Глава 27. Пэнси знает больше, чем говорит

Карточка лежала на столе всю ночь. Гермиона не убрала её в защитный футляр, не спрятала между остальными записками и не внесла сразу в таблицу, хотя пальцы несколько раз сами тянулись к перу. Она оставила её на открытом месте, рядом с чашкой давно остывшего кофе, и каждый раз, когда взгляд возвращался к тонким чёрным буквам, внутри поднималось не тошнотворное чувство вторжения, как после записки о Малфой-мэноре, и не злость, как после доски про Малфоев, а что-то более холодное. Автор впервые ответил ей. Не толпе. Не Драко. Не Тео. Ей. ТЫ НАЧАЛА ВИДЕТЬ СХЕМУ. ПОСМОТРИ, КТО ВСЕГДА ОКАЗЫВАЕТСЯ РЯДОМ ПОСЛЕ ТОГО, КАК ТЫ ЛОМАЕШЬСЯ. Фраза была построена умнее предыдущих. В ней почти не было грязи. Никакого «чем заплатила», никакого прямого намёка на постель, никакого театрального удара по шрамам. Только совет, поданный как помощь, и именно поэтому он был опаснее. Автор пытался не просто унизить её, а войти в логику расследования, стать частью её мыслительного процесса, вложить подозрение туда, где уже стояли факты. Кто всегда оказывался рядом? Тео — после приступа, после записок, после её срывов, после слишком точных вопросов. Драко — после слухов, после боли, после вины, после каждой ситуации, где прошлое становилось телом. Пэнси — после публичного унижения, после грязных глаз, после того, как нужно было объяснить правила игры. Невилл — после того, как ей требовался моральный свидетель. Ответов было слишком много. И это означало, что карточка не давала ключ. Она давала направление для паранойи. Гермиона сидела за столом в сером утреннем свете и медленно понимала: автор не просто наблюдает за реакциями. Он уже начал наблюдать за тем, как она наблюдает. Это было почти интимнее любого прикосновения, и от этой мысли по коже прошёл холод, не имеющий ничего общего с погодой. Чужой ум стоял слишком близко к её собственному. Не касался, но дышал рядом. Она взяла карточку щипцами, проверила на контактные чары, на метку переноса, на след посланника, на примитивную ловушку памяти. Ничего грубого. Только слабый остаток того же обрезанного копирующего контура, который был на публичной записке. Автор продолжал оставлять след не потому, что не мог его убрать, а потому, что хотел, чтобы она видела преемственность. Я тот же. Я рядом. Я знаю, что ты поняла. Гермиона записала это внизу листа и впервые за долгое время позволила себе не искать немедленный вывод. Иногда правильнее было оставить пустое место. В пустотах люди ошибались чаще, чем в утверждениях. На завтрак она снова не пошла через общий коридор. На этот раз не потому, что избегала Драко и Тео, хотя это тоже было правдой. Она шла через северную галерею, потому что хотела проверить, кто заметит повторение маршрута. Вчера Захария Смит поднял голову слишком быстро. Сегодня у дальнего окна стояла Дафна Гринграсс и делала вид, что читает письмо. Письмо было перевёрнуто. Гермиона прошла мимо, не замедляя шаг. — Грейнджер, — сказала Дафна. Гермиона остановилась только после второго шага, чтобы пауза не выглядела ожиданием. — Да? Дафна сложила письмо пополам и убрала в рукав. Она всегда двигалась мягко, почти лениво, как человек, которому с детства объяснили, что резкость выдаёт страх или плохое воспитание. После войны эта мягкость стала больше похожа на способ не оставлять следов. — Ты меня проверяешь? — А должна? — Пэнси вчера говорила с тобой. — Пэнси говорит со многими людьми. — Но не всем после этого начинают сниться списки. Гермиона посмотрела на неё внимательнее. — Что ты знаешь о списке? Дафна улыбнулась без веселья. — То же, что все, кто вырос в семьях, где взрослые считали, что дети не слышат разговоров за дверью. Списки всегда существуют, Грейнджер. После войны их просто стали называть справедливостью. — Ты видела что-то конкретное? — Нет. — Тогда зачем ты меня остановила? Дафна посмотрела в конец коридора, где кто-то прошёл за поворотом. Слишком быстро, чтобы разобрать лицо, но достаточно