Глава 17. Следы на коже

К вечеру Восточное крыло уже знало, что с Драко Малфоем что-то случилось. Не знало точно, но именно это и делало слухи живыми. Если бы кто-то видел всё от начала до конца, история осталась бы неприятной, но ограниченной: трое напали, Гермиона вмешалась, Нотт был рядом, кровь на полу смыли слишком поздно. Однако никто не видел достаточно, и поэтому к ужину нападение превратилось в несколько разных версий, каждая из которых становилась грязнее предыдущей. В одной Малфой сам спровоцировал драку, потому что не выдержал чьей-то фразы о войне. В другой Грейнджер нашла его на полу и устроила сцену так, будто спасала умирающего. В третьей Нотт проклял двоих студентов почти без слов, а потом стёр им память, что звучало настолько неправдоподобно, что в это поверили быстрее всего. В четвёртой Драко вообще не били — он якобы подрался с Тео из-за Гермионы, и это уже пересказывали с тем особенным удовольствием, с каким люди любят превращать чужую боль в доказательство собственной догадки. Гермиона слушала обрывки за ужином и чувствовала, как внутри у неё медленно темнеет. Она сидела с прямой спиной, почти не ела и смотрела в тарелку так внимательно, будто там лежала схема преступления. Рядом Невилл пытался говорить о завтрашнем занятии, но быстро понял, что она отвечает только краем сознания. Напротив Пэнси пила чай с видом женщины, которая уже мысленно составила список всех, кого сегодня стоит проклясть, но пока выбирает порядок. Драко в Большой зал не пришёл. Тео тоже сел отдельно, хотя обычно выбирал место так, чтобы быть в поле зрения всех важных людей и вне прямой досягаемости их вопросов. Сегодня он держался ещё тише, чем обычно. Гермиона поймала его взгляд только один раз. Он не спрашивал. Не предупреждал. Просто смотрел так, будто уже понял: она всё равно сделает то, что считает нужным, даже если потом будет злиться на себя за это. Пэнси наклонилась к ней через стол. — Не ходи. Гермиона даже не подняла головы. — Я ещё ничего не сказала. — Ты не умеешь молчать лицом. — Ты слишком много смотришь. — В отличие от большинства в этом крыле, я хотя бы умею делать выводы до того, как всё превращается в пожар. Гермиона отложила вилку. — Я должна проверить его рёбра. — Конечно. Рёбра. Очень академично. — Пэнси. — Что? Я не сказала, что ты не должна. Я сказала: не ходи, если собираешься потом делать вид, что пришла только из-за медицины. Фраза была слишком точной, и от этого захотелось ударить по столу ладонью. Гермиона сдержалась. — Это не твоё дело. — Пока нет. Но когда завтра вся школа будет обсуждать, кто к кому ходил после отбоя, мне придётся слушать эти убогие версии, а я, как ты понимаешь, страдаю от плохой литературы. — Я могу сама решать, куда мне идти. — Можешь. Просто не называй это заботой, если там будет что-то ещё. Гермиона посмотрела на неё холодно. — А если будет? Пэнси впервые за вечер не усмехнулась. — Тогда хотя бы не позволяй никому убедить тебя, что это случилось потому, что ты пожалела его. Эти слова остались с ней дольше, чем хотелось. После ужина Гермиона поднялась в Восточное крыло не сразу. Сначала она действительно пошла к Макгонагалл и сообщила, что на Драко напали, не назвав имён. Директор выслушала молча, только пальцы её чуть крепче легли на край стола. В кабинете пахло пергаментом, сухими травами и старым деревом, и всё это казалось почти оскорбительно порядочным после крови в коридоре. — Он отказался назвать нападавших? — спросила Макгонагалл. — Да. — А вы? — Я назову их, если это станет необходимо для защиты других. — Мисс Грейнджер. — Я знаю, что это звучит неправильно. — Это звучит как попытка одновременно соблюсти закон и не дать ему стать оружием. Гермиона устало улыбнулась. — Это возможно? Макгонагалл посмотрела на неё с выражением, в котором было слишком много лет, слишком много войн и слишком мало иллюзий. — Очень редко. Но иногда именно поэтому и приходится пытаться. Когда Гермиона вышла из кабинета, замок уже потемнел. В окнах отражались факелы, и коридоры казались не путями, а длинными горящими ранами в камне. Она шла медленно, хотя знала дорогу, и в какой-то момент поняла, что не несёт сумку с учебниками. Только маленький набор первой помощи в кармане мантии, палочку и злость, которая становилась всё менее удобной. У двери Драко она остановилась. Изнутри не доносилось ни звука. Гермиона подняла руку, но не