Глава 24. Малфой такой Малфой

Драко Малфой не умел ждать. Это было не чертой характера, а семейным заболеванием, передававшимся вместе с фамильным серебром, холодными портретами, драконьим гербом и привычкой думать, что если мир рушится, его нужно не понять, а немедленно поставить на место. Малфои не ждали, пока угроза созреет до формы. Они писали письма, открывали старые каналы, дёргали за ниточки, которые лучше было бы давно сжечь, и называли это решением проблемы, хотя чаще всего просто превращали одну катастрофу в более дорогую. После утра в комнате 3В Драко продержался почти четыре часа. Это было больше, чем он от себя ожидал. Он сидел на занятии по послевоенному праву, не слышал ни слова преподавателя и смотрел на затылок Гермионы через два ряда парт. Она сидела ровно, писала быстро, не оглядывалась и выглядела так, будто всё происходящее уже превратила в схему: источник, носитель, доступ, время, мотив. На рукаве не было видно шрама. На лице не было видно утра. И именно это сводило Драко с ума сильнее, чем если бы она дрожала. Он знал, что она имеет право не показывать записку. Знал, что не должен был требовать. Знал, что его страх не становится благороднее только потому, что он называется виной. Но знание не останавливало то, что поднималось внутри каждый раз, когда он представлял тонкий пергамент у её двери и фразу, в которую кто-то вложил Малфой-мэнор так аккуратно, будто заворачивал нож в шёлк. Ты снова спасаешь тех, кто смотрел, как тебя ломали. Эти слова он не видел, но теперь они жили у него под веками. Он слышал их в голосе Гермионы, в сухом, почти ровном тоне, которым она произнесла их в комнате 3В. Слышал не обвинение даже. Хуже — факт. Беллатриса смеялась. Гермиона кричала. Мрамор был белым, слишком белым для крови, и Драко, шестнадцатилетний, бледный, бесполезный, стоял достаточно близко, чтобы видеть, как тётка режет ей руку проклятым ножом. Тогда кровь казалась почти невозможной: яркой, горячей, живой, слишком настоящей для гостиной, где всё было рассчитано на фамильную чистоту и правильные ужины. Беллатриса выводила буквы медленно, с мерзким удовольствием художника, которому нравится материал. Круциатус уже сделал своё дело: Гермиона не могла удержать тело ровно, пальцы дёргались, горло было сорвано криком, но нож всё равно требовал неподвижности, и Беллатриса держала её руку так крепко, будто имела право. Драко тогда ничего не сделал. И теперь кто-то в Хогвартсе взял это «ничего» и положил под её дверь. К концу занятия он уже не сидел, а сдерживался. Когда преподаватель отпустил группу, Гермиона первой собрала книги и вышла, не посмотрев ни на него, ни на Тео. Тео, сидевший у окна, задержался на месте чуть дольше, чем требовалось. Пэнси, проходя мимо Драко, бросила на него взгляд, в котором было целое предупреждение без слов. Не делай глупостей. Он сделал. Разумеется. Драко вернулся в комнату, запер дверь, достал из нижнего ящика тонкую шкатулку из чёрного дерева и некоторое время просто смотрел на неё. Шкатулка принадлежала Люциусу. Внутри лежали не драгоценности и не фамильные бумаги, а куда более опасные вещи: старые печати, адреса, коды для писем, которые не перехватывались школьной совиной почтой, маленькие серебряные пластинки для связи с людьми, чьи имена после войны стали произносить тише. Нарцисса однажды сказала ему избавиться от этого. Не приказала. Не попросила. Сказала так, как говорила только тогда, когда понимала: сын всё равно поступит неправильно, но должен хотя бы помнить, что был предупреждён. Драко открыл шкатулку. Серебро внутри тускло блеснуло в