громко, чтобы их разговор перестал быть чисто частным. — Потому что Пэнси не скажет тебе всего, если ты спросишь её как следователь. — А как надо? — Как женщина, которую уже начали раздевать слухами. Слова прозвучали без злорадства, и это сделало их неприятнее. Гермиона почувствовала, как пальцы сами сжались на ремешке сумки. — Осторожнее, Дафна. — Я осторожна. Именно поэтому до сих пор жива, не изгнана и не помолвлена с человеком, которого выбрали бы мне, если бы наша сторона победила. Это было сказано тихо, почти буднично. Гермиона не ответила сразу. Дафна чуть наклонила голову. — Пэнси знает больше, чем говорит, потому что сама была материалом для чужих версий. Ты думаешь, её сделали стервой слизеринские спальни, дорогие мантии и недостаток совести? Нет. Её сделали люди, которые после войны решили, что если девочка из Слизерина не сидит в Азкабане, значит, её можно наказать другими способами. — Почему ты говоришь мне это? — Потому что, если список всплывёт, он ударит не только по тебе. И не только по Малфою с Ноттом. Он ударит по тем, кому даже не дадут права объяснить, где правда, где выживание, а где чужой мерзкий пересказ. Дафна развернулась, но Гермиона остановила её голосом: — Кто? Та не обернулась. — Начни с тех, кто любит слово «чистые». После войны его произносят не только бывшие Пожиратели. На завтраке Пэнси была слишком безупречна. Это уже само по себе было признаком плохого настроения. Её волосы лежали идеально, губы были темнее обычного, серьги — длинные, серебряные, почти вызывающие, как будто она заранее решила, что если на неё будут смотреть, то хотя бы на то, что она сама выбрала. Драко сидел рядом и выглядел так, будто не спал, но держался из упрямства. Тео был на другом конце стола, ближе к Блейзу, и не смотрел в сторону Гермионы настолько последовательно, что это уже становилось формой взгляда. Гермиона села одна, как вчера. Но сегодня через несколько минут напротив неё опустилась Пэнси. Без разрешения. С тарелкой, кофе и лицом человека, который пришёл не просить, а сообщать о смене погоды. — Ты разговаривала с Дафной, — сказала она. — Доброе утро, Пэнси. — Не трать на меня эти гриффиндорские остатки приличия. Что она сказала? — Что ты знаешь больше, если спрашивать правильно. Пэнси очень медленно размешала кофе. — Дафна любит звучать загадочно, потому что прямота делает людей бедными на вид. — Она сказала, что список ударит по тебе. Ложечка стукнула о край чашки. Не громко. Но достаточно. Драко поднял глаза. Пэнси не посмотрела на него. — Все списки бьют по тем, кто уже привык быть удобной мишенью. — Это не ответ. — А ты уже заслужила ответы? Гермиона спокойно положила вилку на тарелку. — Нет. Но ты пришла за этот стол сама. Пэнси усмехнулась, и на секунду в этой усмешке было почти уважение. — Вот теперь разговариваешь как человек, которому не хочется врезать за моральное превосходство. — Я могу испортить впечатление. — Не сомневаюсь. Они замолчали, потому что мимо прошёл Захария Смит. Он нёс тарелку с видом человека, который очень хочет, чтобы его не заметили, и слишком очевидно прислушивался. Пэнси проводила его взглядом так, будто примеряла на него размер гроба. — Смит, — сказала она, когда тот отошёл. — Мелкая мерзость с привычкой становиться рядом с чужими катастрофами. Не думаю, что он главный, но он точно чей-то рот. — Почему? — Потому что он не умеет молчать достаточно долго. Автор умеет. Смит — нет. Смит пересказывает, подталкивает, бросает формулировки, которые потом живут сами. Он как плесень. Сам дом не строит, но появляется там, где уже сыро. — Маклагген? Пэнси скривилась. — Маклагген — кулак. Иногда кулак держит нож, иногда им просто машут перед лицом, чтобы ты не заметила руку за спиной. После того, что Нотт сделал с его пальцами, он будет либо слишком громким, либо слишком полезным для того, кто хочет громкости. Гермиона заметила, как Драко снова посмотрел на Тео. Пэнси тоже заметила. — Не сейчас, Малфой, — сказала она, даже не поворачивая