Глава 6. Малфой пахнет дымом

К вечеру Хогвартс начал звучать иначе. Днём замок ещё притворялся учебным заведением: держал лестницы в относительном порядке, открывал двери в аудитории вовремя, глотал голоса преподавателей и возвращал их эхом из коридоров, где студенты спорили о расписании, домашних заданиях и том, кто в каком классе сегодня выглядел хуже всех. Но после ужина, когда младшие курсы расходились по факультетским гостиным, когда портреты начинали говорить тише, а факелы горели ниже и злее, в стенах проступало другое тело замка — старое, ночное, послевоенное. Гермиона лежала на кровати поверх покрывала и смотрела в потолок. Она не сняла свитер, не расплела волосы и не достала книги, хотя рядом на столе лежали конспекты по восстановительным чарам, юридическим основам и практикуму Руквуда. Палочка была под подушкой, что само по себе раздражало: в школе она никогда так не делала. В детстве палочка могла лежать на столе, в кармане мантии, в сумке, среди перьев и пергаментов. Теперь рука искала её во сне, как человек ищет край обрыва, чтобы убедиться, что ещё не сорвался. За стеной справа было тихо. Тео либо отсутствовал, либо умел находиться в комнате так, что даже деревянный пол не считал нужным выдавать его присутствие. Это бесило почти больше, чем шум. Тишина Нотта была не пустотой, а дисциплиной, выученной, обкатанной, слишком удобной для человека, который, по словам всех вокруг, «что-то знает». Гермиона ловила себя на том, что прислушивается к ней, и сразу отворачивалась от стены, будто он мог услышать даже внимание. Напротив, в комнате Малфоя, всё было иначе. Там несколько раз хлопнул ящик. Потом что-то упало, глухо ударившись о пол. Потом долго не было ничего, и эта пауза оказалась такой напряжённой, что Гермиона села раньше, чем поняла, что ждёт продолжения. Через минуту дверь напротив открылась и закрылась тихо, слишком тихо для случайного выхода. Она посмотрела на часы. Десять сорок семь. Отбой для Восточного крыла формально начинался в одиннадцать, но взрослые студенты уже успели понять, что формальные правила здесь существовали не столько для соблюдения, сколько для последующих обвинений. Если тебя поймают, скажут: ты знал. Если не поймают, сделают вид, что ничего не было. Хогвартс после войны стал местом, где правила напоминали занавес: за ним всё равно происходило то, что не попадало в отчёты. Гермиона опустила ноги на пол. Камень был холодным даже через носки. Она накинула мантию, взяла палочку и остановилась у двери, чувствуя себя нелепо. Она не собиралась идти за Малфоем. Это было бы глупо. После занятия, после их разговора у окна, после его фразы — не привыкай спасать меня, это плохо кончается — логичнее всего было оставить его в покое, а себя — в комнате. Она почти смогла. Почти. Но потом в коридоре за дверью раздался отдалённый щелчок окна. Не хлопок двери, не шаги, не голос. Именно окно. Старое, тяжёлое, с металлической ручкой, которую нужно было повернуть с усилием. В Восточном крыле окна после отбоя открывали только те, кто хотел курить, дышать, злиться или делать вид, что всё это одно и то же. Гермиона закрыла глаза. — Прекрасно, — сказала она пустой комнате. — Просто прекрасно. Она вышла. Коридор был полутёмным. Факелы горели через один, по распоряжению администрации, которая всё ещё называла это «ночным экономным режимом», будто в Хогвартсе внезапно появились коммунальные счета и рациональное отношение к расходам. Каменные стены отбрасывали длинные неровные тени, ковровая дорожка глушила шаги, но не до конца. Где-то ниже, в общей гостиной, приглушённо смеялись — не весело, а нервно, как смеются люди, которым нужно доказать друг другу, что день закончился и все всё ещё живы. Гермиона пошла на звук ветра. У поворота к западной галерее воздух стал холоднее. Мокрый снег бился в стекло, а одно окно в конце коридора было приоткрыто. В щель летел ветер, тонкий и злой, с запахом ночи, сырого камня и дыма. Малфой стоял у подоконника. Он был без мантии, в одной белой рубашке и тёмных брюках; рукава были закатаны до локтей, галстук отсутствовал, ворот расстёгнут, и