пасмурном свете. Он выбрал самую тонкую пластинку, ту, что была связана не с бывшими Пожирателями напрямую, а с людьми, которые всегда стояли рядом с властью, но никогда достаточно близко, чтобы первыми попасть под суд. Архивные посредники. Семейные поверенные. Те, кто знал, как достать протокол, как проверить подпись, как выяснить, кто интересовался закрытыми делами. Он написал коротко. Без имён, насколько мог. Это была первая ложь. Потом всё-таки написал имя Гермионы. Это была вторая. Потом добавил, что нужно выяснить, кто за последние две недели запрашивал материалы по делу Малфой-мэнора, в особенности любые копии показаний, касающиеся пыток и присутствующих свидетелей. Это была уже не ложь. Это было предательство, которое пыталось выглядеть как защита. Он понял это, когда запечатал письмо. Понял — и всё равно отправил. Серебряная пластинка нагрелась, чернила на пергаменте впитались в металл и исчезли тонкой чёрной линией. Драко почувствовал почти физическое облегчение, грубое, отвратительное, как первый глоток огневиски после плохого дня. Он что-то сделал. Не стоял у стены. Не смотрел. Не ждал, пока Гермиона сама разберёт всю грязь, потому что она всегда всё разбирает сама, даже когда это превращает её в камень. Ответ пришёл через сорок минут. Слишком быстро. Это уже должно было насторожить. Металл снова нагрелся на столе. На его поверхности проступили буквы, тонкие, чёткие, чужие: Ваш запрос замечен не только мной. Тема Грейнджер и Малфоев уже движется. Советую прекратить вмешательство, если вы не желаете подтвердить связь, которую пытаетесь скрыть. Драко перечитал трижды. Потом пластинка почернела по краям, и в воздух поднялся запах жжёной кожи. На стол упал новый клочок пергамента. Не из шкатулки. Не из его письма. Из воздуха. Чёрные буквы проступили медленно, с почти насмешливой неторопливостью. ГЕРОИНИ НЕ ПРОСТО СПАСАЮТ МАЛФОЕВ. ИНОГДА ОНИ ПОЛЬЗУЮТСЯ ИХ ЗАЩИТОЙ. Драко не сразу понял, что встал. Стул опрокинулся назад и ударился о пол. Перевязанная рука заныла, когда он схватил пергамент, забыв обо всём, чему вчера учила Гермиона. Никакой реакции не последовало. Автор не стал ловить его на этом. Видимо, уже получил то, что хотел. Драко выругался. Грязно. Долго. Потом сжёг пергамент до пепла и понял, что сделал вторую глупость за один час: уничтожил носитель, не проверив чары. В этот момент в дверь постучали. Не Пэнси. Она стучала иначе — так, будто дверь была обязана ценить её терпение. Не Тео. Он вообще имел отвратительную привычку появляться там, где его не звали, с видом человека, который просто оказался логическим продолжением комнаты. Этот стук был резким. Коротким. Злым. Драко открыл. Гермиона стояла в коридоре с лицом, которое не обещало ничего хорошего. В руке у неё был другой пергамент. Не сожжённый. Аккуратно зажатый между двумя слоями защитных чар. На её щеках был морозный румянец, но глаза оставались тёмными, сухими и такими яростными, что Драко на секунду снова увидел не школьницу, не героиню, не женщину, с которой он уже дважды не умел быть честным, а человека, способного разнести его жизнь по косточкам и назвать каждую правильно. — Что ты сделал? — спросила она. Драко молчал. Гермиона вошла без приглашения. Это было справедливо. Он закрыл дверь. — Что ты сделал? — повторила она. — Откуда у тебя это? — Под моей дверью. Снова. Очень мило, правда? Автор стал пунктуальным. Она подняла пергамент. Текст был тот же. ГЕРОИНИ НЕ ПРОСТО СПАСАЮТ МАЛФОЕВ. ИНОГДА ОНИ ПОЛЬЗУЮТСЯ ИХ ЗАЩИТОЙ. Драко почувствовал, как внутри всё опускается. — Гермиона… — Нет. Не начинай с имени. Сегодня оно у