Глава 16. Нападение в коридоре

Утро после комнаты без портретов не принесло облегчения. Оно пришло серым, влажным, с неровным снегом за окнами, который уже не падал красиво, а размазывался по стеклу грязными полосами, будто сам замок устал притворяться зимней открыткой. Гермиона проснулась слишком рано, ещё до того, как первые шаги начали скользить по коридору Восточного крыла, и несколько минут лежала неподвижно, глядя в потолок, с тяжёлым учебником на прикроватной тумбе. Внутри учебника, между страницами о свидетельских показаниях и правовой силе неполной правды, лежала записка. ГЕРОИ ТОЖЕ ЛГУТ. Она не доставала её. Не потому, что боялась увидеть эти слова снова. Она уже видела их достаточно ясно на внутренней стороне век, в тёмной воде сна, в паузе между дыханием и мыслью. Просто если достать пергамент сейчас, день начнётся не с кофе, не с умывания, не с привычной попытки собрать волосы в нечто, хотя бы отдалённо напоминающее порядок, а с признания, что кто-то снова вошёл туда, куда не был приглашён. А у неё уже было слишком много таких вторжений за последние сутки. Гермиона повернула голову к окну. На стекле дрожала бледная полоска рассвета. За стеной кто-то открыл воду в общей ванной, потом что-то уронил, выругался вполголоса и снова включил кран. Восточное крыло жило своей унизительно общей жизнью: чужие шаги, чужие двери, чужой кашель, чужая бессонница. Здесь невозможно было быть одной до конца. Даже молчание принадлежало коридору. Она подняла руку и коснулась губ. Движение вышло почти незаметным, но этого хватило, чтобы злость обожгла сильнее стыда. Она тут же убрала пальцы, села и накинула мантию так резко, будто ткань была виновата в том, что ночью Тео Нотт целовал её не как человек, который хотел забрать, а как человек, который слишком хорошо знал цену разрешению. Это ничего не значит, сказала она себе. Ложь, ответил его голос в памяти. Гермиона закрыла глаза. — Заткнись, — сказала она пустой комнате. Комната, к счастью, не ответила. К завтраку она пришла собранной настолько тщательно, что это уже выглядело подозрительно. Волосы были убраны жёстче обычного, мантия застёгнута ровно, лицо умыто холодной водой до почти болезненной свежести. Записка лежала в сумке, защищённая двумя простыми чарами и одним более неприятным, которое она поставила после долгого колебания: если кто-то попытается достать пергамент без её разрешения, чернила на ближайшей коже проявятся словом чужое. Это было мелочно. Это было почти по-слизерински. Это её немного успокоило. Пэнси встретила её у входа в Большой зал и оглядела с той неприличной внимательностью, от которой хотелось либо поблагодарить, либо бросить в неё ложкой. — Ты выглядишь так, будто решила победить день одним воротником, — сказала она. — Доброе утро и тебе. — Это не утро. Это продолжение вчерашнего вечера при худшем освещении. Гермиона прошла мимо неё к столу. — Ты всегда так бодро начинаешь разговоры? — Только когда собеседник выглядит как человек, который всю ночь спорил с собственной совестью и проиграл по очкам. Гермиона остановилась. Пэнси тоже. На секунду между ними повисло что-то почти честное. Не дружба, нет. До дружбы было слишком далеко, да и Пэнси, вероятно, назвала бы это слово пошлым. Но после вчерашней доски, комнаты без портретов и взгляда Драко у пустого места на стене Пэнси казалась не врагом, а человеком, который хотя бы понимал, что грязь бывает разной консистенции. — Я отнесу записку Макгонагалл после завтрака, — сказала Гермиона. — Одна? — Да. — Это плохая идея. — Всё, что связано с этой запиской, плохая идея. — Не спорю. Но есть плохие идеи, в которых ты хотя бы выглядишь живой, и плохие идеи, в которых ты идёшь к директору с уликой после ночи в пустой комнате с Тео Ноттом. Гермиона медленно повернула голову. — Осторожнее. Пэнси улыбнулась уголком рта, но глаза остались серьёзными. — Я не спрашиваю. — Хорошо. — И не буду. — Ещё лучше. — Потому что, если честно, мне не нужно. Гермиона почувствовала, как на мгновение внутри всё застыло. Пэнси посмотрела на неё без насмешки. Это было почти хуже. — Не делай такое лицо, Грейнджер. У тебя губы вчера вечером выглядели иначе, когда ты вернулась. Драко заметил. Я заметила. Возможно, заметила бы даже мебель, если бы у неё был опыт общения с мужчинами, которые ревнуют молча и от этого становятся ещё более невыносимыми. — Ничего не произошло, что касается Драко. — Это отдельная разновидность ничего, да? Гермиона сжала ремень сумки. — Пэнси. — Всё, молчу. Но на твоём месте я бы сегодня не ходила одна в поздние коридоры. — Почему? — Потому что после таких записок люди начинают чувствовать себя приглашёнными к справедливости. Фраза оказалась слишком точной, чтобы отмахнуться. В Большом зале уже было шумно. Не громко в обычном школьном смысле, а неровно, с провалами и всплесками: кто-то смеялся слишком резко, кто-то замолкал при их появлении, кто-то демонстративно не смотрел, но делал это так старательно, что становилось очевиднее прямого взгляда. На доске в Восточном крыле пустое место уже стало слухом. Пустота иногда распространялась быстрее слов. Гермиона села рядом с Невиллом. Он поднял глаза от тарелки и сразу нахмурился. — Ты