головы. — Я молчу. — У тебя плечи орут. Драко сжал челюсть, но ничего не сказал. Это уже было почти чудом. — Терри Бут? — продолжила Гермиона. — Умный, обиженный, незаметный, с доступом к кабинетам чар и школьным архивам. Слишком хорошо подходит, чтобы быть единственным ответом. Но я бы посмотрела, с кем он сидит после занятий. — Кто-то из пострадавших? Пэнси впервые отвела взгляд. — Да. Гермиона ждала. Пэнси ненавидела, когда её торопили, поэтому Гермиона не торопила. Несколько секунд они обе сидели среди шума Большого зала, звона посуды, шёпота, смешков, запаха кофе и жареного хлеба, и вся эта нормальность выглядела почти издевательски. Люди ели. Люди спорили о заданиях. Кто-то передавал сливочное масло. Где-то у дальнего стола смеялась Лаванда, слишком громко, как часто смеялись те, кто боялся тишины. А между этим Пэнси собиралась сказать что-то такое, что не помещалось в утро. — После войны, — начала она наконец, — оказалось, что с нами можно делать почти всё, если не оставлять следов, которые понравились бы суду. Гермиона не перебила. — Меня не пытали, как тебя, — сказала Пэнси. — Меня не бросали на мрамор, не били Круциатусом, не резали проклятым ножом так, чтобы кровь расползалась по полу красивыми пятнами для семейной гостиной. Я не буду притворяться, будто моя боль такого же вида. Это было бы мерзко. Драко побледнел. Гермиона почувствовала, как воспоминание о Малфой-мэноре проходит через него почти физически, но не посмотрела. Сейчас не его очередь была быть увиденным. Пэнси говорила ровно, но пальцы у неё на чашке стали слишком белыми. — Меня ломали иначе. Не сразу. Не в подвале. Не с палочкой у горла. После последнего слушания, когда стало ясно, что меня не посадят, один аврор сказал у двери, что некоторым слизеринским девкам повезло родиться с красивым лицом, потому что совесть у нас всё равно не предъявить. Он думал, это остроумно. Его приятель засмеялся. Потом были письма. Сначала обычные: предательница, сука, пожирательская шлюха. Потом изобретательнее. Кто-то писал, что я наверняка платила за защиту, потому что такие, как я, иначе не выживают. Кто-то прислал вырезку из «Пророка» с моей фотографией и подписью: «Сколько стоит молчание Паркинсон?» Очень смешно, правда? Почти литературно. Гермиона медленно вдохнула. Слова из последней публичной записки вдруг получили второй оттенок. Малфои всегда платят за молчание. Интересно, чем заплатила Грейнджер? Не новая формулировка. Чужой приём. Старая грязь, переложенная на другое имя. — Потом, — продолжила Пэнси, — начались предложения. Не прямые, конечно. Такие люди любят выглядеть цивилизованно. «Докажи, что ты изменилась». «Покажи, что теперь ты на правильной стороне». «Скажи, что тебе стыдно, но не словами». Один бывший рейвенкловец, которого теперь все считают прекрасным человеком, прижал меня к стене за «Тремя мётлами» и сказал, что мне полезно почувствовать, каково это, когда у тебя нет фамилии за спиной. Он не успел сделать ничего такого, что можно было бы красиво предъявить. Я разбила ему нос бутылкой. Крови было много, кстати. Очень освежающе. Он потом всем рассказывал, что я психованная слизеринская дрянь, которая напала на героя войны. — Кто? — спросила Гермиона тихо. Пэнси улыбнулась. — Вот теперь ты спрашиваешь правильно. Драко резко повернулся. — Пэнси. — Нет, Драко. Ты не будешь сейчас делать лицо семейной мести. Тогда тебя рядом не было. Он застыл. Эта фраза ударила точнее, чем пощёчина. Пэнси посмотрела на него уже не зло, а устало. — Никого из вас рядом не было. И это нормально. После войны все были заняты собственным выживанием. Просто не надо теперь вести себя так, будто если ты не видел, значит, этого не существовало. Гермиона поняла, что Пэнси сказала это не только Драко. Она сказала это всем бывшим друзьям, всем бывшим врагам, всей школе, которая любила делить боль на официальную и неудобную. — Имя, — сказала Гермиона. Пэнси допила кофе. — Роджер Дэвис. Гермиона помнила его смутно: старше, рейвенкловец, красивый, когда-то популярный, после войны участвовал в волонтёрских комитетах, помогал с восстановлением школьных архивов. Удобное лицо правильной стороны. Удобная репутация человека, которого не хочется подозревать. — Он здесь? — спросила она. — Не как студент. Приходит в архивный блок два раза в неделю. Формально помогает систематизировать материалы по восстановительной программе. Неформально любит знать, кто что подписал, кто где был, кто с кем разговаривал и кто на какие слушания ходил. Гермиона почувствовала, как внутри щёлкнул ещё один механизм. Архивный доступ. Рейвенкло-связи. Старые дела. Сведения о послевоенных допросах. Возможность знать, кто молчал, кто оправдан, кто скрыл часть показаний. — Почему ты не сказала раньше? Пэнси посмотрела на неё почти с насмешкой. — Потому что раньше ты не спрашивала как человек, который понимает, что насилие бывает без палочки. Ты искала магический след. Чернила. Контур. Доставку. Всё это важно, не спорю. Но тот, кто пишет такие вещи, сначала должен знать, как люди пачкают женщину словами. Это не изучают в библиотеке. Гермиона промолчала. Пэнси наклонилась ближе. — И потому что, если я ошибаюсь, я снова стану слизеринской сукой, которая обвиняет приличного человека, чтобы отвести внимание от себя. А если я права, список ударит по мне первым. Потому что такие люди всегда начинают с женщины, которую уже называли грязной. Толпа быстрее верит во второй раз. Завтрак вокруг продолжался. Это было почти невыносимо. Гермиона вдруг ясно увидела, как устроена эта грязь: не одним шантажистом, не одной запиской, не одним злым человеком, а общей готовностью поверить в определённые версии. В то, что Гермиона, если спала с Малфоем, перестала быть достойной. В то, что Пэнси, если была слизеринкой и выжила, наверняка расплачивалась телом. В то, что женское желание всегда можно превратить в улику, а женское выживание — в подозрение. — Роджер Дэвис, — сказала Гермиона медленно. — Терри Бут. Захария Смит как распространитель. Маклагген как провокатор. Кто-то с доступом к архивам и к Восточному крылу. — И кто-то, кто знает, когда ты ломаешься. — Или кто получает отчёты от тех, кто видит. Пэнси кивнула. — Теперь ты думаешь. — Я и раньше думала. — Раньше ты думала как Грейнджер. Сейчас — как человек, которого хотят сожрать. — Разница? — Огромная. Грейнджер ищет правильный ответ. Человек, которого хотят сожрать, сначала смотрит на зубы. После завтрака они пошли не в библиотеку, а в старый класс рун на третьем этаже, где Пэнси сказала, что портреты давно сняли на реставрацию, а новая охранная сетка работает отвратительно, потому что Филч не доверяет «излишней магической модернизации». Гермиона проверила комнату трижды. Пэнси не обижалась. Напротив, выглядела так, будто наконец перестала считать Гермиону слишком доверчивой. Класс пах пылью, камнем и старыми чернилами. На окнах лежал серый снеговой свет. Парты были сдвинуты к стенам, на доске сохранились следы старых схем, которые никто не стёр до конца. В таком месте легко было говорить о прошлом: стены уже привыкли хранить то, что ученики не понимали до конца. Гермиона разложила карточки на первой парте. — Расскажи всё по порядку. Пэнси сняла мантию, повесила на спинку стула и осталась в тёмном платье с высоким воротом. Без Большого зала, без Драко, без чужих глаз она выглядела не мягче, а старше. Не на годы — на опыт. — Ты правда хочешь всё? — Да. — Тогда не делай лицо, будто собираешься меня жалеть. Я ненавижу жалость. Она почти всегда пахнет превосходством. — Я не буду. — Посмотрим. Пэнси подошла к окну, но не стала смотреть наружу. — После войны у всех были удобные роли. Ты — героиня. Малфой — бывший Пожиратель, которого терпят. Нотт — сын плохого человека, о котором никто не знает достаточно, чтобы решить, что с ним делать. Я — та самая девочка, которая когда-то предложила отдать Поттера. Самая удобная фигура. Меня можно было ненавидеть без сложных объяснений. — Ты сама это сделала, — сказала