тебя опять звучит как попытка смягчить приговор. — Я могу объяснить. — Великолепно. Я как раз пришла за тем, чтобы послушать, каким образом ты объяснишь, что через несколько часов после нашего разговора кто-то уже пишет о защите Малфоев. Он провёл рукой по лицу. — Я отправил запрос. Тишина стала такой резкой, будто в комнате разбилось стекло. — Кому? — Человеку, который мог проверить доступ к судебным материалам. — Кому, Драко? — Старому семейному поверенному. Она смотрела на него. Очень спокойно. Это было хуже, чем если бы она закричала сразу. — Ты использовал семейные связи Малфоев, чтобы разобраться с запиской, в которой меня обвиняют в том, что я снова спасаю Малфоев. — Я пытался выяснить, кто достал материалы. — Без моего согласия. — Да. — Используя моё имя. Он замолчал. — Да, — сказал он наконец. Гермиона кивнула, будто поставила галочку в невидимой таблице. — Прекрасно. — Это не было попыткой… — Контролировать? — Я хотел помочь. — Ты хотел не чувствовать себя тем мальчиком у стены. Удар был точным. Драко дёрнулся, как от проклятия. — Не надо. — Нет, надо. Потому что, похоже, иначе ты не слышишь. — Я слышу. — Ты не слышишь, Драко. Ты реагируешь. Это разные вещи. Он резко шагнул к ней. — А что мне было делать? Смотреть, как кто-то снова вытаскивает мэнор и кладёт тебе под дверь? Ждать, пока ты решишь, что можно поделиться доказательством? Делать вид, что я не знаю, как быстро такие вещи расходятся? — Ты должен был спросить. — Ты бы сказала нет. — Да. — Вот именно! — И это был бы мой ответ. Драко резко рассмеялся. Смех вышел коротким, злым, почти сломанным. — Твой ответ. Твой контроль. Твои правила. Твоя чёртова способность стоять посреди пожара и составлять список горящих предметов. Гермиона сделала шаг к нему. — А твоя способность — подлить масла и назвать это спасением. — Я не могу опять ничего не делать! — Ты опять сделал это обо мне без меня! Он замолчал. В этот раз слова попали не в вину, а глубже. Драко смотрел на неё и видел не только злость. Видел усталость. Видел, как крепко она держит пергамент чарами, будто если ослабит контроль хотя бы на секунду, бумага превратится в чужую руку у неё под дверью. Видел высокий ворот платья, закрывающий шею, рукав, под которым был шрам, и неподвижную левую кисть — слишком неподвижную. — Они используют тебя, — сказал он тише. — А ты нет? Он вскинул взгляд. — Что? — Ты используешь меня, Драко. Просто красиво называешь это виной. — Это неправда. — Правда. Ты смотришь на меня и видишь возможность исправить тот момент, где ты стоял и молчал. Ты хочешь спасти меня не потому, что я попросила, а потому что тебе нужно наконец стать человеком, который сделал хоть что-то. — Да! — сорвался он. — Да, блядь, нужно! Потому что я стоял там, Гермиона. Я стоял и смотрел, как Беллатриса бросила тебя на пол, как она била тебя Круциатусом, как ты кричала так, что мать отворачивалась, а я всё равно не двинулся. Я видел этот нож. Видел, как она резала тебе руку, как кровь текла по мрамору, как ты пыталась вырваться, а она смеялась, будто ей подарили лучший вечер в жизни. И я ничего не сделал. Ничего. Так что да, когда кто-то теперь кладёт это под твою дверь, я хочу хоть раз не быть бесполезным куском дерьма у стены. Гермиона побледнела. Не от страха. От ярости, которой стало тесно в теле. — Ты думаешь, я этого не помню? Драко замер. — Ты думаешь, мне нужно, чтобы ты пересказывал мне мою пытку, чтобы я поняла глубину твоего раскаяния? Он понял. Слишком поздно. Всегда слишком поздно. — Гермиона… — Заткнись. Голос был ровным, но в нём что-то опасно дрожало. — Просто заткнись. Он