спала? — Немного. — Это значит нет? — Это значит немного. — Гермиона. — Невилл, пожалуйста. Он замолчал, и от этого стало стыдно. Невилл умел быть заботливым без вторжения, но именно такая забота иногда и резала. Она не требовала признания, но оставляла место, в котором признание могло бы случиться само. Через несколько минут в зал вошёл Тео. Гермиона не посмотрела сразу. Именно поэтому посмотрела почти вся остальная часть её тела: плечи едва заметно напряглись, пальцы медленнее отпустили чашку, дыхание на долю секунды стало чужим. Она ненавидела себя за эту физиологическую предательность. Разум мог сколько угодно говорить, что вчерашний поцелуй был ошибкой, реакцией на страх, опасным побочным эффектом комнаты без портретов, но тело помнило не классификацию, а точность его ладони у её шеи. Тео сел дальше обычного. Не рядом. Не нарочито далеко. Ровно настолько, чтобы не дать слухам новую пищу и при этом оставить Гермионе возможность злиться на него за предусмотрительность. Пэнси, конечно, заметила. Драко вошёл позже. Он выглядел почти безупречно, как всегда, когда внутри у него что-то шло к разрушению. Бледное лицо, чистая мантия, волосы уложены так тщательно, будто аккуратность могла заменить сон. Повязки на костяшках уже не было, но кожа на руке оставалась красной и неровной. Он не сел рядом с Пэнси. Не сел рядом с Забини. Он остановился на секунду у входа, окинул взглядом зал, нашёл Гермиону, затем Тео, затем снова Гермиону. Его взгляд задержался на её губах совсем ненадолго. Достаточно. Гермиона удержала чашку так крепко, что горячий кофе обжёг пальцы через фарфор. Драко сел напротив, но не сказал ничего. Молчание было почти приличным. Почти. Забини появился рядом с видом человека, который провёл ночь в размышлениях о том, как бы вернуть миру способность решать конфликты скучными письмами, а не публичными унижениями. — Я так понимаю, вчерашнее украшение доски уже исчезло, — сказал он, наливая себе кофе. — Да, — ответила Пэнси. — Удивительно. А я надеялся, что у нас наконец появится официальный раздел для морального разложения. — Не волнуйся, Блейз. Если понадобится, мы повесим твоё расписание свиданий. — Это будет слишком объёмный документ для школьной доски. — И слишком оптимистичный для правды. Симус усмехнулся у края стола, но быстро замолчал, потому что рядом кто-то шепнул слово «герои», и оно прошло по воздуху не как слово, а как плевок, завернутый в осторожность. Гермиона медленно подняла глаза. За соседним столом двое студентов из восстановительной программы смотрели не на неё, но говорили так, чтобы она услышала. — Просто забавно, — произнёс один, высокий, темноволосый, из бывших рейвенкловцев, кажется, его звали Маркус Эйвери-младший или, возможно, это была чья-то чужая фамилия, которую Гермиона всё ещё путала. — Когда одних за молчание судили, а других за молчание награждали орденами. Второй хмыкнул. — Не всех героев проверяли одинаково. Невилл поставил чашку на стол. — Повтори. Гермиона положила ладонь ему на рукав. — Не надо. — Они специально. — Знаю. Драко не смотрел на тех двоих. Это было странно. Нет, не странно. Опасно. Он сидел неподвижно, с лицом, настолько спокойным, что в нём не было ничего живого, и Гермиона вдруг поняла: он слышит всё. Каждое слово. Просто оно не попадает наружу сразу. Оно уходит внутрь, туда, где у него уже было достаточно острых предметов. Тео посмотрел на Драко один раз. Драко не ответил взглядом. Гермиона отвела глаза первой. После завтрака она действительно отнесла записку Макгонагалл. Профессор приняла пергамент без видимого удивления, но на её лице появилась та особая неподвижность, которая у людей вроде неё означала не спокойствие, а мгновенную работу всех внутренних механизмов. — Где вы её нашли? — спросила она. — На доске объявлений Восточного крыла. Вчера вечером. — Почему не сообщили сразу? Гермиона выдержала паузу. — Хотела проверить, есть ли следы магии. И не хотела поднимать шум ночью. Макгонагалл посмотрела на неё поверх очков. — Вы проверяли одна? Вот он, вопрос, в котором уже был ответ. Гермиона могла соврать прямо. Могла сказать, что да. Могла сказать, что Пэнси была рядом. Могла не упоминать Тео вовсе. Но после вчерашнего слова на пергаменте ложь стала слишком слышимой, даже когда была полезной. — Нет, — сказала она. — Нотт помог. — Понимаю. Гермиона почти усмехнулась. — Сомневаюсь. Макгонагалл не обиделась. Возможно, потому что за свою жизнь слышала достаточно резких ответов от людей, которые держались на последней нитке, и знала разницу между грубостью и самозащитой. — Мисс Грейнджер, я не собираюсь запрещать вам думать, расследовать или замечать очевидное раньше преподавательского состава. Я также не собираюсь притворяться, что эти записки являются безобидными ученическими выходками. Но вы должны понимать: тот, кто их пишет, рассчитывает именно на личные реакции. — Я понимаю. — Нет, — сказала Макгонагалл мягче, чем Гермиона ожидала. — Пока вы понимаете это умом. Телом поймёте позже, когда уже будет больно. Фраза вошла неприятно. Гермиона подумала о Беллатрисе, о ножевых буквах, о крови, которая собиралась между пальцами. Тело действительно понимало позже. Или