Глава 25. Сделка Теодора Нотта

Гермиона не стала снимать записку с доски сразу. Это было первым, что заметили все. Она стояла перед чёрными буквами, выведенными с почти издевательской аккуратностью, и смотрела на них так долго, что коридор успел наполниться шёпотом, запахом мокрых мантий, чужим дыханием и тем особым возбуждением толпы, которое всегда появляется рядом с чужим унижением. Люди делали вид, что им неловко. Кто-то отводил глаза. Кто-то, наоборот, смотрел слишком пристально, будто уже пытался угадать, чем именно могла заплатить Грейнджер, если Малфои, как утверждал пергамент, всегда платили за молчание. МАЛФОИ ВСЕГДА ПЛАТЯТ ЗА МОЛЧАНИЕ. ИНТЕРЕСНО, ЧЕМ ЗАПЛАТИЛА ГРЕЙНДЖЕР? Строки висели перед ней не просто как оскорбление. Они были грязной, ловкой конструкцией. Автор больше не бил только по травме, как в записке о Малфой-мэноре. Он ударил по репутации. По телу. По той части общественного воображения, где женщину всегда можно сделать виноватой не через факт, а через намёк. Не надо доказывать, что она взяла деньги. Не надо доказывать, что она заключила сделку. Достаточно поставить рядом её фамилию, фамилию Малфоев и слово «заплатила» — остальное толпа доделает сама с удовольствием. Пэнси стояла рядом и молчала. Это молчание было почти милосердным. Драко находился позади, и Гермиона чувствовала его, как чувствуют открытую рану под тканью: не видишь, но каждое движение рядом отдаётся болью. Он, кажется, сделал шаг вперёд, но остановился. Хорошо. Впервые за последние сутки он вовремя остановился. Если бы он сейчас попытался снять пергамент, защитить её, закрыть собой или рявкнуть на тех, кто смотрел, записка стала бы правдой быстрее, чем чары успели бы погаснуть. — Грейнджер, — негромко сказала Пэнси, не поворачивая головы, — или ты сейчас берёшь это под контроль, или через десять минут они расскажут версию, в которой ты сама прикрепила пергамент, чтобы привлечь внимание. Гермиона почти улыбнулась. Почти. Она подняла палочку не сразу. Сначала повернулась к коридору. Взгляды дрогнули, но не исчезли. Невилл стоял у дальнего окна с таким лицом, будто хотел ударить кого-нибудь и боялся, что этим только сделает хуже. Лаванда держала руку у горла. Блейз Забини смотрел не на записку, а на людей вокруг, как Пэнси вчера: запоминал, кто слишком быстро понял, кто слишком поздно удивился, кто не удивился вообще. Захария Смит, стоявший ближе к лестнице, кривил рот с осторожным, почти научным интересом, как человек, который уже готовил формулировку для пересказа. Кормак Маклагген смотрел наглее остальных. Гермиона запомнила всех. Потом шагнула к доске. — Никто не трогает пергамент, — сказала она достаточно громко, чтобы услышали в обоих концах коридора. — Ни руками, ни чарами, ни героическими припадками. Последнее слово было не для толпы. Драко это понял. Пэнси тоже. Из-за плеча Гермионы послышался тихий, почти ленивый голос: — Разумное решение. Тео. Он стоял чуть в стороне от лестницы, в тёмной мантии, с мокрыми от снега волосами и лицом человека, который появился ровно тогда, когда появление уже само по себе становится вопросом. Он смотрел на записку не с удивлением и не с яростью. С вниманием. Слишком спокойным, слишком чистым, слишком похожим на привычку рассматривать чужую катастрофу как механизм. Гермиона не повернулась к нему сразу. — Ты опоздал, — сказала она. — Нет, — ответил Тео. — Я пришёл, когда стало полезно. Пэнси тихо выдохнула носом. — Нотт, ты однажды умрёшь не от проклятия, а от собственной манеры формулировать. — Вероятно. Гермиона повернулась. — Полезно для кого? Тео посмотрел на неё. — Для тебя. Если бы я подошёл раньше, это стало бы ещё одной строкой в чужой версии. Она ненавидела то, что он был прав. Это раздражало сильнее, чем если бы он солгал. — Тогда будь полезен молча, — сказала она. — Хорошо. Он подошёл ближе, но не слишком. Остановился на расстоянии, которое не выглядело интимным для коридора и всё равно было достаточно точным, чтобы Гермиона поняла: он видит её губу, видит сбившуюся застёжку у воротника, видит след злости на лице и, возможно, уже понял больше, чем имел право. После Драко её тело казалось не телом, а уликой. После записки — тем более. И взгляд Тео, даже не грязный, даже не оценивающий, а просто внимательный, делал это чувство почти невыносимым. Гермиона наложила первый диагностический слой. Пергамент не вспыхнул. Не попытался размножиться. Но по краям прошла тусклая серебристая рябь, такая же, как на вчерашней записке, только слабее. Чары менялись. Автор учился. Или хотел, чтобы они думали, что он учится. — Копирующий контур другой, — сказала она. — Не другой, — тихо поправил Тео. — Обрезанный. Гермиона медленно повернула голову. — Откуда ты знаешь? — По краю. Видишь, линия не замыкается на верхнем углу. Это не самостоятельная записка. Это фрагмент цепи. — Цепи чего? — Распространения. Пэнси посмотрела на него уже без насмешки. — То есть копии могут быть ещё где-то? — Могли быть, — сказал Тео. — Но, судя по контуру, автор решил ограничить точку появления. Ему нужна не максимальная публикация. Ему нужна правильная аудитория. Кормак Маклагген, видимо, решил, что слово «аудитория» включает его право на голос. — Ну, аудитория получила представление, — бросил он достаточно громко. — Хотя, если честно, формулировка слабовата. Все и так понимали, что с Малфоем там не только юридические консультации. Коридор застыл. Драко дёрнулся первым. Гермиона