отступил на полшага. Она прошла к столу, положила пергамент на дерево, не снимая чар, и повернулась к нему. В комнате пахло жжёным серебром, старой бумагой и тем напряжением, которое уже не помещалось в слова. За окном шёл мокрый снег. Крупные хлопья ударялись о стекло и сразу превращались в воду, будто даже зима не выдерживала собственной формы. — Ты сделал именно то, что хотел автор, — сказала Гермиона. — Он ударил по мэнору, ты полез в семейные каналы. Теперь он может написать, что я пользуюсь защитой Малфоев. И люди поверят не потому, что это правда, а потому что это звучит достаточно грязно. — Я исправлю. Она резко повернулась. — Нет. — Я могу… — Нет. — Гермиона, я… — Нет. Слово ударило по комнате сильнее любого заклинания. Драко замер. Гермиона подошла к нему ближе. Слишком близко для ссоры, слишком близко для людей, которые уже знали, как быстро злость может сменить температуру. Он почувствовал её запах: холодный воздух, чернила, что-то горькое от защитных чар и едва заметный запах мыла. Не духи. Никогда не тяжёлые духи. После мэнора она, наверное, не выносила их. Эта мысль ударила так резко, что он почти отступил. Но не отступил. — Ты не будешь исправлять, — сказала она. — Ты не будешь писать ещё одно письмо, не будешь звать Нарциссу, не будешь использовать деньги, фамилию, старых юристов, бывших союзников, чьи имена лучше не произносить вслух. Ты не будешь спасать меня как вещь, которую можно вынести из горящего дома. Драко смотрел на неё. — Я один раз уже стоял в доме и ничего не сделал. — И поэтому теперь ты решил вынести меня без разрешения? Он сжал зубы. — Ты умеешь делать больно. — Я училась у лучших. Они стояли так близко, что дыхание уже стало общим раздражителем. Драко хотел отвернуться, но не мог. Хотел сказать что-нибудь достаточно жестокое, чтобы вернуть расстояние. Хотел попросить прощения так, чтобы оно не звучало жалко. Хотел коснуться её и знал, что это будет ещё одной ошибкой. Она тоже знала. И всё равно не отходила. Это было самым опасным. Гермиона подняла руку и ткнула пальцем ему в грудь. — Ты не имеешь права делать из моей боли свою миссию. — А ты не имеешь права делать вид, что тебе никто не нужен. — Мне нужны люди, которые спрашивают. — А если ты говоришь нет даже тогда, когда тебе плохо? — Значит, это всё ещё моё нет. Он перехватил её запястье. Слишком резко. Не больно, но резко. Оба замерли. Драко отпустил почти сразу, будто обжёгся. — Прости. Гермиона посмотрела на свою руку. На долю секунды комната изменилась. Не полностью. Но мрамор подошёл ближе. Беллатриса держала её запястье иначе — сильнее, ниже, с нажимом большого пальца на кость, чтобы рука не дёргалась, пока нож выводит буквы. Драко отпустил сразу. Беллатриса — нет. Разница была огромной. Тело всё равно не успело понять. Гермиона медленно подняла взгляд. — Не делай так больше. — Не буду. — Ты уже говорил похожее. — Сейчас я понял. Она горько усмехнулась. — Нет. Сейчас ты испугался. Это было правдой. Он испугался так сильно, что на секунду исчезла даже злость. Осталось только её запястье, тонкое, тёплое, живое, и память о том, как на другой руке кровь заливала проклятое слово. — Я испугался, — сказал он. Гермиона смотрела на него. В комнате стало тише. И вот тут всё опять пошло неправильно. Потому что признание должно было остановить их. Должно было вернуть разговор в форму, где вина остаётся виной, границы — границами, а желание не смеет поднимать голову среди обломков доверия. Но они оба были слишком живыми для правильного порядка. Гермиона подошла ещё ближе — сама, не он. Драко не двигался, только