Гермиона. — Да. Ответ был мгновенным. Без защиты. И именно поэтому Гермиона не смогла продолжить. Пэнси повернулась к ней. — Видишь? Я не прошу стереть. Я не прошу сделать меня невинной. Я сказала ужасную вещь в ужасный момент. Я была трусливой, злой, испуганной и воспитанной так, чтобы выбирать сторону, которая кажется сильнее. Это правда. А дальше начинается то, что люди вроде Дэвиса сделали с правдой. Она подошла ближе к парте и положила палец на пустую карточку «кто-то из пострадавших». — Они взяли один факт и сделали из него разрешение. Разрешение шипеть мне вслед. Разрешение хватать за локоть. Разрешение спрашивать, сколько слизеринских мальчиков пришлось обслужить, чтобы папочка не попал в Азкабан. Разрешение писать на зеркале в женской уборной: «Паркинсон знает, как становиться на колени». Разрешение приходить ночью к моей двери и оставлять там не проклятия, нет, — обычные маггловские фотографии девушек без одежды, с моим лицом, пририсованным мерзкими чарами. Так, чтобы я понимала: они не хотят правосудия. Они хотят представить меня униженной и назвать это справедливостью. Гермиона сжала край парты. — Кто это сделал? — Разные люди. Некоторые уже не здесь. Некоторые теперь прекрасно работают в Министерстве. Один женился прошлым летом. Очень трогательная церемония, говорят. Белые цветы, честная невеста, полный набор приличия. — Пэнси… — Не надо. Я не рассказываю это, чтобы ты пошла мстить за меня. Я рассказываю, потому что автор записок знает этот язык. Он не изобрёл его для тебя. Он уже видел, как это работает на других. Возможно, сам участвовал. Возможно, просто смотрел и понял, что репутация пачкает быстрее крови. Гермиона вспомнила Беллатрису. Не как страшную фигуру в чёрном, а как женщину, которая наслаждалась медленностью. Круциатус был болью, но нож был посланием. Кровь на мраморе была не только кровью; она должна была стать знаком, доказательством, словом на коже. Беллатриса тоже понимала репутацию тела. Только делала это грубо, а нынешний автор — тоньше. — У тебя были доказательства? — спросила Гермиона. Пэнси рассмеялась коротко. — Доказательства чего? Что на меня смотрели? Что мне шептали вслед? Что рука на талии задерживалась на секунду дольше, чем надо, а потом человек говорил, что я сама стояла слишком близко? Что письма исчезали, если их показать неправильному взрослому? Что девушки из правильных факультетов иногда пересказывали всё с таким удовольствием, будто моя грязь делала их чище? — Я верю тебе. Пэнси замолчала. Впервые за весь разговор она выглядела не готовой к ответу. — Это опасная привычка, Грейнджер. — Верить? — Говорить это так быстро. — Я не сказала, что ты права во всех выводах. Я сказала, что верю тому, что с тобой это сделали. Пэнси отвела взгляд. На секунду Гермиона увидела не Пэнси Паркинсон, остроумную, жестокую, безупречно собранную, а девушку, которую слишком долго заставляли доказывать, что унижение было достаточно настоящим, чтобы заслужить хотя бы тишину вместо смеха. — Спасибо, — сказала Пэнси почти неслышно, и тут же добавила обычным голосом: — Если расскажешь кому-нибудь, я отравлю твой кофе не смертельно, но унизительно. — Справедливо. — Отлично. Вернёмся к мерзавцам. Она достала из сумки узкий конверт, перевязанный зелёной нитью. — Это не всё, что у меня есть. Часть я не отдам. — Почему? — Потому что это моё. Гермиона кивнула. — Хорошо. Пэнси снова посмотрела на неё так, будто та сказала что-то неожиданное. — В конверте копии двух писем, которые мне приходили после слушаний. Посмотри на формулировки. Не на почерк, он другой. На структуру. Гермиона взяла конверт осторожно, как берут не улику, а чужую кость. Первое письмо было старым, с выцветшими чернилами: Паркинсон, интересно, чем ты расплатилась за то, что до сих пор ходишь по улице с поднятой головой? Или слизеринские девки считают это реабилитацией? Второе: Ты можешь сменить сторону, платье и выражение лица, но все знают, что такие, как ты, выживают только на спине или