даже не успела повернуться к нему полностью, но Тео уже сделал движение палочкой. Не широкое, не театральное. Почти незаметное. Маклагген резко ударился спиной о каменную стену, будто его толкнула невидимая ладонь. Воздух вышел из него грубым, некрасивым хрипом. Потом его правая рука дёрнулась вверх, пальцы выгнулись под неправильным углом, и он застонал — не громко сначала, скорее от неожиданности, а потом уже по-настоящему, когда кости в двух пальцах с сухим щелчком сместились одна за другой. — Тео, — сказала Гермиона. Он не посмотрел на неё. — Ты хотел сказать что-то ещё, Маклагген? Кормак побледнел. Из носа у него потекла кровь, тонкая красная линия над верхней губой, и это почему-то сделало коридор реальнее, грубее, взрослее. Не записка, не шёпот, не умная магическая сеть, а тело, ударившееся о камень, кровь на коже, пальцы, которые не должны были так сгибаться. — Нотт, ты совсем охуел? — выдавил Маклагген. — Нет, — спокойно сказал Тео. — Тогда ты бы уже не разговаривал. — Прекрати, — сказала Гермиона. Теперь он повернулся. И отпустил заклинание. Кормак согнулся, прижимая руку к груди, и кто-то из его приятелей подхватил его за плечо. Толпа зашевелилась, но уже иначе. Возбуждение стало осторожнее. Шёпот — тише. Никто больше не хотел формулировать вслух. Гермиона смотрела на Тео. — Это было лишним. — Да. — И ты всё равно сделал. — Да. Она ненавидела, когда он отвечал так. Без оправдания. Без защиты. Как будто признание факта уже было достаточной формой честности, хотя на самом деле иногда оно просто экономило силы человеку, который не собирался раскаиваться. — Замечательно, — сказала Пэнси сухо. — Теперь у нас есть записка, сломанные пальцы Маклаггена и новая легенда о том, что слизеринцы защищают честь Грейнджер физическим насилием. День только начался, а драматургия уже устала. Гермиона снова повернулась к доске. — Пэнси, позови Макгонагалл. Не Флитвика. Не дежурного. Макгонагалл. И скажи, что пергамент нельзя снимать до полной фиксации чар. — А ты? — Я зафиксирую контур. — Одна? Гермиона почувствовала, как Драко и Тео одновременно напряглись. Она усмехнулась. — Нет. Со свидетелями. Пэнси поняла сразу. — Лонгботтом, — сказала она, даже не повышая голос. — Иди сюда и будь морально безупречным на фоне всего этого кошмара. Невилл подошёл с почти болезненной готовностью. — Гермиона? — Просто стой рядом и смотри, что я делаю. Если кто-то потом скажет, что я изменила носитель, ты будешь свидетелем. Он кивнул. Это было странно успокаивающе. Не потому что Невилл мог защитить её от слухов. Никто не мог. Но он был одним из немногих людей в этом коридоре, рядом с которыми её история не превращалась автоматически в грязную версию. Она наложила фиксационные чары. Потом зеркальный слепок. Потом сняла остаточный след переноса. Работа успокаивала. Каждое заклинание возвращало мир к форме: контур, источник, слой, реакция. Не «чем заплатила Грейнджер», не «кто был у двери», не «снова спасает тех, кто смотрел», а конкретные линии магического вмешательства, которые можно изучить, сравнить, поставить в таблицу и, если повезёт, однажды превратить в имя. Тео молчал всё время. И именно это молчание постепенно стало слишком громким. Когда Макгонагалл пришла, коридор уже почти разошёлся, но не потому, что людям стало стыдно. Просто первый голод был утолён. Записку увидели. Кровь Маклаггена увидели. Гермиону увидели. Этого хватало, чтобы день разнес новости дальше без их присутствия. Макгонагалл была бледной от ярости. — Мисс Грейнджер, — сказала она, глядя на доску, — вы зафиксировали? — Да. Полный слепок, контур, остаточный след переноса. Пергамент лучше снять в защитный футляр, не уничтожать. — Разумеется. Потом её взгляд упал на Маклаггена, которого всё ещё держали двое студентов. — Мистер Маклагген, что с вашей рукой? Кормак открыл рот. Тео сказал раньше: — Я применил избыточное силовое воздействие после его оскорбления. В коридоре снова стало тихо. Макгонагалл медленно повернулась к нему. — Мистер Нотт, вы только что признались в нападении на ученика? — Да. — У вас есть объяснение? — Есть. Оно не является оправданием. Гермиона закрыла глаза на секунду. Конечно. Даже наказание он принимал так, будто заранее просчитал, какая форма признания даст наименьший ущерб. Или наибольший эффект. С Тео никогда нельзя было быть уверенной. Макгонагалл сжала губы. — В мой кабинет. После медицинского крыла, мистер Маклагген. Мистер Нотт, вы тоже явитесь ко мне через двадцать минут. Мисс Грейнджер, мне понадобится ваш слепок чар. — Я передам копию. — Оригинал. — Копию, профессор. Макгонагалл посмотрела на неё. Взгляд был тяжёлым, но не жестоким. — Мисс Грейнджер. — Оригинал останется у меня, пока я не пойму, кто имеет доступ к материалам после передачи. Я не обвиняю вас. Я обвиняю ситуацию. Пэнси почти незаметно улыбнулась. Макгонагалл долго молчала. — Копию, — сказала она наконец. — Но сегодня вечером вы придёте ко мне и расскажете всё, что уже знаете. — Всё, что смогу подтвердить. — Мисс Грейнджер. — Профессор. В другое время Макгонагалл, возможно, отчиталa бы её за упрямство. Сейчас только устало кивнула. Когда она ушла с пергаментом, коридор окончательно опустел. Остались Гермиона, Пэнси, Невилл, Драко и Тео. Пятеро людей, связанных одной запиской, но каждый по-разному. Драко выглядел так, будто его заставили стоять рядом с собственным преступлением. Тео — так, будто уже думал о следующем ходе. Невилл — так, будто хотел спросить, как она, и понимал, насколько бесполезен этот вопрос. Пэнси — так, будто ей давно хотелось выпить, но пока приходилось быть взрослой за всех. — Я пойду, — сказал Невилл тихо. — Но если тебе понадобится… — Спасибо, — сказала Гермиона. Он кивнул и ушёл. Драко остался. Гермиона не смотрела на него. — Не сейчас. Он сглотнул. — Я хотел… — Драко. Он замолчал. И ушёл. Это было, пожалуй, самым разумным поступком за последние сутки. Гермиона проводила его взглядом только тогда, когда он уже повернулся спиной. На его шее, под воротником, виднелась тонкая красная полоса. Её след. На секунду тело вспомнило его дыхание, тяжесть, горячую кожу, его голос у её уха, и Гермиона почувствовала такую злость на собственную память, что пальцы сами сжались вокруг палочки. Тео заметил. Разумеется. — Не смотри, — сказала она. — Я не на него смотрю. — Тем более. Пэнси перевела взгляд с одного на другую. — О, нет. Я слишком трезва для следующей серии. — Пэнси, — сказала Гермиона. — Что? — Оставь нас. Пэнси не сразу ответила. — Ты уверена? Гермиона посмотрела на Тео. — Нет. — Хорошо, хоть жанр сохраняется, — сказала Пэнси и ушла, но перед этим задержалась рядом с Тео. — Если ты сделаешь с ней что-то такое же идиотское, как Малфой, я найду способ убить тебя социально, физически и эстетически. В обратном порядке. — Приму к сведению. — Вот поэтому тебя иногда хочется ударить сильнее, чем его. Когда они остались вдвоём, в коридоре стало холоднее. Не из-за сквозняка. Из-за того, что с Тео тишина всегда была не отсутствием звука, а отдельным инструментом. Он умел ставить её между собой и человеком так, что тот начинал сам заполнять пустоту признаниями, вопросами, злостью, ошибками. Гермиона знала это. Знала — и всё равно чувствовала, как молчание тянет из неё слова. — Ты сломал Маклаггену пальцы, — сказала она. — Не полностью. Колдомедик справится за семь минут. — Это должно меня успокоить? — Нет. Это медицинская точность. — Не превращай насилие в термин. — Тогда да. Я сломал ему пальцы. Гермиона резко выдохнула. — Зачем? Тео посмотрел на пустую доску, где ещё оставался слабый прямоугольный след от записки. — Он хотел сделать из тебя сцену. — И ты сделал. — Да. — Почему? На этот раз он не ответил сразу. Это было первой ошибкой. Маленькой. Почти незаметной. Но после Драко, после записок, после каждого чужого «я хотел помочь» Гермиона уже слышала задержки лучше слов. — Потому что мне не понравилось, как он на тебя смотрел, — сказал Тео наконец. — Это не ответ. — Это честная часть ответа. — А нечестная? Он посмотрел на неё. — Тебе сейчас не нужен весь список причин. Гермиона усмехнулась. — Как щедро с твоей стороны снова решить, что мне нужно. Тео не отвёл взгляда. — Я это заслужил. — Ты сегодня раздражающе склонен соглашаться. — Несогласие потребовало бы лжи. Она почувствовала, как злость меняет форму. С Драко она была горячей, грубой, телесной, почти ослепляющей. С Тео злость становилась тоньше. Опаснее. Она не взрывалась сразу, а проникала между рёбрами, как холодный нож, потому что рядом с ним всегда было ощущение, что любое её движение уже замечено, названо и учтено. — Ты знал, что это будет? — спросила она. — Записка? — Не притворяйся глупее, чем ты есть. — Я предполагал, что после ошибки Малфоя последует публичный ход. — Ты знал? — Нет. Ответ был слишком быстрым. Вторая ошибка. Гермиона шагнула ближе. — Ты сейчас солгал? Тео помолчал. — Нет. — Это был не вопрос для размышления. — Я выбирал, насколько точно отвечать. — О, вот оно. Он опустил взгляд на её руки. — Ты дрожишь. — Не меняй тему. — Я не меняю. Я вижу. — А я устала быть увиденной людьми, которые потом всё равно молчат. Впервые за весь разговор что-то в его лице изменилось. Совсем немного. Но Гермиона увидела. И именно поэтому не добила вопросом сразу. Она слишком устала от коридора, от доски, от Драко, от собственной кожи, от того, что после каждой записки приходилось становиться ещё умнее, ещё собраннее, ещё опаснее. Ей хотелось не проиграть. Ей хотелось не дать Тео увести разговор туда, где он будет контролировать правду маленькими дозами. Ей хотелось схватить его за воротник, как Драко хватал его когда-то, и вытрясти из него всё, что он не говорил. И ещё ей хотелось, чтобы он прикоснулся. Эта мысль была грязной не потому, что желание к Тео было неправильным. Она уже давно перестала верить в удобную чистоту. Она была грязной потому, что пришла именно сейчас: после записки, после Драко, после крови Маклаггена, после вопроса, на который Тео ответил слишком быстро. — Пойдём, — сказал он. — Куда? — Туда, где нет зрителей. — Ты всегда так говоришь, когда хочешь не отвечать? — Нет. Иногда я так говорю, когда хочу, чтобы ты смогла дышать. Гермиона посмотрела на него с ненавистью. Ненависть была удобнее, чем признание, что он опять попал точно. — Комната без портретов? — спросила она. — Нет. — Почему? — После последнего раза она стала слишком очевидной. Сердце ударило сильнее. Последнего раза. Он не сказал «после нашего поцелуя», не сказал «после того, что было», не присвоил, не смягчил. Просто обозначил факт. И от этой точности стало жарко под кожей, будто память сама поднялась из тела. — Тогда где? — У меня. Гермиона должна была отказаться. Разум немедленно выстроил список причин: слишком близко к его территории, слишком скоро после Драко, слишком много слухов, слишком много неизвестного, слишком много скрытых ответов. Но