смотрел, как она сокращает расстояние, и чувствовал, что это не прощение. Не приглашение. Не нежность. Это было что-то гораздо темнее: ярость, которой нужен был выход; страх, который не хотел быть страхом; желание, которое стало почти оскорблением самой себе. — Не смотри на меня так, — сказала она. — Как? — Будто я сейчас исчезну. — А ты не исчезнешь? — Не от тебя. Эта фраза должна была его добить. Вместо этого она стала искрой. Драко поцеловал её не сразу. Он ждал. Один удар сердца. Второй. Третий. Гермиона могла отойти. Могла ударить. Могла поднять палочку. Могла сказать нет, и он бы отступил, потому что теперь страх наконец стал достаточно сильным, чтобы не дать ему снова спутать желание с правом. Она не сказала. Она сама схватила его за воротник и потянула вниз. Поцелуй вышел злым. Не красивым, не мягким, не похожим на примирение. Их рты столкнулись слишком резко, зубы больно задели губу, и Драко услышал её короткий выдох — не стон, скорее сдержанную ругань, которую он проглотил, потому что Гермиона тут же ответила сильнее. Она целовала так, будто хотела не получить, а наказать. Его. Себя. Утро. Пергамент. Мэнор. Всё, что они снова притащили в эту комнату и поставили между телами. Драко положил руки ей на талию и остановился. Даже сейчас. Особенно сейчас. — Скажи, что можно, — выдохнул он ей в губы. Гермиона открыла глаза. В них было столько злости, что у него пересохло во рту. — Можно. Он сжал пальцы. Она сразу почувствовала это и, вместо того чтобы отпрянуть, ударила его ладонью в грудь. — Не командуй. — Я не… — И не береги меня так, будто я стеклянная. Драко тихо, почти болезненно усмехнулся. — Ты невозможна. — А ты идиот. — Справедливо. Он снова поцеловал её, теперь глубже, медленнее, но от этого не мягче. Его язык скользнул по её нижней губе, требовательно, почти грубо, и Гермиона открылась не сразу, заставляя его ждать ровно столько, чтобы это стало частью ссоры. Потом ответила, впустила, прикусила его губу, и он зашипел ей в рот, чувствуя вкус крови — своей или её, он не понял, да и не хотел. Вкус был металлический, острый, слишком подходящий для них. Его руки поднялись по её спине, нашли застёжки платья, но он не рванул ткань. Не посмел. Пальцы работали быстро, нетерпеливо, однако каждый новый крючок расстёгивался как отдельное разрешение, и Гермиона, кажется, понимала это. Она дышала неровно, держалась за его плечи, то отталкивая, то притягивая ближе, будто сама не могла решить, хочет пространства или давления. Платье ослабло на её плечах. Драко поцеловал её в угол рта, в скулу, ниже — в шею, туда, где кожа была горячее, чем остальной воздух комнаты. Гермиона запрокинула голову не сразу; сначала напряглась, будто собиралась вернуть контроль, но когда его губы прошли вдоль линии горла, она выдохнула сквозь зубы и сжала пальцы на его рубашке так, что ткань хрустнула. — Блядь, Малфой. — Это просьба или обвинение? — Не порти. Он почти рассмеялся, но она снова потянула его к себе, и смех сорвался в поцелуй. Они двигались к столу неуклюже, задевая книги, сбивая чернильницу, едва не роняя зачарованный пергамент. Драко успел оттолкнуть его в сторону заклинанием, и это было, возможно, единственное разумное действие за весь вечер. Гермиона села на край стола, потому что отступать дальше было некуда, и Драко встал между её коленей, не касаясь там, где хотел, пока она сама не притянула его ближе. Это не было нежностью. Нежность требовала доверия. У них сейчас были только злость, вина, горячие руки и желание, которое пришло слишком рано после предательства и слишком поздно после первого