постучала сразу. Ей вдруг показалось, что если она сейчас уйдёт, всё ещё можно будет оставить этот день в границах произошедшего: нападение, кровь, перевязка, разговор о справедливости и мести. Всё останется тяжелым, но не перейдёт в то, для чего у неё не будет правильного названия. Потом за дверью что-то упало. Глухо. Слишком резко. Она постучала. — Малфой. Ответа не было. — Драко, открой. Снова тишина. Гермиона стиснула зубы, достала палочку и уже почти произнесла заклинание, когда замок щёлкнул изнутри. Дверь открылась на несколько дюймов. В щели показалось его лицо: бледное, с тёмным синяком на скуле, с разбитой губой, уже обработанной, но всё равно выглядящей болезненно живой. — Если ты пришла с лекцией, оставь её под дверью. Я прочитаю и сожгу утром. — Ты падал? — Уронил стакан. — Из-за рёбер? — Из-за гравитации. — Отойди. — Нет. — Драко. Он посмотрел на неё устало. — Ты всегда так говоришь моё имя, когда собираешься нарушить границу? — Я всегда так говорю твоё имя, когда ты ведёшь себя как идиот. — Значит, часто. — Отойди от двери. Несколько секунд он держал её взгляд, потом всё-таки отступил. Не потому, что согласился, а потому что стоять ему явно было больно. Гермиона вошла и закрыла дверь за собой. Комната Драко оказалась слишком чистой. Не уютной, нет. Уют был бы оскорблением для места, где человек пытался организовать хаос внутри себя по линейке. Кровать застелена почти идеально, книги сложены ровно, на столе стояли два стакана, один целый, второй разбитый у ножки кресла. На подоконнике лежала незажжённая сигарета, рядом — серебряная зажигалка. В воздухе пахло кровоостанавливающим зельем, мятой, холодным дымом и чем-то горьким, лекарственным. Драко был без мантии, в тёмной расстёгнутой рубашке, которую явно надел только потому, что не хотел выглядеть больным. Повязка на плече проступала под тканью, ворот криво лёг у ключицы, и Гермиона сразу заметила: он не смог нормально застегнуть пуговицы правой рукой. — Сядь, — сказала она. — Какая последовательность. У тебя все визиты начинаются одинаково? — Только к людям, у которых трещина в рёбрах и отсутствует инстинкт самосохранения. — Он у меня есть. — Тогда он тоже избит. Он тихо усмехнулся и тут же поморщился. — Прекрати быть смешной. Это больно. — Я не пыталась. — Вот именно. У тебя получается случайно, как и всё жестокое. Гермиона присела перед разбитым стаканом и одним движением палочки собрала осколки в воздухе. Стекло послушно сложилось в неровный блестящий ком, но одна тонкая полоска осталась у ножки кресла. Она подняла её пальцами, прежде чем успела подумать. Драко резко сказал: — Осторожно. Поздно. Стекло надрезало подушечку пальца. Неглубоко, почти смешно после всего, что они видели за день, но кровь выступила сразу — маленькая, яркая капля, слишком живая на коже. Гермиона замерла. Драко тоже. Эта капля была ничем. Не Малфой-мэнор. Не проклятый нож Беллатрисы, который входил в кожу медленно, будто ему нужно было не ранить, а написать приговор. Не Круциатус, после которого тело выгибалось так, что мышцы потом болели несколько дней. Не мрамор, покрытый красными линиями, пока она пыталась держать пальцы сжатыми, но кровь делала их скользкими и чужими. Просто маленький порез. Просто кровь. Просто тело снова напомнило, что оно не архив и не улика, а плоть, которую можно повредить мгновенно. — Дай, — сказал Драко. — Не надо. — Грейнджер. — Это царапина. — Тогда дай. Она подняла на него глаза. Он стоял ближе, чем она ожидала. Слишком близко для человека с больными рёбрами. Его лицо было напряжённым не только от боли. Он смотрел на её палец так, будто эта маленькая капля крови была чем-то непристойно важным. — Ты едва можешь руку поднять, — сказала она. — Левой могу. — Тебе обязательно всё превращать в спор? — Тебе обязательно всё превращать в контроль? Воздух изменился. Не резко. Словно в комнате кто-то закрыл невидимое окно, и стало не хватать холода. Гермиона не отдала ему руку. Но и не убрала. Драко осторожно взял её запястье. Не сжал. Просто удержал так, будто заранее знал, что любое лишнее давление будет ошибкой, которую она не простит. Его пальцы были холодными, но ладонь горячей. Или ей так показалось. Он поднял её руку чуть выше и провёл большим пальцем рядом с порезом, не касаясь самой ранки. — У тебя кровь под ногтями осталась, — сказал он тихо. Гермиона поняла, что он говорит не о её