на коленях. Гермиона почувствовала, как злость внутри становится ровной. Фразы не совпадали дословно с записками, но логика была та же: не обвинять прямо, а оставлять пространство, в котором толпа сама дорисует сексуальное унижение. Не доказывать сделку, а спросить, чем заплатила. Не утверждать, что женщина виновата, а так расставить слова, чтобы вина прилипла к коже. — Дэвис? — спросила Гермиона. — Одно письмо я связываю с ним. Не докажу. Тогда не смогла. Но через неделю после этого он сказал мне почти такую же фразу в коридоре Министерства, только с улыбкой и другими словами. Он был умён. Ничего, что можно было предъявить. Только достаточно, чтобы я поняла. — Почему ты думаешь, что он связан со списком? — Потому что слово «Список выживших» я впервые услышала не от тебя и не от записок. Гермиона подняла глаза. — Когда? — Два месяца назад. В «Дырявом котле». Я была с Блейзом. Дэвис сидел с Терри Бутом и ещё одной девушкой из Рейвенкло, не помню фамилию, кажется, родственница Мариэтты Эджком. Они говорили о восстановительной программе. Дэвис сказал, что школа делает вид, будто собирает студентов, а на самом деле собирает список тех, кому слишком удобно позволили выжить. Тогда это звучало как обычная политическая мерзость. Теперь уже нет. — Ты не сказала раньше. — Тогда ты была занята тем, что трахалась с Малфоем и делала вид, будто это не станет общественным событием. Гермиона медленно посмотрела на неё. — Пэнси. — Грубо? Да. Несправедливо? Возможно. Полезно? Очень. Автор использует секс не потому, что он важнее войны, а потому что секс быстрее объясняет толпе, кого можно презирать. Если список выйдет, люди будут меньше читать про допросы, сделки и архивы. Они будут искать, кто с кем спал, кто кого хотел, кто «предал» свою сторону через постель. И знаешь, чьё имя они произнесут первым? — Моё. — Да. Потому что ты для них удобнее всех. Героиню приятнее пачкать, чем обычного человека. Падение выше. Гермиона положила письма рядом с новыми записками. Сходство было уже не интуицией. Оно становилось почерком мышления. — Дэвис имеет доступ к архивам. Бут — к копирующим контурам. Смит распространяет. Маклагген провоцирует. Кто-то из Восточного крыла сообщает реакции. — И кто-то поставляет личные детали. — Или они получают их из наблюдения. Пэнси покачала головой. — Про Малфой-мэнор нельзя получить из наблюдения. Не в таких формулировках. Это пришло из старых допросов, слухов авроров, семейных пересказов или от человека, который был рядом. Гермиона не посмотрела на дверь, но имя Драко всё равно встало между ними. — Драко не писал это. — Я знаю. — Почему? — Потому что Малфой разрушает себя слишком громко. У него нет таланта делать боль экономной. И ещё потому, что он, при всех своих выдающихся дефектах, не стал бы использовать тот мрамор как литературный эффект. Он слишком виноват. Вина — плохой редактор. Гермиона почти улыбнулась. — А Тео? Пэнси помолчала дольше. — Нотт мог бы написать красиво. Поэтому страшнее. — Но? — Но автор любит зрителей. Тео любит результат. Это было точнее, чем хотелось. — Значит, не он. — Я не сказала этого. — Пэнси. — Не делай из желания верить вывод. Это твоё слабое место сейчас. Гермиона приняла удар. Пэнси была права. И именно поэтому раздражала. — Он контактировал с посредником, — сказала Гермиона. — Посредник знал о записках. Письмо пришло к нему. Канал старый. — Тогда нам нужен не Тео, а тот, кто знал, что Тео полезет в старый канал. Это другой уровень. — Кто знал бы? Пэнси посмотрела на список имён. — Блейз мог догадываться, но он слишком ленив для драматургии такого масштаба. Дафна могла знать, но ей это невыгодно. Малфой знал бы, если бы Тео говорил ему, а Тео, судя по вашему коллективному аду, не говорил. Остаётся кто-то из старой чистокровной сети или человек, который наблюдал за Тео достаточно долго. — Дэвис не из чистокровной сети. — Зато он работал с архивами дел. Там могло быть достаточно. Не всё, но нитки. Гермиона подошла к доске и начала