раза. Драко целовал её шею, плечо, открытую кожу у ключицы. Его рот был горячим и нетерпеливым; язык проходил по коже после зубов, как запоздалое извинение, и Гермиона ненавидела то, что тело отвечало раньше гордости. Она чувствовала его дыхание, пальцы, напряжение под рубашкой, когда тянула ткань вверх, пытаясь избавиться от лишнего слоя между ними. Он помог ей, сорвал рубашку через голову почти зло, и свежая повязка на руке потемнела у костяшек: рана снова открылась. — У тебя кровь, — сказала она. — Плевать. — Мне нет. Он замер. На секунду они снова стали собой: не ртом, не телом, не срывом, а двумя людьми в комнате, где кровь всегда означала слишком много. Гермиона взяла его руку. Осторожно. Драко смотрел, как её пальцы касаются бинта, как она хмурится, как старается не смотреть на кровь слишком долго. Её лицо стало сосредоточенным, почти злым, будто даже в этом она не могла не быть точной. — Ты невозможна, — сказал он тише. — Ты уже говорил. — Потому что это медицинский факт. — Заткнись. Она поцеловала его сама. И после этого остановки уже не было. Они добрались до кровати рывками, через расстёгнутые пуговицы, сбившееся дыхание, неловкие удары коленями о мебель и тихие, злые смешки, которые появлялись не от веселья, а от невозможности вынести напряжение иначе. Драко опустил её на покрывало не аккуратно, но и не бросил. Гермиона потянула его за собой, не позволяя отстраниться, и когда он навис над ней, она на секунду положила ладонь ему на грудь. — Подожди. Он остановился сразу. Так резко, что это почти разрушило его. — Что? Гермиона смотрела на него снизу вверх, с растрёпанными волосами, распахнутым платьем и лицом человека, который всё ещё думает даже тогда, когда тело уже выбрало. — Это не исправит то, что ты сделал. Драко закрыл глаза. — Знаю. — И не отменит. — Знаю. — И я всё ещё злюсь. — Я тоже. — На меня? — На себя. На тебя тоже, но в основном на себя. Она кивнула. — Хорошо. — Хорошо? — Да. По крайней мере, сейчас ты не врёшь. Он хотел ответить, но она притянула его вниз. Дальше всё стало плотнее, жарче, менее пригодным для слов. Драко целовал её так, будто пытался удержаться на грани между желанием и наказанием, и Гермиона отвечала так, будто эта грань была единственным местом, где она могла дышать. Его ладони скользили по её бёдрам, сжимали ткань, поднимали её выше; её руки шли по его спине, цеплялись за кожу, оставляя следы ногтей, когда он прижимался ближе. Он снова остановился, когда почувствовал, как она напряглась, и Гермиона, заметив это, почти разозлилась. — Не превращай каждую паузу в трагедию. — Я пытаюсь не быть ублюдком. — Поздновато начал. — Согласен. И это странным образом помогло. Она рассмеялась коротко, почти зло, а потом сама обвила его ногами, притягивая так, чтобы никакого пространства между ними не осталось. Драко выдохнул ей в шею, и в этом выдохе было всё, что он не смог сказать нормально: вина, желание, страх, благодарность, злость, невозможность остановиться и ненависть к тому, что именно сейчас он чувствует себя живым. Когда они наконец соединились, это не было красиво. Это было резко, глубоко, почти болезненно от накопленного напряжения, и Драко замер сразу, уткнувшись лбом ей в плечо, потому что на секунду понял: ещё одно движение без её ответа — и он снова станет тем, кого она обвиняла. Гермиона тоже замерла, пальцы впились ему в спину, дыхание сбилось, глаза закрылись. — Смотри на меня, — сказала она. Он поднял голову. — Не туда, где ты виноват. На меня. Эта фраза ударила сильнее всего. Драко начал двигаться медленно. Сначала почти осторожно, сдерживая себя