порезе. — Я смывала. — Знаю. — Тогда не говори. — Не получается. Она должна была вырвать руку. Вместо этого сказала: — Ты тоже не всё смыл. Он усмехнулся без веселья. — С меня вообще многое плохо смывается. — Не начинай. — Что именно? Ненавидеть себя в твоём присутствии? Прости, я не взял смену поведения на вечер. — Ты не обязан делать из этого спектакль. — А ты не обязана приходить ко мне ночью проверять повязки. — Я пришла проверить повязки. — Конечно. Он отпустил её запястье. И именно это оказалось хуже, чем если бы удержал. Освобождённая рука повисла между ними, ненужная, горячая, почти предательская. Гермиона спрятала палец в ладонь. — Сядь, — повторила она глухо. На этот раз он сел. Она встала перед ним, достала мазь и чистый бинт. Движения были почти профессиональными. Слишком точными. Слишком выученными. Нельзя было думать о том, что он сидит на краю кровати, а не на столе в кабинете зелий. Нельзя было думать о том, что дверь закрыта. Нельзя было думать о том, что Тео сейчас где-то за стеной или дальше по коридору и, возможно, слишком хорошо понимает, куда она пошла. — Сними рубашку с плеча, — сказала она. Драко посмотрел на неё снизу вверх. — Опять? — Повязка могла сдвинуться. — Могла. — Драко. — Ты слишком часто стала использовать моё имя. — Ты слишком часто стал нуждаться в медицинской помощи. Он начал расстёгивать рубашку, но пальцы слушались плохо. Гермиона смотрела несколько секунд, потом не выдержала и перехватила ткань. — Дай. — Я могу сам. — Вижу. — Если тебе так хочется меня раздеть, можно хотя бы не притворяться, что это исключительно гуманитарная миссия. Её пальцы остановились на пуговице. Она медленно подняла глаза. — Ещё одно слово в этом тоне — и я уйду. — Уйдёшь? — Да. — Правда? — Проверь. Он должен был замолчать. На секунду показалось, что замолчит. Но Драко Малфой умел выбирать худший вариант так естественно, будто это было частью семейного воспитания. — А если я не хочу, чтобы ты уходила? Фраза была сказана тихо. Без усмешки. И от этого стала опаснее. Гермиона почувствовала, как злость проваливается ниже, в место, где ей уже трудно отличать раздражение от жара. Она медленно расстегнула последнюю пуговицу и развела края рубашки, открывая повязку на плече. На груди и боку у него проступили новые следы: красноватые пятна от удара, начинающийся синяк под рёбрами, тонкая линия засохшей крови у ключицы, которую она утром пропустила. Тело Драко оказалось не красивым в спокойном смысле. Оно было повреждённым. Живым. Слишком настоящим. И именно это ударило сильнее безупречности. — Повязка чистая, — сказала она. — Разочарована? — Не нарывайся. — Я пытаюсь понять, почему ты всё ещё здесь. — Потому что ты не пошёл к Помфри. — Это причина для визита. Не для того, чтобы стоять надо мной так, будто я снова сделал что-то, что ты не можешь простить и не можешь забыть. Гермиона положила мазь на тумбу. — А ты сделал? Он молчал. — Сегодня? — уточнила она. — Нет. В прошлом? Да. В этой комнате? Пока нет. Но ты очень стараешься. Он резко поднял голову. — Ты думаешь, я стараюсь? — Я думаю, ты не умеешь находиться рядом с чем-то человеческим, не испортив это первым. — А ты умеешь? — Нет. Слово вышло быстрее, чем она ожидала. Драко смотрел на неё, и в серых глазах у него стало меньше защиты. Ненамного. Но достаточно, чтобы она увидела под ней усталость. И боль. И желание, такое злое и испуганное, что оно почти выглядело как очередной синяк. — Тогда зачем пришла? — спросил он. Гермиона могла сказать: из-за повязки. Могла сказать: из-за рёбер. Могла сказать: потому что ты был в крови, а я не умею оставлять кровь без внимания. Но всё это было бы почти правдой. Не правдой. — Потому что мне не всё равно, — сказала она. Драко закрыл глаза. На одну секунду. Так, будто эта фраза ударила больнее противоожогового раствора. — Не говори так. — Почему? — Потому что я не знаю, что делать, когда это звучит не как обвинение. Гермиона вдруг разозлилась сильнее всего за день. На него. На себя. На то, что он сидел перед ней с разбитой губой, полурасстёгнутой рубашкой и этой невозможной честностью, которая появлялась у него только тогда, когда защита была уже пробита. На то, что после всего, после Беллатрисы, крови, допросов, свидетельских показаний, записок, Тео, комнаты без портретов, она всё равно хотела коснуться его не как пациента. — Ты отвратителен, — сказала она тихо. Он