раньше. Оно вообще не уважало порядок. — Мы усилим наблюдение в Восточном крыле, — продолжила Макгонагалл. — Без публичного объявления. И я хочу, чтобы вы сообщили мне, если появится что-то ещё. — Сообщу. — Не после самостоятельного анализа в комнате без портретов. Гермиона замерла. Макгонагалл позволила себе едва заметную, сухую, почти жестокую улыбку. — Хогвартс старше ваших секретов, мисс Грейнджер. Даже там, где нет портретов. В коридор Гермиона вышла с ощущением, что её только что аккуратно поставили на место и одновременно не забрали ни одного оружия. Это было в стиле Макгонагалл: позволить действовать, но напомнить, что свобода не отменяет последствий. В некотором смысле это было честнее большинства взрослых разговоров после войны. День тянулся туго. На послевоенном праве обсуждали процедуру пересмотра показаний. На восстановительной трансфигурации — ремонт повреждённых структур, в которых старые трещины не совпадали с новыми магическими швами. Всё вокруг будто нарочно говорило темами. Гермиона записывала, отвечала, исправляла чьи-то формулы, смотрела на доску и не смотрела на Тео. Тео не смотрел на неё слишком часто, что было почти тем же самым. Драко пропал после второй пары. Пэнси заметила это первой. — Он не обедал, — сказала она, когда они вышли из аудитории. — Может, не голоден. — Драко может быть мёртв внутри, но аппетит у него обычно аристократически устойчивый. — Пэнси. — Что? Это забота в моём исполнении. Не порть момент. Гермиона поправила сумку на плече. — Ты думаешь, с ним что-то случилось? — Я думаю, он либо ищет неприятности, либо ждёт, пока они сами найдут его, потому что в глубине души считает это более честным. — Ты говоришь о нём так, будто знаешь все способы его саморазрушения. — Почти все. Он, правда, иногда проявляет творческий подход. Они остановились у лестницы. Снизу доносился шум студентов, сверху — глухой хлопок двери. Ничего особенного. В Хогвартсе постоянно что-то хлопало, падало, шептало и скрипело. Но после записок обычные звуки перестали быть обычными. Они стали возможными началами сцен, которые потом кто-то перескажет неправильно. — Я найду его, — сказала Пэнси. — Я пойду с тобой. — Нет. — Почему? Пэнси посмотрела на неё так, будто Гермиона только что предложила отправиться на дуэль в ночной рубашке. — Потому что если ты сейчас начнёшь искать Малфоя по коридорам после вчерашнего взгляда у доски, у нас появится новый слух до ужина. — Мне плевать. — Вот именно поэтому тебе нельзя. Гермиона хотела возразить, но Пэнси уже пошла вниз, оставив после себя запах дорогих духов и раздражающее ощущение правоты. Несколько секунд Гермиона стояла на лестничной площадке, пытаясь решить, последовать ли за ней назло, но потом увидела внизу Тео. Он поднимался медленно, с книгой под мышкой, и остановился, когда заметил её. Между ними оказалось полэтажа, холодный воздух лестницы и вчерашний поцелуй, который ни один из них не имел права вынести на свет. — Ты одна? — спросил он. — Как видишь. — Это редкое состояние в Восточном крыле. — Ты пришёл обсуждать архитектуру? — Нет. Макгонагалл вызывала меня. Гермиона нахмурилась. — Из-за записки? — Из-за комнаты без портретов. — Она знает. — Разумеется. Директор Хогвартса знает всё, что нужно, и половину того, чего лучше бы не знать. — Что ты ей сказал? Тео поднялся на несколько ступеней ближе, но остановился ниже, не сокращая расстояние до интимного. После вчерашнего он делал это слишком аккуратно, и Гермиону бесило, что она замечает. — Что мы нашли след переноса, модифицированное крепление и плохую идею у автора с хорошим чувством времени. — И всё? — И что ты не развалилась. Фраза была тихой. Гермиона отвела взгляд к окну. — Не тебе решать. — Я не решаю. Я сообщаю. — Нотт. — Гермиона. Её имя снова прозвучало слишком близко, хотя он стоял на ступень ниже. Она почувствовала, как злость поднимается не потому, что он сделал что-то неправильное, а потому что делал всё слишком правильно, оставляя ей только собственную реакцию. — Не называй меня так в коридоре. Он кивнул. — Хорошо. Никакого спора. Никакой насмешки. И от этого хуже. Потом снизу раздался крик. Не громкий школьный крик, не смех, не возмущение из-за пролитого зелья. Крик был короткий, сдавленный, будто его оборвали ладонью или ударом. Гермиона и Тео одновременно повернули головы. Через секунду послышался глухой звук. Тело о камень. Гермиона уже бежала вниз. — Грейнджер! — резко сказал Тео, забыв её просьбу ровно настолько, насколько требовала ситуация. Она не остановилась. Коридор за лестницей был одним из тех узких переходов между старой частью замка и восстановленным крылом, куда студенты редко ходили днём, если только не хотели сократить путь или спрятаться от преподавателей. Там было темнее, чем должно быть: два факела погасли, третий коптил, бросая неровный жёлтый свет на стены. Воздух пах пылью, мокрой шерстью и чем-то свежим, металлическим. Кровью. Гермиона замерла на повороте всего на одну долю секунды. Этого хватило, чтобы память вскинулась. Мрамор. Беллатриса. Круциатус, разрывающий тело на тысячи белых нитей боли. Нож, который не просто резал, а писал, как будто кожа была пергаментом для чужой ненависти. Кровь