так жёстко, что мышцы на плечах дрожали. Гермиона терпеть это не стала: впилась пальцами в его затылок, притянула к поцелую, прикусила губу и толкнулась навстречу, заставляя ритм стать настоящим, не вымоленным у страха. Тогда он сорвался чуть сильнее, нашёл темп — неровный, горячий, злой, слишком подходящий их ссоре. Кровать скрипнула. Где-то со стола упала книга. Гермиона выругалась ему в рот, когда он изменил угол, и Драко почти потерял остатки контроля от того, как её голос сорвался на его имени. Он целовал её лицо, шею, ключицы, возвращался к губам, будто боялся, что без поцелуя всё станет слишком похоже на бегство. Она отвечала, но не мягко; она тянула его ближе, царапала, отталкивала на полдюйма, чтобы снова притянуть, и каждый раз этот жест говорил одно и то же: я здесь не потому, что ты взял; я здесь потому, что я выбрала, даже если это глупо, грязно и завтра будет больно. Драко ускорился не сразу. Он ждал, пока её дыхание изменится, пока напряжение в её теле станет не защитой, а откликом, пока она сама подастся навстречу резче, требовательнее, почти сердито. Потом темп стал быстрее. Не нежным. Не жестоким. Горячим, сбивчивым, с влажными поцелуями, с его хриплым дыханием у её уха, с её пальцами на его спине, с её коленом, скользнувшим выше по его боку, чтобы впустить глубже и тут же ненавидеть себя за то, как сильно это оказалось нужно. — Скажи, если остановиться, — выдохнул он. — Не смей сейчас быть благородным. — Я серьёзно. Она открыла глаза. — Я скажу. Он кивнул и поцеловал её снова. После этого всё стало ещё быстрее. Комната потеряла края. Остались кожа, дыхание, мокрый снег за окном, кровь под бинтом на его руке, её волосы на подушке, его имя на её языке, произнесённое не как прощение и не как любовь, а как удар, который почему-то хотелось повторить. Драко чувствовал, как она напрягается под ним, как её тело собирается в одну горячую линию, как пальцы сжимают его плечи уже не от злости, а от того последнего, почти невыносимого напряжения, где всё лишнее исчезает. Он замедлился на секунду, сменил ритм, стал двигаться глубже, тяжелее, и Гермиона зажмурилась, выгнулась ему навстречу, сдерживая звук так упрямо, будто даже удовольствие не имело права победить её полностью. Драко опустил голову к её уху и произнёс что-то грубое, бессвязное, слишком тихое, не как приказ, а как признание собственной потери контроля. Она ответила ему матом, почти задыхаясь, и именно это — её злость, её живость, её несломанная невозможность быть удобной — окончательно разрушило его выдержку. Финал пришёл не как облегчение. Как падение. Гермиона дрожала под ним, прижимая его к себе так сильно, будто хотела одновременно удержать и оттолкнуть. Драко уткнулся лицом в её шею, сдерживая собственный голос, и когда всё закончилось, в комнате на несколько секунд остались только их дыхание, скрип старой кровати и мокрый снег, стекающий по стеклу. Потом пришла реальность. Всегда приходила. Гермиона первой убрала руки. Не резко. Но достаточно ясно. Драко понял и отстранился, перекатившись рядом, но не касаясь её без разрешения. Несколько минут они лежали молча. На полу валялась его рубашка. Её платье было смято у талии. На его плече темнели следы её ногтей. Бинт на руке окончательно пропитался кровью. На её губе была маленькая красная отметина от его зубов. Слишком много следов. Слишком много доказательств. Гермиона села. Медленно. Поправила платье, как броню, хотя броня была уже бесполезна. Драко смотрел на неё и впервые за долгое время не знал, что хуже: сказать что-то или промолчать. Он выбрал худший вариант. — Я не