давно стало условностью, зависящей от толщины стены и чужого желания слушать.