на руке, кровь на полу, кровь под ногтями, когда она пыталась удержать себя в настоящем и не могла. Потом настоящий звук вернул её обратно. — Скажи, — произнёс чей-то голос. — Просто скажи, что заслужил, Малфой. Гермиона шагнула за угол. Драко был у стены. Не стоял — его удерживали. Один парень прижимал его плечом к камню, второй держал палочку у его шеи, третий стоял чуть в стороне, слишком бледный для человека, который уже понял, что сделал шаг из морали в насилие и не знает, как вернуться. Лица Гермиона узнала не сразу. Старшие студенты восстановительной программы. Один из Хаффлпаффа, кажется, потерял брата в битве. Второй был из Рейвенкло, всегда сидел на праве в третьем ряду и задавал вопросы о коллективной ответственности так, будто надеялся однажды получить разрешение ненавидеть без оговорок. Третий, низкий и широкоплечий, был почти незнаком, но держался увереннее остальных, и именно от него пахло огневиски, хотя день ещё не дошёл даже до ужина. Драко был в крови. Кровь текла из разбитой губы, тёмная, густая, слишком яркая на его бледном подбородке. На скуле уже наливался синяк, один глаз прищурен от отёка, мантия на плече была порвана, а под разрывом рубашки тянулся ожог от заклинания — не глубокий, но злой, красный по краям, с серой полосой в центре, будто кожу провели горячей проволокой. Его правая рука дрожала. Не сильно. Но дрожала. Он всё ещё пытался держать подбородок поднятым, что делало происходящее ещё мерзче: высокомерие, которым он защищался, только сильнее раздражало тех, кто хотел увидеть его униженным. — Скажи, — повторил широкоплечий. — Скажи, что ты заслужил, и мы закончим. Драко сплюнул кровь на каменный пол. — Пошёл ты. Удар был коротким и грубым. Кулак вошёл ему под рёбра, и Драко согнулся бы, если бы его не держали. Воздух вышибло из него хрипом. Парень у стены вжал его сильнее, и затылок Драко ударился о камень с таким глухим звуком, что у Гермионы внутри что-то холодно сорвалось. — Хватит, — сказала она. Все трое обернулись. Драко тоже поднял голову, и в его глазах на мгновение мелькнуло не облегчение, а ужасно раздражённое, почти стыдное: только не ты. Широкоплечий усмехнулся. — Грейнджер. Как удачно. Пришла защищать своего любимого Пожирателя? Тео появился за её спиной, но не вышел вперёд. Гермиона почувствовала его присутствие, как холодную линию у плеча. Он не вмешался сразу. Ждал её движения. Возможно, доверял. Возможно, понимал, что если сейчас кто-то заберёт у неё голос, она потом не простит. — Отойди от него, — сказала Гермиона. — А то что? — А то я перестану разговаривать. Парень у шеи Драко нервно сглотнул. — Он заслужил. — Кто тебе выдал право исполнять приговор? — А кто выдал ему право ходить тут как ни в чём не бывало? — Не ты. — Да пошла ты, Грейнджер, со своей правильностью, — выплюнул широкоплечий. — Тебе легко строить из себя закон. Тебя не ставили рядом с гробом брата и не говорили, что кто-то вроде него отделался свидетельскими показаниями и богатой мамочкой. Гермиона почувствовала, как слова ударили не туда, куда он целился. Не по Драко. По ней. По Министерству. По показаниям. По почти всей правде. По тому, что лежало между «не соврала» и «сказала всё». — Я понимаю твою злость, — сказала она. — Нихрена ты не понимаешь. — Возможно. Но это не даёт тебе права избивать человека в коридоре. — Человека? Он рассмеялся, и смех был плохой, пьяный, почти срывающийся. — Ты серьёзно? Человека? Он стоял в доме, где тебя резали, и молчал. Или ты забыла, героиня? Драко дёрнулся, будто удар пришёлся сильнее кулака. Гермиона побледнела. На секунду воздух исчез. Беллатриса снова была рядом, её ногти в волосах, её голос, полный восторга: кричи громче, грязнокровка. Круциатус прошёл по памяти не картинкой, а телом — мышцы вспыхнули фантомной болью, рука заныла вдоль старого шрама, во рту появился привкус железа. Гермиона увидела кровь на мраморе так ясно, что почти не различила кровь на губе Драко. Почти. Потом она подняла палочку. — Expelliarmus. Палочка у шеи Драко вылетела первой и ударилась о стену. Второй парень успел повернуться, но Тео уже произнёс что-то тихое, почти без интонации, и его рука с палочкой резко приклеилась к собственному боку, как будто воздух стал стеклом. Широкоплечий рванулся к Гермионе, и она ударила его не красивым дуэльным заклинанием, а простым, жёстким отбрасывающим чаром. Его швырнуло назад так, что плечо врезалось в камень. Он выругался и попытался подняться. — Ещё раз, — сказала Гермиона, и собственный голос показался ей чужим, низким, опасно спокойным, — и я сломаю тебе кисть так, что мадам Помфри будет собирать её по косточкам. Тишина стала почти абсолютной. Даже Тео посмотрел на неё чуть иначе. Драко сползал по стене, уже без чужих рук, но всё ещё на ногах, потому что гордость иногда была хуже инстинкта самосохранения. Кровь капнула с его подбородка на воротник, расползлась по белой ткани грязным красным пятном. — Он заслужил, — сказал парень из Рейвенкло уже тише, но в голосе дрожала не уверенность, а отчаянная потребность, чтобы сказанное осталось правдой. — Ты сама знаешь. Ты была там. Гермиона повернулась к нему. — Да. Я была там. Он отвёл глаза. — Тогда