открыл глаза. — Знаю. — Нет. Не знаешь. Ты невыносим именно потому, что иногда знаешь, где правда, и всё равно выбираешь сказать что-то мерзкое, чтобы никто не успел подумать, что тебе больно. — Работает? — Хреново. Его губы дрогнули. Почти улыбка. Почти вызов. — Однако ты всё ещё здесь. Гермиона ударила его взглядом. — Не делай из этого победу. — А что это? — Ошибка. — Уже? — Возможно. — Тогда уходи. Он сказал это спокойно. Слишком спокойно. И это было подло, потому что теперь выбор снова оказался у неё. Он не тянул её. Не хватал. Не запирал дверь. Не делал ничего, что позволило бы ей уйти с чистой злостью. Просто сидел перед ней, избитый, злой, желающий, и говорил: уходи. Она сделала шаг к двери. Остановилась. Драко не двинулся. Её пальцы сжались так сильно, что порез на подушечке снова открылся, и маленькая капля крови выступила на коже. Гермиона посмотрела на неё почти с ненавистью. Слишком много крови. Слишком много следов. Слишком много доказательств того, что тело всегда говорит раньше, чем разум успевает составить достойную версию событий. — Скажи мне остановиться, — произнесла она. Драко побледнел. Не от раны. — Что? Она повернулась к нему. — Если я сейчас подойду, скажи мне остановиться. Он медленно встал. Слишком быстро для рёбер, но достаточно осторожно, чтобы не согнуться. Между ними оставалось несколько шагов, и каждый казался не расстоянием, а последним разумным доводом. — А если я не хочу? — спросил он. — Тогда скажи, что хочешь. Драко смотрел на неё так, будто она предложила ему произнести заклинание, которого он боялся всю жизнь. — Ты понимаешь, что делаешь? — Нет. — Это плохой ответ. — Зато честный. — Гермиона. Имя прозвучало почти сорванно. Она подошла первой. Не потому, что простила. Не потому, что решила. Не потому, что больше не боялась. Потому что весь день вокруг неё чужая боль притворялась правом, чужая вина — приговором, чужой взгляд — истиной, и единственное, что сейчас казалось хотя бы частично её собственным, — это шаг вперёд. Неправильный. Опасный. Неприличный. Но её. Драко не коснулся её сразу. Его руки поднялись и остановились в воздухе у её талии, как будто он впервые в жизни понял, что желание ещё не является разрешением. Гермиона видела, как тяжело ему даётся эта пауза. Видела напряжение в пальцах, дрожь у рта, боль в рёбрах, которую он пытался не показывать. Видела, что он хочет не меньше её. И это знание было почти грязнее прикосновения. — Скажи, — хрипло произнёс он. — Что? — Что это не жалость. Гермиона подняла руку и коснулась его лица у синяка, осторожно, почти зло из-за самой необходимости осторожности. — Это не жалость. — И не попытка доказать себе, что ты хорошая? — Нет. — И не из-за Нотта? Фраза ударила. Вот оно. Драко не мог не испортить. Не мог оставить между ними только то, что было здесь. Ему нужно было впустить третью тень, потому что иначе близость становилась слишком голой. Гермиона отняла руку. — Не произноси его сейчас. — Почему? Потому что он уже был? Она резко вдохнула. Драко понял, что попал. Слишком точно. На его лице мелькнула боль, ревность, почти торжество и сразу же стыд за него. Гермиона увидела всё это одновременно, и именно этот клубок сделал её злость горячей. — Ты ничего не знаешь. — Я знаю достаточно. — Нет. Ты видел достаточно, чтобы придумать себе наказание. — А ты? — спросил он тише. — Что ты придумала себе? Она не ответила. Драко сделал шаг ближе. — Что я буду хуже? Грубее? Проще? Что со мной можно будет списать всё на злость, а с ним нельзя, потому что он аккуратный даже в том, как разрушает? Гермиона ударила его ладонью в грудь. Не сильно. Но он всё равно поморщился от боли в рёбрах. Она сразу отдёрнула руку. — Чёрт. — Видишь? — прошептал он. — Даже ударить меня нормально не можешь. — Не провоцируй. — А то что? — А то я уйду. — Нет, — сказал он. Не приказом. Почти отчаянно. И это «нет» сломало последнюю тонкую конструкцию. Гермиона схватила его за края расстёгнутой рубашки и поцеловала первой. Поцелуй был злой, резкий, почти болезненный, будто она не целовала его, а пыталась заставить замолчать всё, что он успел сказать и всё, что ещё мог сказать. Её пальцы сжались на ткани так сильно, что пуговица с тихим щелчком отлетела куда-то на пол. Драко дёрнулся от боли в разбитой губе, но не отстранился; наоборот, ответил сразу, жадно, неровно, с тем отчаянным голодом, который не имел ничего