рядом с каждым пунктом стояла другая правда: в коридоре на неё уже смотрели как на улику; Драко уже превратил спасение в контроль; Пэнси уже понимала больше, чем говорила; Тео уже что-то скрывал, и она это чувствовала. Возможно, именно поэтому она пошла. Не потому что доверяла. Потому что хотела знать, что произойдёт, если перестать отступать. Комната Тео находилась в конце бокового коридора, дальше от общей гостиной, чем комната Драко, и выглядела так, будто её хозяин жил в ней временно, даже если провёл там месяцы. Никакого беспорядка, но и никакого уюта. Книги сложены ровно, пергаменты убраны в тонкие папки, окно прикрыто тяжёлой шторой, на столе — лампа с зеленоватым огнём, рядом серебряный нож для бумаги и чашка давно остывшего чая. На спинке кресла висел тёмный сюртук. На подоконнике лежала раскрытая книга по защитным системам родовых домов, и Гермиона заметила закладку раньше, чем успела сделать вид, будто не изучает комнату. Тео закрыл дверь. Не на замок. Она заметила и это. — Нарочито, — сказала Гермиона. — Да. — Чтобы я поняла, что могу уйти? — Чтобы ты не тратила силы на проверку. — Ты всё равно поставил чары на звук. — Да. — Почему? — Потому что коридор сегодня слишком голодный. Это было правдой. Опять. Гермиона прошла к столу, не садясь. Пальцы коснулись края книги. Тео не остановил. Он снял мантию, повесил её на кресло и остался в тёмной рубашке, застёгнутой почти до горла. В его движениях не было спешки. С Драко всё горело сразу: злость, вина, желание, разрушение. С Тео воздух становился плотным постепенно, как вода, в которую заходишь слишком глубоко и только потом понимаешь, что дна уже нет. — Ты хотел поговорить? — спросила она. — Нет. Гермиона медленно повернулась. — Прекрасно. Тогда зачем я здесь? — Потому что если бы я сказал «поговорить», ты бы начала с вопросов, на которые я сейчас не смогу ответить так, чтобы не сделать хуже. Она почти рассмеялась. — Боже, Тео. — Да. — Ты сейчас серьёзно произнёс это вслух? — Да. — И тебе не кажется, что фраза «я не могу ответить, чтобы не сделать хуже» звучит как признание? Он молчал. Третья ошибка. И первая настоящая. Гермиона почувствовала, как внутри что-то настороженно подняло голову. — Что ты сделал? Тео подошёл ближе, но остановился у стола, оставляя между ними расстояние. — Меньше, чем Малфой. — Это не ответ. — Больше, чем ты бы разрешила. Она замерла. — Тео. — Не сейчас. — Нет, сейчас. — Гермиона. Её имя в его голосе было совсем не таким, как у Драко. Драко произносил его как рану, как просьбу, как оправдание. Тео — как точку на карте. Как место, к которому он уже пришёл и отступать не собирался. — Не смей, — сказала она тихо. — Не смей делать из моего имени способ закрыть мне рот. Он закрыл глаза на секунду. — Я не хочу закрыть тебе рот. — Тогда говори. — Я хочу, чтобы ты сначала решила, здесь ты из-за ответа или из-за меня. Это было нечестно. Почти жестоко. Потому что ответ уже был двойным. Гермиона ненавидела его в этот момент. За точность. За то, что он видел грязную правду до того, как она успевала спрятать её за формулировками. За то, что не требовал, как Драко, а просто ставил перед ней зеркало и ждал, пока она сама не выдержит собственного отражения. — Ты манипулируешь, — сказала она. — Да. — Хотя бы не врёшь. — Я пытаюсь не врать там, где могу. — А там, где не можешь? Он посмотрел на неё. — Там я молчу. Вот оно. Так просто. Так тихо. Так невыносимо. Гермиона должна была уйти. Она почти сделала шаг к двери. Почти. Но Тео не двинулся за ней, не протянул руку, не сказал «останься», и именно это остановило её сильнее любого прикосновения. Он не держал её. Не просил. Не спасал. Он просто стоял и позволял ей выбрать, а выбор, как выяснялось, иногда был гораздо страшнее давления. — Если я останусь, — сказала она, — это не значит, что я простила молчание. — Я знаю. — Это не значит, что я не потребую ответ. — Я знаю. — И это не значит, что ты имеешь право потом сказать, будто я сама не хотела знать. — Я не скажу. — Ты можешь подумать. — Уже подумал. Она смотрела на него. — И? — Это было бы слишком удобно. Между ними снова появилась тишина, но теперь она уже не была только его инструментом. Гермиона вошла в неё сама. Она подошла первой. Тео не двинулся. Это было почти бесило. — Ты всегда будешь ждать, пока я сделаю шаг? — Нет. — А сейчас? — Сейчас да. — Почему? — Потому что сегодня все уже решили слишком много за тебя. Фраза попала под кожу. Гермиона подняла руку и коснулась его воротника. Не лица. Не губ. Воротника. Тёмная ткань была гладкой, прохладной, застёгнутой слишком аккуратно, и ей вдруг захотелось нарушить именно эту аккуратность — не как страсть даже, а как доказательство, что он тоже может быть разложен не по папкам, не по версиям, не по безопасным фразам. Она расстегнула верхнюю пуговицу. Потом вторую. Тео всё ещё не двигался. Только дыхание изменилось. Едва заметно. Но она услышала. — Теперь ты похож на человека, — сказала она. — Неприятное ощущение. — Привыкай. Она потянула его к себе. Поцелуй с Тео никогда не начинался как падение. Не так, как с Драко. С ним это было хуже: ощущение, что дверь закрывается тихо, почти беззвучно, и ты понимаешь это только по изменившемуся воздуху. Его рот коснулся её осторожно, но не робко. Сначала уголка губ, потом нижней губы, медленно, почти вопросительно, будто он не проверял разрешение — оно уже было дано, — а изучал, насколько она сейчас способна выдержать