почему… — Потому что если боль даёт тебе право пытать, значит, Беллатриса тоже считала себя правой. Фраза упала тяжело. Широкоплечий поднялся, но уже не шёл вперёд. Его лицо исказилось. — Не смей сравнивать. — Я не сравниваю потери. Я сравниваю удовольствие от чужой беспомощности. Он хотел ответить, но не смог. Тео наконец шагнул вперёд. — Уходите. — Нотт тоже решил поиграть в правосудие? — прошипел один из них. — Нет. Я предлагаю вам последний шанс уйти своими ногами до того, как сюда придёт преподаватель и увидит не скорбящих родственников, а троих идиотов, которые напали на студента в коридоре. — Студента, — с отвращением повторил широкоплечий. — Да, — сказал Тео. — Как ни неудобно для вашей драматургии. Несколько секунд они стояли неподвижно. Потом рейвенкловец поднял свою палочку с пола, не глядя ни на Гермиону, ни на Драко. Широкоплечий сплюнул в сторону, но ушёл первым. Третий задержался дольше всех, будто хотел сказать что-то человеческое и не нашёл в себе достаточно воздуха. В итоге он тоже ушёл. Коридор опустел не сразу. После насилия пространство ещё какое-то время хранит форму тел. У стены осталась кровь. На полу — тёмная капля слюны и красное размазанное пятно там, где Драко сплюнул. В воздухе держался запах страха, огневиски, горелой ткани и кожи. Гермиона опустила палочку. Рука дрожала. Драко заметил, разумеется. Даже с разбитым лицом. — Великолепно, — сказал он хрипло. — Теперь можешь добавить спасение бывшего Пожирателя к списку своих постыдных привычек. — Заткнись. Он попытался усмехнуться, но губа снова открылась, и кровь потекла по подбородку. — Не командуй. — Ты истекаешь кровью и всё равно умудряешься быть невыносимым. — Это талант. — Это идиотизм. Тео стоял рядом, взглядом оценивая коридор. — Нужно увести его отсюда. — Я сам дойду, — сказал Драко. Он сделал шаг и почти сразу схватился за стену. Гермиона подалась к нему, но остановилась на полпути. Это движение было слишком быстрым, слишком очевидным. Драко увидел. Тео увидел. Ей захотелось выругаться. — Не трогай, — сказал Драко. — Тогда стой здесь и героически пачкай пол. — Я не герой. — Это сейчас не комплимент. Тео посмотрел на Гермиону. — Пустой кабинет зелий ближе, чем лазарет. Там есть вода и стол. — Лазарет безопаснее. — По пути слишком много людей. Гермиона поняла сразу. Если они поведут Драко через центральный коридор, кровь станет зрелищем. К вечеру будут пять версий: Малфой проиграл дуэль, Малфой напал первым, Грейнджер бросилась его спасать, Нотт добивал кого-то в тени, Пэнси плакала у лестницы, хотя Пэнси, вероятно, скорее прокляла бы рассказчика за плохой вкус. — Кабинет зелий, — решила она. — Как трогательно, — пробормотал Драко. — Тайная комиссия по транспортировке отбросов. Гермиона шагнула к нему вплотную. — Я сказала заткнись. Он посмотрел на неё. Так близко кровь стала не образом, а фактом. Нижняя губа была рассечена сбоку, кожа вокруг синела, на скуле наливался отёк. В серых глазах плескалась боль, злость, стыд и то самое упрямое высокомерие, которое он носил как последнюю чистую рубашку в грязном мире. — А если нет? — спросил он тихо. — Тогда я сама тебя оглушу, и это будет намного гуманнее, чем слушать дальше. Тео, к удивлению Гермионы, едва заметно усмехнулся. Драко это увидел. — Что смешного, Нотт? — Ничего. Просто редкий случай, когда план Грейнджер выглядит эмоционально привлекательным. — Пошёл к чёрту. — Позже. Сейчас иди. Драко оттолкнулся от стены. На этот раз не спорил, когда Гермиона подставила руку, хотя и не взялся за неё сразу. Его пальцы зависли на секунду рядом с её предплечьем, потом всё-таки легли поверх ткани мантии. Хватка была слабее, чем он хотел показать. Гермиона почувствовала дрожь в его руке и запах крови так близко, что желудок снова сжался. Но это была не Беллатриса. Не мрамор. Не её кровь. Это был Драко Малфой, упрямый, злой, виноватый, избитый, живой. И мысль о том, что кто-то только что пытался заставить его произнести «я заслужил», оказалась невыносимо грязной. Кабинет зелий был пуст и холоден. Столы стояли рядами, на полках в закрытых шкафах темнели стеклянные сосуды, вода в раковине сначала пошла рыжеватая от ржавчины, потом очистилась. Тео запер дверь простыми чарами, но остался у неё, будто намеренно не подходил ближе к тому, что должно было произойти между Гермионой и Драко. Это раздражало своей деликатностью и одновременно спасало. — Сядь, — сказала Гермиона. — Ты сегодня особенно властная. — А ты особенно кровоточащий. Сядь. Драко сел на край стола, поморщился и тут же сделал вид, что не поморщился. Гермиона поставила сумку рядом, достала маленький набор первой помощи, который начала носить после войны и так ни разу и не смогла оставить в комнате. Бинт, очищающая настойка, заживляющая мазь, несколько ампул с противоожоговым раствором, пузырёк кровоостанавливающего зелья. Когда-то она думала, что такие привычки уйдут. Потом поняла, что некоторые вещи не уходят, а становятся частью содержимого сумки. — Рубашку нужно снять с плеча, — сказала она, глядя на ожог. Драко поднял бровь, насколько позволял синяк. — Грейнджер, если ты хотела довести утренние слухи до совершенства, можно было выбрать менее кровавый