общего с нежностью и слишком много — с попыткой доказать, что он ещё жив. Вкус крови оказался между ними почти сразу. Гермиона почувствовала его на языке, солёный и металлический, и на мгновение память рванула её назад: мраморный пол, Беллатриса, Круциатус, от которого тело выгибалось так, будто кости хотели выйти из кожи, нож, медленно ведущий буквы по руке, тёплая кровь между пальцами. Она резко вдохнула ему в рот, почти оттолкнулась, но Драко застыл первым. Не схватил. Не удержал. Его ладони остались у её талии, напряжённые, открытые, не смыкающиеся до конца. И это вернуло её сильнее любых слов. — Не замирай так, — выдохнула она. — Я не знаю, как правильно. — Тогда слушай. Он коротко кивнул, и этот кивок, почти не похожий на него прежнего, внезапно оказался неприличнее любой грубости. Гермиона сама взяла его руки и положила себе на талию, поверх мантии, туда, где хотела почувствовать не власть, а присутствие. Его пальцы сжались осторожно, потом крепче, когда она не отстранилась. Она почувствовала, как он втянул воздух, как дрогнули мышцы под её ладонями, как боль в рёбрах на секунду столкнулась с желанием и проиграла не полностью, но достаточно, чтобы он снова поцеловал её. Теперь он целовал иначе. Не мягко — в нём не было мягкости, по крайней мере сейчас. Но внимательнее. Его рот скользнул от её губ к уголку, ниже, к подбородку, к шее; он нашёл место под ухом, где у неё сбилось дыхание, и задержался там слишком долго, будто запоминал реакцию. Гермиона запрокинула голову, ненавидя себя за то, как быстро тело ответило ему, как легко её пальцы сами легли ему на затылок, как она потянула его ближе, хотя ещё минуту назад могла бы уйти. — Если я скажу остановиться, — произнесла она хрипло, — ты остановишься. Драко поднял голову. В его глазах было слишком много желания и слишком много страха испортить всё одним неправильным движением. — Остановлюсь. — Если тебе больно — скажешь. Он усмехнулся краем разбитой губы. — Это уже менее вероятно. — Драко. — Скажу, — выдохнул он. — Чёрт, скажу. Она не успела ответить, потому что он снова поцеловал её, глубже, увереннее, уже не спрашивая каждым движением, но всё ещё оставляя ей возможность ответить. Его язык коснулся её языка осторожно только в первый момент, почти пробуя границу, а потом поцелуй стал грязнее, горячее, сбивчивее. Гермиона почувствовала, как его ладони спускаются ниже по её спине, как он притягивает её к себе, как между ними исчезает последнее приличное расстояние. Он задел рёбра и выругался ей в рот. — Блядь. Она сразу отстранилась. — Больно? — Да. — Тогда медленнее. — Я пытаюсь. — Плохо пытаешься. — Ты не помогаешь. Это было почти смешно, почти невозможно, почти живо. Гермиона сняла с него рубашку не резко, а с той злой осторожностью, которая бесила её саму. Ткань соскользнула с одного плеча, зацепилась за повязку на другом, и она замерла, чтобы не дёрнуть. Драко смотрел на неё снизу вверх, тяжело дыша, с разбитой губой, синяком на скуле, ожогом под бинтом и голой кожей, на которой сегодняшнее насилие оставило свои доказательства. Его тело не было красивым в гладком, безопасном смысле. Оно было побитым, напряжённым, живым, и именно это сделало желание почти невыносимым. — Не смотри так, — сказал он. — Как? — Будто тебе хочется и пожалеть, и ударить. — Мне хочется, чтобы ты заткнулся. — Это можно устроить. Он потянул её к себе снова, и на этот раз Гермиона не сопротивлялась. Его губы вернулись к её шее, потом ниже, к открытому краю рубашки, к ключице, к месту, где пульс бился слишком быстро. Он целовал не красиво и не аккуратно, но уже не грубо: прикусывал едва ощутимо, тут же смягчал поцелуем, будто проверял, где боль, а где желание. Она поймала себя на том, что считает его вдохи так же внимательно, как утром считала признаки повреждений, только теперь это было не лечение. Это было падение. Его пальцы нашли застёжку её мантии. Он остановился. Гермиона поняла почему. — Да, — сказала она. — Скажи нормально. Она почти разозлилась, но увидела, как напряжены его руки, и злость стала другой — горячей, почти болезненной. — Да, Драко. Сними. Он сделал это медленно, хотя в нём явно не осталось ничего медленного. Мантия упала к её ногам тяжёлой тёмной складкой. Потом его пальцы легли на край её рубашки, зацепились за ткань, потянули вверх, и Гермиона на секунду сама помогла ему, потому что ждать стало