хотел использовать тебя. Гермиона застыла. Потом рассмеялась. Тихо. Без радости. — А получилось почти убедительно. — Гермиона… — Нет. Она встала, подошла к столу, взяла палочку и быстро привела одежду в порядок. Волосы остались растрёпанными, губы припухшими, лицо бледным и злым. Она выглядела не сломанной и не удовлетворённой. Она выглядела так, будто только что получила ещё одно доказательство по делу против них обоих. — Это было ошибкой, — сказала она. Драко сел. — Для тебя? — Для нас. — Ты жалеешь? Она повернулась к нему. Вопрос был мерзким не потому, что он спросил. А потому, что ответ не был простым. — Я злюсь, — сказала она. — Это другое. — На меня. — На тебя. На себя. На то, что это всё ещё работает. На то, что ты сделал мне больно, а потом я всё равно захотела тебя. На то, что ты можешь быть таким сильным в постели и таким трусливым в доверии. Драко молчал. Она подошла к двери. У порога остановилась. — Я забираю записку. — Конечно. — И ты больше не пишешь никому. — Я понял. — Нет, Драко. Сейчас ты просто слышишь приказ. Поэтому я скажу иначе. Она повернулась. Лицо было спокойным. Слишком спокойным для женщины, у которой ещё дрожали пальцы. — Если ты ещё раз решишь за меня, я сделаю так, что ты пожалеешь не о войне, а о том, что выжил после неё. Он побледнел. — Ты не это имеешь в виду. — Именно это. Драко смотрел на неё и впервые не нашёл в себе ни злости, ни ответа, ни оправдания. Только понимание, запоздалое и бесполезное: он хотел перестать быть мальчиком у стены, но снова построил вокруг неё комнату, где решение принималось без неё. Гермиона открыла дверь. За порогом стояла Пэнси. Не прямо у щели, нет. Чуть в стороне, у стены, с руками, сложенными на груди, и лицом человека, который слышал достаточно, чтобы не задавать глупых вопросов. Её взгляд скользнул по Гермионе, по Драко за её спиной, по кровавому бинту, по смятой кровати, которую было видно из комнаты, и остановился на пергаменте в руке Гермионы. — Я даже не буду спрашивать, — сказала она. — Потому что, боюсь, ответ испортит мне остатки уважения к человеческому виду. Гермиона вышла в коридор. — Хорошо. Пэнси пошла рядом. — Он сделал хуже? — Да. — Ты убила его? — Нет. — Жаль. Был бы ясный финал главы. Гермиона почти улыбнулась. Но улыбка не удержалась. У лестницы Восточного крыла она остановилась. На общей доске, где вчера висел вопрос про дверь 3В, снова появился пергамент. На этот раз вокруг него уже собирались люди. Не толпа, пока нет. Но достаточно свидетелей, чтобы слух начал жить раньше, чем его успеют снять. Гермиона подошла ближе. Пэнси тихо выругалась. На листе было написано: МАЛФОИ ВСЕГДА ПЛАТЯТ ЗА МОЛЧАНИЕ. ИНТЕРЕСНО, ЧЕМ ЗАПЛАТИЛА ГРЕЙНДЖЕР? Коридор стал очень тихим. Гермиона почувствовала, как все взгляды медленно, почти сладострастно, поворачиваются к ней. Кто-то смотрел на её губы. Кто-то на ворот платья. Кто-то на пергамент в её руке. Кто-то уже складывал утреннюю записку, Драко, закрытую дверь, слухи и её чуть сбившееся дыхание в историю, которую будет приятно пересказывать шёпотом. Пэнси шагнула вперёд, но Гермиона подняла руку. Нет. Не сейчас. Она смотрела на записку и понимала: Драко действительно хотел спасти её от огня. И принёс спичку. Где-то за спиной хлопнула дверь. Наверное, он тоже вышел. Гермиона не повернулась. Она смотрела только на пергамент. И впервые за всё утро, за весь этот грязный, мокрый, отвратительно живой день, ей стало ясно не просто то, что автор внутри программы. А то, что он был достаточно близко, чтобы знать: Драко уже сделал ошибку. И достаточно уверен, чтобы ударить сразу после неё.