повод. — Я могу позвать мадам Помфри. — Нет. — Тогда не шути. — Это была не шутка. — Тем более. Он расстегнул верхние пуговицы левой рукой. Правая слушалась плохо. Когда ткань прилипла к ожогу, он дёрнулся и выругался сквозь зубы, по-настоящему, без изящества: — Блядь. Гермиона остановила его руку. — Не рви. Ткань вошла в край ожога. — Прекрасно. У меня всегда была мечта стать учебным пособием. — Драко. Имя вырвалось само. Он замолчал. Тео у двери опустил глаза. Гермиона сделала вид, что не заметила, как изменился воздух от одного имени. Она намочила чистую ткань, осторожно приложила к месту, где рубашка пристала к коже. Драко сидел неподвижно, но дыхание стало чаще. На шее выступила тонкая жила. Он явно ненавидел каждую секунду: не только боль, но и необходимость быть телом, с которым что-то делают. Не объектом желания, не объектом ненависти, не символом вины, а просто повреждённой плотью. — Кто это был? — спросила она. — Ты видела. — Имена. — Зачем? Чтобы составить очередной правильный список? — Чтобы Макгонагалл не искала наугад. — Не надо. Она подняла глаза. — Что значит не надо? — Именно то, что значит. — На тебя напали втроём. — Невероятная наблюдательность. — Они применяли заклинания. — Не смертельные. — Они пытались заставить тебя сказать, что ты заслужил. Драко посмотрел на неё, и в этом взгляде было что-то тёмное, закрытое, почти отчаянно злое. — А ты хочешь, чтобы я сказал, что не заслужил? Гермиона на секунду потеряла ответ. Он усмехнулся разбитой губой, и кровь снова выступила по краю. — Вот именно. — Это не одно и то же, — сказала она медленно. — Для них одно. — Для них — да. А для тебя? Он отвёл взгляд. Она продолжила освобождать ткань от ожога. Осторожно, миллиметр за миллиметром. Кожа под рубашкой была горячая, красная, с сероватой полосой, где заклинание прошло глубже. Не смертельно. Но больно. Очень больно. Вокруг ожога мышцы подрагивали от попытки не реагировать. Гермиона достала противоожоговый раствор, смочила ватный тампон, и Драко сразу напрягся. — Будет щипать. — Я в восторге. — Дыши. — Не разговаривай со мной как с ребёнком. — Тогда не веди себя как идиот, который считает, что боль — это аргумент. Она приложила тампон. Драко резко вдохнул и вцепился пальцами в край стола. Дерево скрипнуло. На мгновение его лицо потеряло всю аристократическую пустоту; осталась только боль, чистая, некрасивая, слишком человеческая. Гермиона почувствовала, как что-то в ней дрогнуло, и почти возненавидела себя за это. Ей не должно было быть его жалко так. Ему не должно было быть позволено сидеть перед ней с разбитой губой и делать прошлое менее простым. — Не смотри, — сказал он хрипло. — Мне нужно видеть ожог. — Не на ожог. Она замерла. Драко не смотрел на неё. Его взгляд был прикован к шкафу с ингредиентами, будто там находилось спасение от унижения. — Я знаю, как ты смотришь, когда пытаешься понять, где заканчивается вина и начинается человек. Гермиона медленно опустила руку. — Драко… — Не надо. — Я ничего не сказала. — Ты скажешь. Или, что хуже, не скажешь и всё равно подумаешь. Тео у двери тихо произнёс: — Я выйду. — Нет, — резко сказал Драко. Тео остановился. Драко, похоже, сам удивился собственной реакции, но не забрал слово обратно. Гермиона тоже поняла слишком быстро: ему было невыносимо быть наедине с ней сейчас. После вчерашнего взгляда у доски, после комнаты без портретов, после собственной крови, после того, как она сказала его имя без фамилии. Тео у двери был свидетелем, но ещё и границей. Чужое присутствие не давало сцене стать слишком голой. — Оставайся, — сказала Гермиона, не оборачиваясь. Тео ничего не ответил, но остался. Она вернулась к ране. Сначала очистила ожог, потом обработала разбитую губу. Там было проще и неприятнее одновременно: кровь уже подсыхала у края, но каждое прикосновение заставляло Драко сжимать челюсть. Он терпел молча. Не красиво, не героически, а с упорством человека, который всю жизнь учился не давать боли стать доказательством слабости. На скуле пришлось наложить заживляющее заклинание; синяк не исчез полностью, только перестал расползаться к глазу. Рёбра она проверяла последними. — Подними руку. — Нет. — Драко. — Там ничего. — Ты согнулся после удара. — Впечатляющая дедукция. — Подними руку. Он посмотрел на неё, как на врага, но руку поднял. Неровно. Медленно. На вдохе мышцы у него под рёбрами болезненно дёрнулись. Гермиона осторожно провела диагностическим заклинанием вдоль бока. Свет от палочки прошёл по коже тонкой золотистой линией, затем вспыхнул красным у нижних рёбер. — Трещина, — сказала она. — Не перелом? — Нет. — Какая жалость. Было бы драматичнее. — Если ты ещё раз пошутишь, я действительно позову Помфри, и она будет намного менее деликатна. — Ты называешь это деликатностью? — Я пока не сказала тебе, что ты ведёшь себя как высокомерный придурок с суицидальными наклонностями. — Поздно. Уже сказала. — Нет. Я сказала это мягче. На секунду у него почти дрогнул рот. Почти улыбка. Почти человеческий сбой. Потом он поморщился, потому что улыбаться разбитой губой было плохой идеей. Гермиона наложила фиксирующее заклинание на рёбра. Он побледнел сильнее, но не издал ни звука. Только