невозможно. Холод комнаты коснулся кожи, но тут же исчез под его ладонями. Он провёл руками по её бокам, осторожнее, чем ей хотелось, и от этой осторожности внутри стало почти больно. — Ты можешь крепче, — сказала она. Он посмотрел на неё. — Не говори так, если не уверена. — Я уверена сейчас. Драко выдохнул сквозь зубы, будто её слова ударили по нему сильнее любого заклинания, и сжал её крепче. Не жестоко. Но достаточно, чтобы она почувствовала: он больше не держит её как пациентку, которую боится повредить. Он держит её как женщину, которую хочет, и это знание прошло по телу горячей, почти постыдной волной. Гермиона сама потянулась к его ремню, и он замер. — Грейнджер… — Не начинай. — Я должен спросить. — Тогда спроси. Он сглотнул. На его лице было что-то настолько открытое и почти злое в своей уязвимости, что ей захотелось отвернуться, но она не отвернулась. — Ты хочешь продолжить? — Да. — Со мной? — Не заставляй меня повторять так, будто ты не понял с первого раза. — Мне нужно услышать. Гермиона положила ладонь ему на грудь, туда, где под кожей быстро и неровно билось сердце. — С тобой. Он закрыл глаза, и на секунду ей показалось, что он сейчас отступит, потому что настоящего разрешения он боялся сильнее отказа. Но он не отступил. Он поцеловал её снова — ниже, грубее, глубже, и в этом поцелуе уже не было попытки казаться холодным. Только желание, злость, боль и странная, почти пугающая благодарность, которую он не смог бы произнести словами. Они добрались до кровати неуклюже. Край матраса ударил Гермиону под колени, Драко поймал её за талию, но тут же поморщился от боли в рёбрах. Она села первой, потянув его за собой осторожнее, чем ей хотелось. Его тело оказалось над ней не сразу: он упёрся рукой в матрас, удерживая вес, и на секунду завис так близко, что её дыхание смешалось с его. — Рёбра, — напомнила она. — Я помню. — По твоему лицу не видно. — По моему лицу сейчас много чего не видно. — Видно достаточно. Он тихо, почти беззвучно рассмеялся, а потом снова поцеловал её — уже лежащую, распахнутую не полностью, но достаточно, чтобы невозможно было продолжать врать себе про медицинский визит. Его рот прошёл по её горлу, спустился к груди через тонкую ткань, задержался там, где она слишком резко вдохнула. Гермиона запустила пальцы ему в волосы и потянула, когда он слишком долго медлил. Он понял правильно: поднялся выше, нашёл её губы, и поцелуй снова стал жадным, почти злым. Одежда исчезала не красиво. Не как в романах, где всё падает само и вовремя. Пуговицы цеплялись, ткань мешала, Драко пару раз выругался из-за плеча, Гермиона — из-за того, что у неё дрожали пальцы. Они оба были слишком напряжены, слишком трезвы и слишком хорошо понимали, что делают. Именно поэтому каждое движение становилось острее: снять, позволить, остановиться, снова кивнуть, приблизиться, не спрятать взгляд. Когда между ними почти не осталось ткани, Гермиона вдруг задержала дыхание. Драко заметил мгновенно. — Стоп? Она закрыла глаза. Это слово само по себе было почти невыносимым. Не потому, что она хотела остановиться, а потому, что он действительно был готов остановиться. После Малфой-мэнора её тело слишком долго знало только чужую власть, чужой голос, чужую руку, Беллатрису, которая смеялась, пока проклятый нож выводил буквы на коже. А здесь человек, который тогда стоял у края комнаты и молчал, теперь ждал её ответа, и от этого мир не становился правильным. Он становился сложнее. — Нет, — сказала она. — Не стоп. — Тогда что? — Просто… не исчезай в своей голове. Он понял. Лицо у него изменилось. — Я здесь. — Докажи. Драко опустился к ней медленно, почти сдержанно, и эта сдержанность продержалась недолго. Их тела соприкоснулись полностью, без школьных мантий, без столов, без медицинских повязок как оправдания. Гермиона почувствовала его жар, его тяжесть, осторожность, которая боролась с нетерпением. Он двигался сначала медленно, спрашивая не словами, а паузами, дыханием, взглядом. Она отвечала пальцами на его плечах, ногтями у лопаток, короткими вдохами, тем, как сама тянулась ближе, когда он слишком боялся быть грубым. Первый настоящий толчок между ними был не резким, а глубоким и почти ошеломляющим. Оба замерли. Не из-за сомнения. Из-за того, что назад уже было нельзя. Гермиона открыла глаза и увидела его лицо слишком близко: напряжённую челюсть, разбитую губу, тёмный синяк, зрачки, в