от этого он выглядел не расслабленным, а разобранным, словно снял не часть одежды, а верхний слой защиты и теперь ненавидел сам факт собственной уязвимости. В пальцах у него тлела тонкая сигарета. Пепел дрожал на конце, потом срывался и исчезал в щели окна, смешиваясь со снегом. Гермиона остановилась в нескольких шагах. Он не обернулся. — Если ты пришла читать лекцию о школьных правилах, начни с пункта про бессонницу. Уверен, он где-нибудь есть. — Курение в коридорах запрещено. — О, всё-таки лекция. Я почти скучал. — Не льсти себе. — Грейнджер, если я начну льстить себе, тебе придётся писать это в отдельный протокол. Она подошла ближе, но не настолько, чтобы оказаться рядом. Дым лёг между ними тонкой серой полосой. Он пах не просто табаком. В нём было что-то резкое, горькое, почти лекарственное, будто сигареты Малфоя продавались не для удовольствия, а для людей, которые хотели заставить лёгкие чувствовать хоть что-нибудь вместо головы. — Где ты это взял? — спросила Гермиона. — Уж точно не в школьной лавке «Всё для здорового восстановления после войны». — Это не ответ. — Ты повторяешься. — Ты уклоняешься. — Это называется стиль общения. Она посмотрела на его руку. Пальцы были длинные, бледные, с аккуратными ногтями, но на костяшках правой руки осталась краснота — не синяк, скорее след от того, как сильно он сжимал палочку на занятии. Он заметил её взгляд и медленно перевернул кисть, будто давая ей рассмотреть, а потом убрал руку с сигаретой ближе к окну. — Не начинай. — Я ничего не сказала. — У тебя лицо человека, который уже составил три диагноза и ищет четвёртый. — Я не целитель. — Слава Мерлину. Она могла уйти. В этом месте разговор ещё можно было оборвать. Сказать, что он идиот, оставить его мерзнуть у окна, вернуться в комнату и попытаться уснуть, пока Восточное крыло слушает чужие шаги. Но снег летел в щель окна, дым цеплялся за холод, а Малфой стоял слишком близко к открытому проёму, будто проверял, сколько зимы можно впустить в себя, прежде чем станет легче. Гермиона подошла к подоконнику и встала рядом. Не плечом к плечу. Между ними оставалось достаточно места, чтобы это нельзя было назвать близостью, и недостаточно, чтобы это можно было назвать случайностью. — После занятия тебя не было за ужином, — сказала она. — Ты проверяла? — Тебя трудно не заметить, когда половина зала делает вид, что не смотрит. Он усмехнулся. — Трогательно. Я стал частью общего образовательного процесса. — Ты стал частью слухов. — Я был частью слухов ещё до того, как научился ходить. — Это не делает тебя вправе вести себя так, будто весь мир виноват в твоём несчастье. Он медленно повернул к ней голову. Дым вышел из его рта тонкой линией, рассыпался между ними и на секунду сделал его лицо нечётким. В полутьме глаза казались почти серыми, без привычного холодного блеска, но от этого не мягче. — Вот мы и пришли, — сказал он. — Я ждал, когда начнётся главная часть вечера. — Какая? — Та, где ты объясняешь мне, как правильно страдать, чтобы не мешать хорошим людям. Гермиона сжала пальцы на краю подоконника. Камень был ледяным и влажным. — Я говорю не об этом. — Конечно. Ты говоришь о moral responsibility (моральной ответственности), только по-английски это звучит почти прилично. — Я говорю о том, что ты каждый раз превращаешь любую попытку нормального разговора в доказательство, что тебя никто не понимает. — А ты каждый раз превращаешь своё желание быть правой в общественную услугу. Она резко повернулась к нему. — Не смей. — Что именно? Говорить неприятно точные вещи? Прости, я думал, это твоя территория. — Моя правота хотя бы не строится на привычке кусать всех вокруг. — Нет, твоя правота строится на том, что она всегда выглядит чистой, даже когда режет. Эта фраза задела точнее, чем должна была. Гермиона почувствовала, как внутри поднимается привычная защита: возражение, аргумент, факт, перечень, схема, всё то, чем можно было закрыться от ощущения, что кто-то вдруг увидел не героиню, не отличницу, не ведьму с образцовым контролем, а женщину, которая тоже иногда била первой, потому что боялась, что щита