нежность без того, чтобы принять её за ловушку. Гермиона не выдержала. Она сама углубила поцелуй, резко, почти зло, и почувствовала, как Тео наконец ответил. Его язык скользнул по её губам не требовательно, как у Драко, а точно, почти мучительно терпеливо, заставляя её открыть рот не от давления, а от невозможности оставаться закрытой. Он целовал так, будто замечал каждое изменение: где она напряглась, где выдохнула, где попыталась вернуть контроль зубами, прикусом, пальцами в его рубашке. И каждый раз не подавлял, а подстраивался на полтона ниже, оставляя ей ощущение выбора, от которого становилось только опаснее. — Ненавижу, как ты это делаешь, — выдохнула она. — Что именно? — Заставляешь думать, что я сама. — Ты сама. — Вот именно. Он коснулся её лица. Не запястья. Не плеча. Щеки — большим пальцем, почти невесомо, и Гермиона вдруг вспомнила Беллатрисины пальцы на подбородке: жёсткий рывок вверх, ногти, запах сладких духов, голос, заставляющий смотреть, пока Круциатус прожигал нервы до белого света. Разница была огромной. Но память не спрашивала разрешения. На секунду её тело напряглось. Тео сразу остановился. — Где ты? Гермиона закрыла глаза. — Здесь. — Назови. Она выдохнула сквозь зубы, злясь на то, что метод снова работал. — Твоя комната. Стол. Лампа. Окно. Книга. Дверь не заперта. — Хорошо. — Не говори со мной как с пациенткой. — Тогда не исчезай из комнаты, когда я тебя целую. Она открыла глаза. Слова были жёсткими. Но не жестокими. И это почему-то помогло больше нежности. — Ещё раз так скажешь, я уйду. — Нет, — сказал он. — Если захочешь уйти, ты уйдёшь независимо от того, что я скажу. Она ударила его ладонью в грудь не сильно, скорее от злости, которой нужно было куда-то деться. — Ты невозможен. — Это уже говорили сегодня? — Не тебе. В его взгляде что-то потемнело. Драко вошёл в комнату не именем, не телом, а следом на её коже. Тео не спросил. Это было почти хуже. Он понял. И не стал брать этот след в руки словами. Гермиона сама расстегнула ещё одну пуговицу на его рубашке. — Не будь благородным, — сказала она. — Я не благородный. — Тогда докажи. Он посмотрел на неё долго. Потом впервые сделал шаг сам. И всё изменилось. Тео не был грубым. Но он был сильнее, чем казался в своей привычной неподвижности. Он развернул её к столу, не хватая, а направляя, ладонью на талии, и Гермиона почувствовала это как приказ только потому, что сама позволила. Его губы снова нашли её рот, потом скулу, висок, место под ухом, где кожа отозвалась слишком быстро. Он не спешил. Это сводило с ума. Там, где Драко сгорал и тащил её в огонь, Тео разжигал медленно, будто точно знал, какой участок тьмы загорится первым. Его язык прошёл по линии её шеи, задержался у пульса, и Гермиона резко вдохнула, пальцами впиваясь в край стола. Он почувствовал это и поцеловал то же место ещё раз, влажнее, глубже, уже с зубами, но не до боли. Только до отметки. До доказательства, что точность тоже может быть грязной. — Здесь нельзя, — сказала она, хотя сама запрокинула голову. — Знаю. — Будет видно. — Я не оставлю. Он действительно не оставил. И это было почти обидно. — Ты всё контролируешь даже сейчас? — Нет. — Врёшь. — Уже меньше. Она обернулась, схватила его за расстёгнутую рубашку и потянула к себе так резко, что он ударился бедром о край стола. В его лице наконец мелькнуло что-то не рассчитанное. Короткая вспышка боли. Желания. Раздражения. Живого, не обработанного мыслью. Гермиона улыбнулась. — Вот. — Осторожнее, — сказал он тихо. — А если нет? Он наклонился к её губам. — Тогда я перестану быть удобным. Она хотела ответить, но он поцеловал её так, что слова исчезли. На этот раз в нём не было прежней осторожности. Его язык вошёл глубже, увереннее, скользнул по её, заставляя поцелуй стать влажным, долгим, неприлично тихим на фоне зелёного света лампы и стука снега в окно. Гермиона почувствовала, как жар поднимается от живота к груди, как тело предательски перестраивается под него, под его медленный ритм, под его ладони, которые уже расстёгивали её мантию, потом платье, пуговицу за пуговицей, не ломая ткань, но лишая её защиты с такой невыносимой последовательностью, что хотелось сорвать всё самой. Она так и сделала. Платье сползло с плеч, осталось на талии, потом ниже, смявшись тёмной тканью у ног. Тео смотрел не жадно, не грубо, но слишком внимательно. Гермиона почувствовала этот взгляд почти кожей и вдруг поняла, почему с ним страшнее: он не делал из её тела добычу. Он делал его фактом. Видел не образ, не слух, не героиню, не чужую грязную фантазию, а её — живую, злую, желающую, с дрожью в пальцах и следами слишком долгого дня. — Не смотри так, — сказала она. — Как? — Будто запоминаешь. Он помолчал. — Я запоминаю. Это должно было оттолкнуть. Не оттолкнуло. Гермиона потянула его рубашку с плеч, и на этот раз он помог. Ткань упала рядом с её платьем. Его кожа была прохладной только первые несколько секунд, потом под её ладонями стала горячей. Тонкая линия старого шрама шла от ребра к животу — не свежая, не заметная издалека, но пальцы сразу нашли её рельеф. Тео напрягся. — Это? — спросила она. — Позже. — Ты слишком часто говоришь «позже». — Да. Она провела по шраму ногтями чуть сильнее. Он резко выдохнул. И это было первым настоящим звуком, который она у него отняла. После этого он поднял её на стол. Не резко, но так уверенно, что у неё перехватило дыхание. Дерево было холодным под кожей. Книги