которых было так много желания, что оно почти выглядело как боль. Драко дышал тяжело, удерживая себя на руках, чтобы не навалиться на неё всем весом и не сорваться слишком быстро. — Всё нормально? — спросил он хрипло. — Не говори «нормально». — Тогда как? — Просто не останавливайся. Он послушался. Сначала медленно. Слишком медленно для той злости, с которой они начинали, но именно это сделало всё ещё грязнее: не срыв без сознания, не удобная ошибка, которую потом можно списать на импульс, а последовательный, выбранный, невозможный переход через границу. Его движения были неровными из-за рёбер; иногда он сбивался, замирал, матерился сквозь зубы, и Гермиона сама удерживала его ближе, направляла, заставляла не исчезать в боли и стыде. Потом темп изменился. Не сразу. Не резко. Просто дыхание стало тяжелее, поцелуи — короче, руки — менее осторожными. Драко опустил голову к её плечу, потом снова нашёл её рот, и его язык вошёл в поцелуй уже без прежнего вопроса, жадно, почти отчаянно. Гермиона ответила так же, с силой, от которой у него снова открылась губа, и вкус крови вернулся между ними, но теперь она не провалилась назад. Она сжала пальцы у него на шее и осталась здесь. С ним. В этой комнате. В этой ошибке. В этом выборе. — Сильнее, — выдохнула она, сама не сразу поняв, что сказала. Драко замер на долю секунды. — Ты уверена? — Да. И он позволил себе больше. Не жестокость — нет. Не то, чего она боялась. Но силу. Темп стал быстрее, глубже, сбивчивее; кровать тихо ударялась изголовьем о стену, и каждый звук казался слишком громким для Восточного крыла, слишком явным для замка, где стены и так слышали больше, чем должны. Гермиона прикусила губу, чтобы не выдать слишком много, но Драко заметил и наклонился к её уху. — Не прячься. — Заткнись. — С удовольствием. Он поцеловал её снова, поглощая звук, который она всё-таки не смогла удержать. Его рука скользнула по её бедру, сжала крепче, чем раньше, и она тут же перехватила его запястье. Он остановился мгновенно. — Сильно? — спросил он, уже тяжело дыша. — Да. — Прости. — Не извиняйся. Просто слышь. — Слышу. И он действительно услышал. Изменил хватку. Не отстранился, не обиделся, не сделал из остановки унижение. Просто перестроился, коснулся иначе, медленнее, точнее, и именно это внезапно оказалось опаснее грубости. Потому что грубость можно было бы ненавидеть. А усилие быть осторожным — нет. Гермиона почувствовала, как изнутри поднимается не нежность даже, а что-то хуже: доверие на одну минуту. Неполное, неправильное, не заслуженное прошлым, но настоящее прямо сейчас. Она ненавидела это почти так же сильно, как хотела. Где-то за стеной прошли шаги. Кто-то смеялся в коридоре, потом дверь хлопнула дальше по крылу. Обычная жизнь продолжалась в нескольких метрах от них, и это делало происходящее ещё непристойнее: школа, восстановительная программа, доски объявлений, преподаватели, послевоенное право, а здесь — смятая простыня, кровь на губе, её мантия на полу, его дыхание у ключицы, его тело над ней, её руки на его спине, их невозможность назвать это чем-то приличным. Гермиона в какой-то момент сказала его имя. Не как предупреждение. Не как упрёк. И Драко почти сломался от этого. Он уткнулся лицом ей в плечо, сбился с ритма, замер на несколько секунд, будто удерживал внутри что-то более опасное, чем желание. Она почувствовала его дрожь, его сдержанный выдох, боль в рёбрах, которую он уже не мог скрывать, и положила ладонь ему на затылок. Неловко. Почти против собственной воли. Слишком нежно для того, что они делали. — Не надо так, — прошептал он. — Как? — Будто я человек. Гермиона закрыла глаза. — Сейчас ты им и являешься. Это почти добило его. После этого всё стало быстрее и тише одновременно. Быстрее — потому что они оба уже не могли удерживать прежнюю осторожность. Тише — потому что любое слово стало бы слишком правдивым. Его движения сбивались, снова находили ритм, становились глубже, настойчивее, почти отчаяннее. Гермиона держалась за него так, будто ненавидела саму возможность отпустить; ногти оставили следы на его спине, и он выдохнул её имя так, словно оно было не обращением, а поражением. В какой-то момент граница между злостью и желанием окончательно исчезла. Осталось только тело. Жар. Сбитое дыхание. Кровь у его губ. Её ладонь на его шее. Его пальцы, уже осторожные, но всё равно оставляющие следы. И страшное, почти