будет недостаточно. — Ты ничего не знаешь о моей правоте, — сказала она. — Знаю достаточно . Она очень удобная. Ею можно закрыть почти что угодно: злость, страх, усталость, желание быть жестокой и не чувствовать себя жестокой. Он говорил тихо, но каждый звук будто становился резче от холода. — Ты думаешь, если выбираешь правильную сторону, то всё, что внутри тебя на этой стороне, тоже автоматически правильно? Гермиона сделала шаг к нему. — А ты думаешь, если достаточно долго будешь называть себя чудовищем, никто не сможет потребовать от тебя быть человеком? Он замолчал. И вот теперь она попала. Не красиво. Не благородно. Не справедливо, возможно. Но точно. Малфой выпрямился. Сигарета догорела почти до фильтра, и он раздавил её о каменный подоконник резким движением, оставив чёрное пятно на серой поверхности. — Осторожнее, Грейнджер. — Почему? Больно слышать? — Нет. Просто у тебя дурная привычка путать боль с доказательством истины. — Это ты сейчас говоришь мне? — Да. — Ты стоял там, Малфой. Слова вышли раньше, чем она успела решить, можно ли их произносить. Коридор как будто стал уже. За окном снег ударил сильнее, ветер протянулся внутрь, коснулся их рук, шеи, распахнутого воротника его рубашки. Дым ещё висел между ними, но теперь пах не табаком, а чем-то сгоревшим. Малфой не спросил где. Именно поэтому она поняла, что он понял. — Ты стоял там, — повторила она тише, и голос у неё стал низким, почти чужим. — И молчал. Его лицо не изменилось так, как меняются лица у людей, которых обвиняют несправедливо. Он не возмутился, не отступил, не вытащил удобное оправдание. Он просто стал ещё бледнее, и от этой неподвижности ей вдруг стало холодно совсем не от окна. — Да, — сказал он. Одно слово. Не «я не мог». Не «ты не понимаешь». Не «меня заставили». Просто да. Гермиона ненавидела это сильнее, чем оправдания. Оправдания можно было разбить. Это — нет. Оно стояло между ними голым фактом, без одежды, без защиты, без возможности сделать вид, что разговор всё ещё про сигарету, отбой и школьные правила. — Тогда не говори мне о чистоте, — сказала она. — А ты не делай вид, что твоя боль выдаёт тебе пожизненную лицензию на безошибочность. Она ударила бы его. На секунду Гермиона действительно это поняла: не метафорически, не драматически, а телесно. Рука хотела подняться. Пальцы хотели сжаться. Не палочка — ладонь. Простое, грязное, немагическое движение, которое оставило бы на его лице след, а в ней — стыд, возможно, даже удовлетворение. Она не ударила. Малфой увидел. Конечно, увидел. Его взгляд скользнул к её руке, потом обратно к лицу. — Ну же, — сказал он тихо. — Будет почти честно. — Заткнись. — Вот это уже ближе к правде. — Я сказала заткнись. — Почему? Боишься, что если я продолжу, ты перестанешь выглядеть правильно даже в собственных глазах? Она подошла вплотную. Теперь между ними почти не осталось пространства. Только дым, холод и дыхание. Он не отступил. Она тоже. Ветер из окна трепал выбившиеся пряди у её лица, лез под мантию, касался кожи у горла, но жар злости был сильнее холода. Малфой пах дымом, снегом, чистой тканью и чем-то горьким, металлическим, как страх, который слишком долго держали во рту. — Ты хочешь, чтобы тебя ненавидели, — сказала она. — Очень глубокое наблюдение. — Нет. Ты хочешь, чтобы тебя ненавидели так сильно, чтобы больше никто не спрашивал, где именно ты виноват, а где просто трус. Он дёрнулся едва заметно. — Осторожнее. — Нет. Ты сам начал. — Я обычно начинаю, чтобы другие не успели. — Это не делает тебя сильным. — А твоя способность стоять прямо после того, как тебя ломали, делает? Воздух ушёл из неё. Не весь. Только верхний слой, тот, которым можно было дышать спокойно. Малфой понял, что сказал, в тот же миг. Это было видно по глазам: короткая вспышка, почти ужас, сразу задавленный злостью на себя и на неё, на сам факт разговора, на то, что они оба слишком хорошо знали, куда бить. — Грейнджер… — Нет. Она отступила на полшага. Этого хватило, чтобы холод влез между ними снова. — Нет, — повторила она. — Ты не получишь права произнести это и потом выглядеть так, будто