сдвинулись, серебряный нож для бумаги упал на пол с тонким звоном, и этот звук почему-то вернул на секунду мрамор, металл, Беллатрисин проклятый нож, кровь, текущую по запястью. Гермиона дёрнулась. Тео тут же остановился. — Нож, — сказала она, прежде чем успела спрятать. Он не спросил глупого «какой». Просто наклонился, поднял нож двумя пальцами и бросил его в дальний ящик стола. Потом закрыл ящик и коснулся ладонью поверхности рядом с её бедром. — Нет ножа. Гермиона смотрела на него. — Она держала мою руку вот так, — сказала она вдруг, сама не понимая, зачем говорит. — Беллатриса. Прижимала к полу. После Круциатуса я почти не могла сопротивляться, но она всё равно держала, потому что хотела, чтобы буквы вышли ровными. Нож был тонкий. Проклятый. Крови было больше, чем должно было быть от таких разрезов. Она текла по ладони, между пальцами, на мрамор. Я помню звук капель. Это идиотски, да? Не крик, не заклинание, а звук крови на полу. Тео молчал. Но не пусто. Не прячась. — Нет, — сказал он наконец. — Не идиотски. — Драко стоял там. — Знаю. — Ты тоже знаешь слишком много. Он опустил взгляд. — Да. Она должна была ухватиться за это. Спросить. Потребовать. Но его ладонь лежала рядом с её бедром, не касаясь. Дверь была не заперта. Нож был убран. Впервые за день память о крови не превратила её в камень, потому что рядом с ней был человек, который не сказал «всё хорошо» и не попытался немедленно стать героем. Гермиона взяла его руку и положила себе на бедро. — Сейчас я здесь. — Да. — И если ты опять скажешь что-то слишком правильное, я тебя ударю. — Понял. Он опустился перед ней. Гермиона сначала не поняла движение, а потом поняла — и всё тело вспыхнуло таким резким жаром, что злость почти растворилась в нём. Тео поцеловал внутреннюю сторону её колена, потом выше, медленно, с той же мучительной точностью, с которой говорил. Не спеша. Не беря больше, чем она позволяла. Его ладони держали её бёдра уверенно, но не жестко; большие пальцы двигались по коже маленькими кругами, и от этого почему-то становилось не мягче, а острее, потому что каждое прикосновение было продуманным и всё равно живым. — Тео, — выдохнула она. Он поднял взгляд. — Да? — Не мучай. — Я не мучаю. — Врёшь. — Немного. Она хотела выругаться, но его рот коснулся её ниже, и фраза рассыпалась. Он целовал не торопясь, языком находя её отклик с пугающей точностью, то мягче, то настойчивее, слушая дыхание лучше любого ответа. Гермиона откинулась назад на ладони, пальцы соскользнули по столу, ногти царапнули дерево. Она ненавидела, как быстро тело перестаёт спорить с ним. С Драко желание было схваткой. С Тео — постепенной сдачей укреплений, причём самое страшное заключалось в том, что ворота открывала она сама. Он остановился раньше, чем она хотела. Разумеется. Гермиона подняла голову, почти злая. — Не смей. — Что? — Останавливаться, когда уже понял. Тео поднялся, и на его губах остался влажный блеск, от которого у неё внутри всё сжалось. Он поцеловал её снова, давая почувствовать собственный вкус, и Гермиона ответила так резко, что едва не укусила его до крови. Его ладонь легла ей на затылок, другая скользнула по спине, притягивая ближе, и теперь уже она чувствовала его желание — не как догадку, не как взгляд, а как напряжённое, горячее тело между её коленей. — Скажи, что ты хочешь, — сказал он ей в губы. — Не начинай. — Скажи. — Ты и так знаешь. — Да. — Тогда зачем? — Потому что знание не равно разрешению. Ей хотелось ненавидеть его за это. Вместо этого она сказала: — Я хочу тебя. Он закрыл глаза на секунду. Как будто именно эта простая фраза ударила сильнее всего. Потом осторожность закончилась. Не уважение. Не внимание. Осторожность. Он притянул её к краю стола, и Гермиона обхватила его ногами, чувствуя, как холод дерева сменяется жаром его кожи. Первое движение было медленным. Он входил в неё постепенно, останавливаясь при каждом её резком вдохе, не потому что сомневался, а потому что слушал. Гермиона вцепилась в его плечи, ненавидя паузы и нуждаясь в них одновременно. Когда он оказался внутри полностью, она закрыла глаза, и несколько секунд они оба не двигались. Это было не похоже на Драко. Там всё происходило как падение с лестницы: больно, быстро, с шумом, с невозможностью понять, где ступень, где тело, где гнев. С Тео это было как погружение под воду. Тихо. Глубоко. Опасно потому, что сверху ещё виден свет, но ты уже знаешь, что всплыть быстро не получится. — Смотри на меня, — сказал он. Гермиона открыла глаза. — Ты украл фразу. — Нет. Я вернул её тебе. Она не успела ответить. Он начал двигаться. Сначала медленно, глубоко, сдержанно, будто проверял не её пределы, а собственные. Гермиона чувствовала каждое движение слишком ясно: как его пальцы сжимают её бёдра, как мышцы живота напрягаются под её ладонью, как его дыхание становится ниже, когда она подаётся навстречу. Он не набирал скорость сразу. Менял угол, ритм, глубину, заставляя тело отвечать не взрывом, а нарастающей волной, и эта точность почти злила. Он видел, где она задерживает дыхание. Видел, где пальцы сжимаются сильнее. Видел, где она хочет сказать «быстрее», но гордость мешает. — Попроси, — сказал он тихо. Гермиона впилась ногтями ему в плечо. — Ненавижу тебя. — Нет. — Самоуверенный ублюдок. — Сейчас — да. Она рассмеялась коротко, сбито, почти болезненно, и в этот момент он наконец ускорился. Не резко, не грубо, но достаточно, чтобы смех сорвался на выдох. Стол