пальцы на столе побелели. — Они не должны были этого делать, — сказала она тихо. — Великое моральное открытие дня. — Я серьёзно. — И я серьёзно. — Ты можешь хоть на минуту перестать защищаться? Он повернул к ней голову. — А ты можешь перестать выглядеть так, будто готова простить мне что-то, чего я не просил прощать? Фраза ударила резко. Гермиона убрала пузырёк в сумку. — Я не прощаю тебя. — Знаю. — И не считаю тебя невиновным. — Знаю. — И то, что они сделали, не стирает того, что было. — Знаю, — сказал он громче, и голос сорвался от боли в рёбрах. Он зажмурился на секунду, потом снова открыл глаза. — Мерлин, Грейнджер, я знаю. Мне не нужен урок арифметики вины, где три удара в коридоре не равны одному Малфой-мэнору. Тишина стала густой. На слове Малфой-мэнор её рука невольно сжалась у запястья. Драко увидел. Сразу. И лицо у него изменилось. — Прости, — сказал он хрипло. Слишком быстро. Слишком тихо. Не за всё. Не так, как нужно было бы для красивого искупления. Просто за то, что снова произнёс название, которое само по себе было дверью в комнату с мрамором, кровью и криком. Гермиона долго смотрела на свои пальцы. — Когда Беллатриса резала меня, — сказала она, сама не зная, зачем говорит это здесь, в холодном кабинете зелий, перед Драко, перед Тео у двери, — я всё время думала, что боль должна стать меньше, если я пойму её форму. Круциатус был хуже в начале, потому что он был везде сразу. В мышцах, в зубах, в костях, даже в глазах, будто свет тоже болел. А нож был конкретным. Линия. Буква. Кожа. Кровь. Я пыталась думать: вот сейчас она ведёт вниз, значит, это часть буквы; вот сейчас поворот, значит, скоро остановится. Я думала, если превращу это в схему, я выдержу. Драко сидел совершенно неподвижно. Тео не дышал достаточно громко, чтобы его можно было услышать. — Но боль не становилась меньше, — продолжила Гермиона. — Просто я потом очень долго не могла перестать превращать всё в схемы. Даже людей. Она подняла глаза на Драко. — Поэтому нет. Я не смотрю на тебя так, будто ты стал лучше, потому что тебя ударили. Я смотрю и пытаюсь не превратить тебя в удобную категорию. Бывший Пожиратель. Свидетель. Трус. Жертва нападения. Всё это правда. И всё это недостаточно. Он отвёл взгляд первым. Это было почти победой. И совсем не радовало. — Ты всегда так делаешь? — спросил он. — Что? — Говоришь вещи, после которых человек уже не может нормально ненавидеть себя дальше. — Это не было целью. — У тебя отвратительный талант к случайной жестокости. — У тебя — к намеренной. Он тихо усмехнулся и тут же поморщился. — Справедливо. Гермиона закончила перевязку плеча. Повязка легла ровно, белая на бледной коже, и почему-то от этого кровь на воротнике стала выглядеть ещё грязнее. Она попыталась очистить ткань заклинанием, но пятно полностью не ушло, только потемнело, будто въелось глубже. — Нужно всё равно сходить к Помфри, — сказала она. — Нет. — Драко. — Нет. — Почему? Он посмотрел на неё так, будто ответ был очевиден и унизителен. — Потому что через десять минут об этом будет знать вся школа. Через час кто-нибудь скажет, что я сам начал. К ужину кто-нибудь решит, что ты разыграла сцену спасения. Завтра на доске появится новая бумажка. Нет. — Это не аргумент против лечения. — Это аргумент против зрителей. Гермиона не нашла, что сказать сразу. Потому что понимала. И ненавидела, что понимала. Тео от двери произнёс: — Я могу достать Помфри без коридоров. Драко резко посмотрел на него. — Не надо. — Ты не в положении выбирать всё. — А ты, как всегда, в положении знать лучше? — Нет. Просто у тебя трещина в рёбрах, ожог и, возможно, сотрясение. Это не философский вопрос. — Отвали. — Позже. Гермиона устало закрыла глаза. — Хватит. Оба. Они замолчали. И в этом молчании вдруг стало видно то, что обычно пряталось за колкостями. Драко и Тео не просто реагировали друг на друга. Они знали, куда ставить удар, где остановиться, где сделать вид, что ничего не значило. Их напряжение было старше Гермионы в этой истории. Не сильнее. Не важнее. Но старше. И это объясняло слишком многое: утреннюю ревность, взгляд у доски, Тео у двери, нежелание Драко оставаться с ней наедине и одновременно нежелание отпускать Тео из комнаты. Гермиона отвернулась к раковине и смыла с рук кровь. Вода сначала стала розовой, потом прозрачной. На секунду её затошнило сильнее, чем в коридоре. Не от вида крови. От того, как быстро она смывалась с кожи, если это была не твоя кровь, не твой шрам, не твоё слово, вырезанное проклятым ножом. Чужая кровь уходила в слив. Своя оставалась даже после заживления. — Кто-нибудь должен узнать, — сказала она, не оборачиваясь. — Грейнджер. — Нет. Не обязательно вся школа. Не обязательно сейчас. Но Макгонагалл — да. — Они потеряли людей, — сказал Драко. Она резко повернулась. — И поэтому ты готов позволить им сделать из тебя стену для своей мести? — Лучше меня, чем кого-то ещё. — О, как благородно. Он побледнел от её тона. — Не надо. — Нет, надо. Потому что это не благородство. Это такая же трусость, только вывернутая наизнанку. Если ты позволяешь им избивать тебя, потому что считаешь себя подходящей мишенью, ты не исправляешь прошлое. Ты просто опять позволяешь