сам испугался собственной мерзости. Он провёл рукой по лицу. На секунду стал моложе. Не мальчиком — нет, ничего мальчишеского в нём уже не осталось, — но человеком двадцати лет, которого война состарила не до зрелости, а до поломки. — Я не должен был. — Но сказал. — Да. — Почему? Он усмехнулся, но усмешка вышла мёртвой. — Потому что ты подошла слишком близко. — Это оправдание? — Нет. Объяснение. Они редко делают вещи лучше. Гермиона смотрела на него и чувствовала, как внутри всё ещё кипит злость, но рядом с ней появилось что-то другое, ещё более неприятное. Понимание. Не прощение. Не мягкость. Понимание того, что он не просто хотел ранить её ради удовольствия. Он ударил туда, куда мог дотянуться, потому что она первой нашла место под его рёбрами. И это не делало его правым. Это делало их разговор опаснее. — Ты не имеешь права, — сказала она глухо. — Знаю. — Ты не имеешь права использовать это против меня. — Знаю. — Тогда зачем ты всё время ведёшь себя так, будто если сделать достаточно больно первым, тебя нельзя будет достать? Он посмотрел в окно. Снег залетал внутрь мелкими мокрыми крупинками, таял на подоконнике, на его рукавах, на её мантии. Где-то далеко внизу хлопнула дверь. Портрет за углом возмущённо пробормотал что-то про сквозняки и простуду. — Потому что это работает, — сказал Малфой. Гермиона медленно выдохнула. — Нет. Он повернулся к ней. — Нет? — Это не работает. Это просто оставляет вокруг тебя людей, которым либо всё равно, либо нравится смотреть, как ты гниёшь. Он усмехнулся. — А ты к какой категории относишься? Она хотела ответить сразу. Не смогла. Вот это и было самым опасным. Неделю назад, месяц назад, год назад ответ был бы простым. Она ненавидела Драко Малфоя. Не как идею, не как символ, а вполне конкретно: за его голос, за его фамилию, за его страх, за его молчание, за то, что он был частью комнаты, где её боль стала чужим развлечением. Ненависть была удобной, потому что у неё были причины, настоящие и весомые, и никто не мог отнять у неё право на них. Но ненависть становилась сложнее, когда объект ненависти стоял перед ней ночью у открытого окна, без мантии, с серыми тенями под глазами, пах дымом и говорил правду там, где проще было соврать. Ненависть становилась почти телесной, когда они стояли слишком близко. И хуже всего — она не становилась меньше. Она становилась горячее. — Я отношусь к категории людей, которым ты должен перестать мешать жить, — сказала Гермиона. — Удобная формулировка. — Правдивая. — Почти. Он снова достал сигарету из тонкой серебряной коробочки. Гермиона не заметила, откуда она появилась; вероятно, из кармана брюк. Он поднёс её к губам, но не зажёг. — Не смей, — сказала она. Малфой посмотрел на неё поверх сигареты. — Ты собираешься конфисковать? — Собираюсь выбросить. — Попробуй. Это было глупо. Оба поняли это одновременно. И, возможно, именно поэтому Гермиона сделала шаг вперёд и выхватила сигарету у него из пальцев. Он среагировал мгновенно: перехватил её запястье, не больно, но крепко, так резко, что их руки оказались между телами, а расстояние исчезло окончательно. Они замерли. Малфой держал её запястье. Гермиона держала сигарету. Снег летел в окно. Холод касался их сцепленных рук, но его пальцы были горячими. Слишком горячими. На секунду всё стало невозможным: отступить, ударить, вырваться, сказать что-нибудь достаточно умное, чтобы вернуть разговор в привычное русло. Его большой палец лежал на внутренней стороне её запястья, там, где бился пульс, и Гермиона вдруг с отвратительной ясностью поняла, что он чувствует, как быстро он бьётся. Малфой тоже понял. Его взгляд опустился к их рукам, потом поднялся к её лицу. — Отпусти, — сказала она. Он отпустил сразу. И именно это сделало хуже. Если бы он удержал, было бы проще. Можно было бы разозлиться чище, поднять палочку, сказать что-нибудь ледяное, уйти, хлопнув дверью. Но он разжал пальцы так быстро, будто её запястье обожгло его, и оставил на коже только короткое тепло, которое исчезало слишком медленно. Гермиона бросила сигарету в снег за окном. — Ты невыносима, — сказал Малфой. — Ты