скрипнул под ними. Лампа дрогнула, зелёный огонь метнулся по стенам, превращая комнату в странное подводное место, где их тени двигались слишком близко друг к другу. Тео целовал её в губы, когда темп становился быстрее, потом в шею, потом снова возвращался к рту, будто не давал ей спрятаться ни в звуке, ни в молчании. Гермиона держалась за него всё крепче. Сначала из равновесия. Потом уже нет. Он двигался глубже, увереннее, и каждое движение становилось менее осторожным, более настоящим. Его контроль трещал не громко, но она чувствовала трещины: в том, как он выдохнул её имя; в том, как пальцы на её бедре сжались сильнее, оставляя следы; в том, как губы у её горла перестали быть точными и стали почти жадными. Это было странное удовольствие — видеть, как Теодор Нотт теряет форму не полностью, но достаточно, чтобы перестать быть только наблюдателем. — Вот так, — сказала она, сама не ожидая собственного голоса. Он поднял взгляд. — Да? — Не останавливайся. Он не остановился. Темп стал быстрее. Горячее. Стол уже не был удобным, край впивался ей в кожу, одна книга упала на пол, потом ещё одна, но Гермиона почти не замечала. Она чувствовала его внутри, его рот на своей коже, его пальцы, его дыхание, и вместе с этим — ужасную, почти предательскую ясность: он знает её слишком хорошо. Не тело даже. Моменты. Паузы. Сопротивление. Где она злится, потому что хочет. Где молчит, потому что боится сказать правду. Где просит без слов. Где отступает не от него, а от себя. Тео наклонился к её уху. — Ты здесь? — Да. — Со мной? Она открыла глаза. Вот это было нечестно. Потому что ответ был слишком полный. — Да. После этого он окончательно сорвался с прежней сдержанности. Не в жестокость, нет, но в живую, горячую настойчивость, от которой Гермиона перестала думать о коридоре, записке, Драко, Маклаггене, крови и собственной злости. Остались только движения, ставшие быстрее и тяжелее, его рука у неё на пояснице, вторая — на затылке, её губы у его плеча, его имя, сказанное уже не как вопрос, а как сдача. Удовольствие поднималось слишком медленно и потому слишком невыносимо; оно собиралось внизу живота, расходилось по бёдрам, сжимало горло. Гермиона пыталась удержать себя на краю, потому что часть её всё ещё хотела контролировать даже это. Тео понял. Конечно, понял. — Отпусти, — сказал он. — Не командуй. — Тогда выбери. И это сломало её сильнее приказа. Она потянула его к себе, поцеловала почти грубо, до боли в губах, и позволила телу сделать то, что разум уже не мог оформить в решение. Волна прошла через неё резко, горячо, с почти злой силой; она выгнулась, сжимая его так крепко, что он сбился с ритма, и услышала собственный голос — сорванный, неровный, слишком настоящий. Тео удержал её, не останавливаясь сразу, продлевая это до той грани, где удовольствие почти становилось болью, а потом сам потерял ровность, уткнулся лицом в её шею и выдохнул её имя так тихо, что оно прозвучало не как победа, а как признание, которого он не собирался давать словами. После было тихо. Не пусто. Просто тихо. Гермиона сидела на краю стола, всё ещё обнимая его ногами, и чувствовала, как постепенно возвращаются тело, комната, холодный воздух, зелёный свет, книги на полу. Тео не отстранился сразу. Его лоб касался её плеча, дыхание было неровным, и в этой неровности было что-то почти интимнее самого секса. Она провела пальцами по его волосам — не нежно даже, скорее машинально — и почувствовала, как он замер. — Что? — спросила она. — Ничего. — Ты врёшь даже после секса? — Особенно после. Она тихо рассмеялась. Потом реальность вернулась. Сначала через боль в бедре от края стола. Потом через смятое платье на полу. Потом через мысль о записке на доске. Потом через то, что Тео сказал перед этим: меньше, чем Малфой; больше, чем ты бы разрешила. Гермиона отстранилась. Он понял сразу и помог ей слезть со стола, не удерживая. Подал платье. Потом отвернулся — не демонстративно, а просто давая ей пространство. Эта его правильность после близости должна была успокоить. Вместо этого вдруг показалась подозрительной, почти невыносимой. Слишком точной. Слишком удобной. Она оделась молча. Тео тоже. Когда он поднял с пола свою рубашку, из кармана выпал маленький свёрнутый клочок пергамента. Обычный. Без чар, на первый взгляд. Он упал между ними. Тео посмотрел на него. И не наклонился достаточно быстро. Вот так всё и сломалось. Не громко. Не драматично. Не с криком. Одной задержкой. Гермиона подняла пергамент раньше него. — Не надо, — сказал Тео. Слишком поздно. Она развернула. Текст был короткий, написанный чужим почерком, неровным и острым: Нотт, Малфой уже дёрнул старую сеть. Девочка получила свою доску. Хочешь имя — принеси то, что она спрятала после третьей записки. И не тяни. Список выживших не ждёт. Гермиона перечитала. Один раз. Второй. Третий. Слова не менялись. Малфой уже дёрнул старую сеть. Девочка получила свою доску. Принеси то, что она спрятала после третьей записки. То, что она спрятала. Её записку. Ту, что про Малфой-мэнор. Ту, что лежала у неё, защищённая чарами, потому что она не доверяла никому достаточно, чтобы отдать. Тео молчал. И вот теперь его молчание больше не было точным. Не было бережным. Не было способом дать ей выбрать. Оно стало тем, чем всегда было в худшей своей форме: дверью, закрытой изнутри. Гермиона медленно подняла взгляд. — Когда? Тео не спросил «что». За это она возненавидела его ещё сильнее. — После