насилию выглядеть как порядок. Драко спрыгнул со стола слишком резко и тут же схватился за бок. Гермиона шагнула к нему, но он поднял руку, останавливая. — Не надо меня учить, что такое насилие. — Тогда не делай вид, что оно становится чище, если направлено на тебя. Он смотрел на неё тяжело, зло, с болью, которая не помещалась ни в синяки, ни в ожог. Кровь на губе подсохла, но новая тонкая линия всё ещё темнела у края. — Ты хочешь, чтобы я пошёл к Макгонагалл и назвал имена? — спросил он. — Да. — Чтобы их наказали? — Да. — Чтобы они получили выговоры, отработки, может быть, исключение из программы? — Если нападение подтвердится — да. — А потом что? Их семьи скажут, что Малфой снова вышел сухим, а скорбящих наказали за пару ударов. Их друзья решат, что система опять защищает меня. Автор записок получит новую идеальную фразу. «Малфой не единственный, кто умеет жаловаться, когда его трогают». Ты правда не видишь, как это будет выглядеть? Гермиона замолчала. Он был прав не морально. Стратегически. И от этого становилось ещё грязнее. — Значит, что? — спросила она. — Молчать? — Я не знаю. Эти три слова прозвучали хуже всех его колкостей. Потому что были честными. Драко опустил взгляд, и в этот момент он выглядел не лучше, не чище, не достойнее прощения. Просто человеком, которому уже столько раз объяснили, кем он является, что он почти разучился выбирать хоть что-то, кроме роли удобного виноватого. Гермиона вытерла руки полотенцем. — Я скажу Макгонагалл, что на тебя напали. Без имён, пока ты не будешь готов их назвать. — Это компромисс? — Это временная мера. — Тебе больно произносить такие слова? — Очень. Он почти улыбнулся, но не стал. Тео открыл дверь на щель, проверил коридор. — Пусто. Но ненадолго. Драко поднял мантию с пола и попытался надеть её так, чтобы не задеть плечо. Получилось плохо. Гермиона молча помогла, прежде чем он успел возразить. Её пальцы коснулись ткани у его ключицы, не кожи, но он всё равно напрягся. Не от страха. От чего-то более сложного. Она почувствовала это и отступила первой. — Спасибо, — сказал он так тихо, будто слово было физически неприятным. — Не привыкай. — Уже говорил тебе то же самое. — Значит, мы оба плохо учимся. Тео у двери посмотрел на них, и в его взгляде не было ревности в привычном смысле. Там было что-то тише. Более опасное. Наблюдение за тем, как одна связь меняет температуру другой. Гермиона не выдержала и отвела глаза. Они вышли из кабинета по одному. Сначала Тео, чтобы проверить коридор. Потом Гермиона. Драко последним, с лицом почти обычным, если не считать разбитой губы, синяка и той осторожности в движениях, которую не могла скрыть никакая аристократическая осанка. У поворота к Восточному крылу он остановился. — Я сам дальше. — Ты едва стоишь. — Я сказал, сам. Гермиона посмотрела на него. — Ты сейчас пытаешься вернуть контроль или достоинство? — Разве есть разница? — Есть. Контроль можно отдать, если доверяешь. Достоинство никто не должен отнимать. Он тихо рассмеялся, но смех вышел почти болезненным. — Вот за это тебя иногда хочется ненавидеть. — Иногда? — Не обольщайся. Тео отошёл чуть вперёд, оставляя им несколько шагов тишины. Драко стоял у стены, бледный, с кровью на воротнике, с перевязанным плечом под мантией, с трещиной в рёбрах и гордостью, которая держалась хуже любой повязки. — Гермиона, — сказал он. Она напряглась от имени. После Тео оно звучало иначе. После Драко — тоже. У каждого было своё право и отсутствие права на него. — Что? Он долго смотрел на неё. Потом произнёс именно ту фразу, которая должна была стать финалом их сцены, но прозвучала не как просьба, а как предупреждение им обоим: — Не смотри на меня так, будто я теперь стал лучше только потому, что меня ударили. Гермиона не ответила сразу. За его спиной в узком окне серый снег лип к стеклу и медленно сползал вниз грязной водой. Внизу, во дворе, кто-то смеялся, кто-то бежал на занятие, кто-то, возможно, уже пересказывал утреннюю записку, добавляя к ней новые слова. Замок снова делал вид, что живёт обычной жизнью. — Я не думаю, что ты стал лучше, — сказала она наконец. — Я думаю, что они стали хуже. Он опустил глаза. — Это тоже опасно. — Знаю. — Нет, Грейнджер. Не знаешь. Он выпрямился, хотя это явно причинило боль, и на секунду снова стал почти прежним Малфоем: холодным, резким, слишком бледным, слишком гордым, слишком хорошо умеющим превращать рану в маску. — Когда люди, которые правы в своей боли, начинают делать мерзость, мир становится гораздо труднее делить на стороны. Гермиона смотрела на него и чувствовала, как внутри сдвигается что-то неприятное. Не прощение. Не жалость. Не любовь. Нечто хуже для её правильности: понимание. Драко отвернулся и пошёл к Восточному крылу, медленно, но без помощи. Тео молча двинулся следом на расстоянии, достаточном, чтобы это нельзя было назвать сопровождением, и достаточно близко, чтобы подхватить, если упрямство Малфоя проиграет трещине в рёбрах. Гермиона осталась у окна ещё на несколько секунд. Потом посмотрела на свои руки. Под ногтями, несмотря на воду и чары, осталась тонкая красная линия. Чужая кровь. Чужая вина. Чужая боль. И всё это снова почему-то оказалось на её коже.