жалок. Он улыбнулся. На этот раз не привычно. Не холодно. Слишком близко к настоящему, и от этого почти страшно. — Вот теперь мы говорим откровенно. — Я всегда говорю откровенно. — Нет. Ты говоришь правильно. Это разные вещи. — А ты говоришь мерзко и называешь это честностью. — Иногда мерзость честнее правильности. — Нет, Малфой. Иногда мерзость просто мерзость. Он наклонился чуть ближе. Не так, чтобы коснуться. Достаточно, чтобы её тело заметило раньше разума. — Тогда почему ты всё ещё здесь? Вопрос прозвучал тихо. Не как насмешка. Как вызов. Гермиона могла сказать, что пришла из-за правил. Из-за дыма. Из-за того, что он после занятия выглядел так, будто собирался сделать глупость. Из-за того, что они оба слишком часто оказывались в одном коридоре в неподходящее время. Всё это было бы частично правдой. Но только частично. А он ждал. Слишком близко. Слишком бледный. Слишком живой. — Потому что ты сказал, что спасать тебя плохо кончается, — ответила она наконец. — И я хотела понять, это предупреждение или манипуляция. — И? — Пока похоже на дурную привычку говорить драматично. Он коротко рассмеялся. Смех был низким, почти сорванным, и от него у Гермионы по спине прошёл неприятный горячий импульс. Не страх. Не совсем. Что-то хуже, потому что в этом не было моральной ясности. — Драматично, — повторил он. — Грейнджер, я курю у окна после отбоя, потому что сегодня преподаватель попросил меня повторить технику, которой люди вроде моей семьи ломали людей вроде тебя, а потом ты пришла объяснить мне, что я не имею права вести себя так, будто мир виноват в моём несчастье. Если это не повод для драмы, то я, видимо, плохо усвоил жанр. Она отвернулась к окну. — Я не говорила, что у тебя нет причин. — Нет. Ты сказала, что причины не дают мне права быть сволочью. — Да. — И это, к сожалению, правда. Он произнёс это почти спокойно. Гермиона посмотрела на него. — Ты сейчас согласился со мной? — Запиши дату. Такое случается реже, чем честные министерские отчёты. — Не порть момент. — Я не умею иначе. И снова между ними возникло это странное место без оружия. Очень маленькое. Размером с вдох. С паузу между снежинкой и её смертью на камне. Потом Малфой сказал: — На твоём месте я бы не ходил по коридорам ночью. Гермиона почти почувствовала, как момент ломается. — Ты серьёзно? — Да. — После всего разговора ты решил перейти к покровительственным советам? — После всего разговора я решил сказать очевидное: кто-то уже играет с этой программой. Записка была не шуткой. Сегодняшнее занятие показало всем, кто на что реагирует. Завтра это будут обсуждать. Послезавтра кто-то сделает выводы. Героиням не стоит ходить одной после полуночи. Он сказал последнюю фразу не мягко. Даже не заботливо. В ней было раздражение, почти злость, как будто сама необходимость предупредить её унижала его. Гермиона почувствовала, как внутри снова поднялась ярость. Удобная. Чистая. Наконец-то. — Бывшим трусам не стоит давать советы о храбрости. Слова ударили точно. Она поняла это сразу. Не потому, что он побледнел. Он и так был бледным. А потому, что вся живая злость ушла с его лица, оставив после себя пустую, выжженную аккуратность. Он выпрямился. Закрыл окно. Повернул ручку так спокойно, будто именно это и было единственным важным действием во всём разговоре. — Верно, — сказал он. И это было хуже, чем если бы он ответил гадостью. Гермиона стояла у подоконника, чувствуя, как фраза, которую она сама произнесла, возвращается и режет уже её. Он взял серебряную коробочку, спрятал в карман, прошёл мимо неё и остановился на расстоянии одного шага. — Но трусы, Грейнджер, обычно очень хорошо знают, где темно. Он ушёл. Она не обернулась сразу. Коридор снова стал холодным, но теперь без ветра. На подоконнике остался чёрный след от раздавленной сигареты, несколько мокрых снежинок и тонкий запах дыма, въевшийся в камень. Гермиона подняла руку и коснулась запястья там, где его пальцы держали её всего секунду назад. Кожа уже остыла. Это ничего не значило. И именно поэтому она стояла ещё долго, злясь на себя за то, что не могла перестать чувствовать.