записки у твоей двери. — Какой именно? Их уже, как видишь, много. — После третьей. — После той, где было про мэнор. — Да. Она кивнула. Очень медленно. — Ты контактировал с человеком, связанным с автором. — С посредником. — Не исправляй формулировку, чтобы она меньше пахла предательством. Он принял удар. Молча. — Ты знал, что у них есть информация о записках. — Я подозревал. — Ты знал, что они хотят мою записку. — Да. Воздух стал густым. Гермиона почувствовала, как тело, ещё недавно горячее и расслабленное, резко похолодело. Это было почти физически унизительно: кожа всё ещё помнила его руки, его рот, его голос, его вопрос «со мной?», а разум уже складывал новую схему, в которой каждое прикосновение становилось подозрением задним числом. — И ты не сказал. — Нет. — Почему? Тео посмотрел на неё. — Потому что хотел понять, кто стоит за посредником, прежде чем втянуть тебя. Она рассмеялась. Тихо. Почти беззвучно. — Как знакомо. — Гермиона… — Нет, не смей. Не смей сейчас произносить моё имя так, будто оно поможет тебе пройти по краю. — Я не собирался отдавать твою записку. — О, спасибо. Награда за минимальную порядочность будет вручена позже. — Я хотел использовать запрос. — Использовать. — Да. — Меня? — Ситуацию. — Не прячь меня в слово «ситуация». Он замолчал. Она подошла ближе. Теперь между ними было меньше шага. Совсем недавно такая близость была жаром. Теперь — угрозой. — Ты был со мной, — сказала она тихо. — Только что. Ты видел меня настолько близко, насколько я сама не всегда выдерживаю. Ты спрашивал, здесь ли я, с тобой ли я. И всё это время у тебя в кармане лежало письмо от человека, который просил принести мою записку. Тео побледнел. Не сильно. Но достаточно. — Я не думал об этом так. — Конечно. Ты думал аккуратнее. — Это не было сделкой за тебя. — А как это называлось в твоей голове? Он не ответил сразу. И этого хватило. — План, — сказала она за него. — Версия. Проверка канала. Контролируемый риск. Какое из ваших прекрасных слизеринских слов лучше всего подходит к моменту, где ты ложишься со мной, а потом забываешь сказать, что кто-то просит у тебя часть моей травмы как пропуск к имени? — Я не забыл. — Да. Ты выбрал. Он закрыл глаза. — Да. Это «да» было хуже лжи. Гермиона почувствовала, как злость поднимается медленно, почти спокойно. С Драко она кричала, потому что он был огнём. С Тео кричать не хотелось. Хотелось говорить очень тихо и смотреть, как каждое слово входит под кожу без крови, но с тем же намерением оставить след. — С Драко хотя бы видно, где разрушение, — сказала она. — Он бьёт стены, пишет письма, делает хуже, потом стоит среди обломков с лицом человека, который внезапно обнаружил последствия. С тобой хуже. Тео смотрел на неё. — Почему? — Потому что ты оставляешь комнату целой. Стол на месте. Стекло не разбито. Голос ровный. Руки чистые. А потом человек выходит от тебя и уже не уверен, где закончился его выбор и начался твой расчёт. Он вздрогнул. Вот теперь попала. — Это несправедливо, — сказал он. — Да. — Не всё было расчётом. — Я знаю. Это, кажется, ударило его сильнее. — Я знаю, Тео. В этом и мерзость. Если бы ты просто использовал меня, было бы легче. Если бы всё было ложью, я бы сейчас ненавидела тебя чисто. Но ты хотел меня. Ты был внимателен. Ты остановился из-за ножа. Ты убрал его. Ты слушал, когда я говорила о Беллатрисе. И всё равно молчал. Он сделал шаг к ней. Она не отступила. Но палочка уже была в её руке. — Не подходи. Он остановился сразу. — Я не хотел причинить тебе боль. — Вы все не хотите. Это удивительно не мешает. — Я пытался защитить… — Нет. Голос сорвался впервые. Не громко, но резко. — Не говори это слово. Сегодня оно уже достаточно испачкано. Тео опустил взгляд на пергамент в её руке. — Посредник утверждал, что знает автора. Я должен был проверить. — Ты должен был сказать. — Если бы я сказал, ты бы запретила. — Да. — И я бы потерял канал. — Значит, канал был важнее моего согласия. Он молчал. Ответ уже был. Гермиона кивнула. — Вот. — Я хотел имя. — А я хотела правду. Тишина легла между ними окончательно. Гермиона сжала пергамент так сильно, что края впились в пальцы. На секунду ей показалось, что она снова держит не чужую записку, а собственную руку на мраморе, мокрую от крови, с буквами, которые Беллатриса вырезала медленно, наслаждаясь каждым движением. Тогда тоже кто-то решал, что её тело — носитель смысла. Тогда тоже рядом стояли люди, которые знали, но не сделали достаточно. Теперь всё было тоньше. Без ножа. Без Круциатуса. Без крика. И почему-то именно поэтому боль оказалась почти такой же грязной. — Ты не защищал меня, — сказала Гермиона. — Ты просто решил, что правда снова может подождать. Тео ничего не ответил. Впервые это было правильно. Гермиона бросила ему пергамент под ноги, развернулась и пошла к двери. Она открыла её без дрожи. Коридор за порогом был пустой, холодный, почти мирный, как будто замок не только что стал свидетелем ещё одного маленького предательства. — Гермиона, — сказал Тео за её спиной. Она остановилась, но не повернулась. — Что? Он молчал так долго, что она почти ушла. — Я не отдал бы её. Гермиона закрыла глаза. Вот и всё. Даже сейчас он говорил о записке. Не о праве. Не о доверии. Не о том, что взял её близость и поставил рядом с тайной, которую решил оставить при себе. — Ты всё ещё не понял, — сказала она. И вышла. На этот раз дверь за ней закрылась не громко. Но звук всё равно показался окончательным.