невыносимое понимание: это не было случайностью, как бы удобно ни было потом назвать случившееся ошибкой. Когда напряжение наконец отпустило их, Драко не сразу отстранился. Он остался над ней, тяжело дыша, с лицом, спрятанным у её плеча, будто если поднимет голову, придётся увидеть не тело под собой, а последствия. Гермиона лежала неподвижно, слушая его дыхание и собственное сердце, и чувствовала на коже слишком много доказательств: его губы, его руки, его осторожность, его силу, его боль. Он это тоже почувствовал. И именно после этого всё начало рушиться. Не сразу. Сначала была тишина после. Тяжёлая, горячая, почти невыносимо реальная. Драко лежал рядом, осторожно, чтобы не давить на рёбра, и смотрел в потолок. Гермиона сидела у края кровати, собирая дыхание, как рассыпанные страницы. На её коже оставались следы его пальцев, не болезненные, но видимые. На его шее — след от её руки, там, где она удержала его ближе. У обоих были доказательства, и ни одно из них нельзя было предъявить без того, чтобы не разрушить последнюю видимость контроля. Она потянулась за рубашкой. Драко сказал: — Ну вот. Два слова. Всего два. Но тон был неправильный. Гермиона застыла. — Что? Он понял. Конечно, понял. Но вместо того чтобы остановиться, вместо того чтобы оставить тишину хотя бы неиспорченной, он сделал то, что умел лучше всего: увидел нежность и ударил первым. — Теперь можешь добавить это к своему списку героических ошибок, — сказал он, глядя не на неё, а в потолок. — Спасла, обработала, трахнулась с чудовищем. Полный набор послевоенного милосердия. Слова упали между ними грязно. Не потому, что были самыми жестокими из возможных. А потому, что он сказал их именно тогда, когда должен был промолчать. Гермиона медленно повернула голову. Несколько секунд она не могла говорить. Не от стыда. От ярости, такой холодной, что даже тело перестало дрожать. — Повтори. Драко закрыл глаза. — Грейнджер… — Нет. Повтори. — Я не это имел в виду. — А что? Что я только что пожалела тебя телом? Что я пришла закрыть свою вину? Что ты настолько отвратителен, что любой мой выбор рядом с тобой автоматически становится падением? Он сел слишком резко, поморщился от боли, но Гермиона уже стояла. Она натянула рубашку, не застёгивая до конца, подняла мантию с пола. Пальцы слушались плохо, но лицо оставалось спокойным, и от этого Драко побледнел сильнее, чем от трещины в рёбрах. — Я хотел… — Нет, — сказала она. — Ты хотел испортить это раньше, чем оно успеет что-то значить. Он молчал. — И у тебя получилось. Фраза ударила его заметно. На мгновение он выглядел так, будто хочет встать, подойти, остановить её, сказать что-то человеческое. Но не сделал этого. Возможно, потому что боялся снова выбрать неправильное. Возможно, потому что гордость и боль держали его за горло. Возможно, потому что он и правда не знал, что делать, когда нельзя спрятаться за мерзостью. Гермиона застегнула мантию. — Не приходи ко мне ночью, — сказала она. — Гермиона. — Нет. Он замолчал. Она подошла к двери, но остановилась, не касаясь ручки. Ей нужно было уйти сразу. Красиво. Гордо. Без последней фразы, которая покажет, что он всё-таки попал. Но она была не красивой героиней. Не сегодня. — Самое мерзкое, Драко, — сказала она, не оборачиваясь, — не то, что я захотела тебя после всего. Самое мерзкое — что на минуту мне показалось, будто ты тоже смог захотеть меня не как доказательство того, что ты окончательно проклят. За спиной стало тихо. Очень тихо. — Я не… — начал он. — Смог бы сказать это раньше. Она вышла. Коридор встретил её холодом и слабым светом факелов. Где-то далеко хлопнула дверь. Кто-то прошёл по лестнице ниже, не видя её. Гермиона стояла несколько секунд, прижимая мантию у груди, и чувствовала, как тело ещё хранит его тепло, его силу, его осторожность, его ошибку. Всё сразу. Нельзя было отделить одно от другого, как нельзя было отделить кровь от воды в первые секунды, когда смываешь её с рук. Она пошла к своей комнате медленно. Не потому, что было больно идти. А потому, что слишком быстрое движение могло бы выдать, что она убегает. У двери она остановилась и посмотрела на свои пальцы. Маленький порез снова открылся. На коже осталась тонкая красная линия, почти смешная после всего, что было между ними. Гермиона коснулась её большим пальцем и вдруг поняла, что с Драко близость не сняла ненависть. Она сделала её интимной.