писать. Версия 1: Дэвис как идеолог / внешний координатор. Версия 2: Бут как технический исполнитель. Версия 3: Смит как распространитель. Версия 4: Маклагген как провокатор. Версия 5: неизвестный наблюдатель внутри Восточного крыла. Версия 6: пострадавшая сторона, использующая Дэвиса или действующая рядом с ним. Пэнси прочитала и кивнула. — Добавь ещё одно. — Что? — Версия 7: кто-то хочет, чтобы мы подозревали именно их. Гермиона дописала. Это было неприятно. Но необходимо. В коридоре за дверью раздались шаги. Обе замолчали одновременно. Шаги остановились у класса рун. Гермиона подняла палочку. Пэнси, не меняя выражения лица, достала свою из рукава. Несколько секунд ничего не происходило. Потом под дверь медленно просунулся край пергамента. Не карточка. Не записка на доску. Обычный сложенный лист. Гермиона не подошла сразу. Она наложила щит, потом левитировала пергамент на середину комнаты, удерживая его в воздухе. Пэнси встала рядом. — Не трогай руками, — сказала она. — Я не Драко. — Иногда все вы немного Драко, когда злитесь. Гермиона вскрыла лист заклинанием. Чернила вспыхнули, но не огнём. Строки проступили медленно, будто кто-то хотел, чтобы они прочитали каждую букву отдельно. ПАРКИНСОН УЖЕ РАССКАЗАЛА ТЕБЕ, КАК ЕЁ НАЗЫВАЛИ? СПРОСИ, ЧТО ОНА СДЕЛАЛА ПОСЛЕ ТОГО, КАК РАЗБИЛА БУТЫЛКУ. СПРОСИ, КТО ЗАПЛАТИЛ ЗА МОЛЧАНИЕ ТОГДА. Пэнси застыла. Всё в ней остановилось настолько резко, что Гермиона впервые увидела настоящий страх не как дрожь, а как абсолютную неподвижность. — Пэнси, — тихо сказала она. Та не ответила. Её лицо осталось красивым, злым, почти безупречным, но пальцы на палочке побелели, и в этой белизне было больше правды, чем во всех её рассказах за утро. — Это неправда? — спросила Гермиона. Пэнси медленно повернула голову. — Вот видишь, — сказала она почти спокойно. — Так это работает. — Я спросила не для толпы. — А какая разница, если вопрос уже вложили тебе в рот? Гермиона почувствовала, как фраза попала. И поняла: вот он, механизм. Не обязательно лгать. Достаточно поставить вопрос так, чтобы даже близкий человек начал выглядеть как следователь. Достаточно подложить подозрение между двумя женщинами в момент, когда одна впервые дала другой часть правды. Достаточно напомнить, что у каждого выжившего есть не только рана, но и поступок после неё. — Я не буду спрашивать так, как он хочет, — сказала Гермиона. Пэнси усмехнулась. — Уже спрашиваешь иначе? — Да. — Тогда спроси. Гермиона опустила палочку, но не сняла щит с пергамента. — После того, как ты разбила бутылку, что произошло? Пэнси долго смотрела на письмо. — Дэвис не был один. Его приятель упал, когда я ударила. Не от бутылки. От заклинания Блейза. Блейз появился раньше, чем я ожидала. Дэвису разбило нос, второму рассекло бровь об каминную решётку. Кровь была на полу, на моём платье, на рукаве Блейза. Очень неудобная кровь, потому что она принадлежала людям с правильной стороны. — И? — И пришёл Люциус Малфой. Гермиона не ожидала этого имени. — Люциус? — Не как спаситель, не делай такое лицо. Он был там по своим делам. Увидел ситуацию, понял, что скандал может быть полезен или опасен, и выбрал опасность. Он заплатил владельцу, договорился, чтобы авроров не вызывали сразу, и отправил меня домой через камин. Блейз потом сказал, что Малфои всегда покупают тишину быстрее, чем другие формулируют проблему. Гермиона посмотрела на письмо. Кто заплатил за молчание тогда. Та же тема. Плата. Молчание. Женщина как подозрение. Малфои как грязная защита. — Автор знает эту историю, — сказала Гермиона. — Да. — Кто знал? Пэнси рассмеялась, но смех был сухой. — Дэвис. Его приятель. Блейз. Люциус. Возможно, хозяйка бара. Возможно, любой, кому кто-то из них потом рассказал в пьяной версии. Молчание, купленное деньгами, редко остаётся молчанием. Оно просто становится дорогой сплетней. — Блейз? Пэнси резко посмотрела на неё. — Осторожно. — Я спрашиваю как следователь. — Нет. Ты спрашиваешь как человек, которому автор только что подкинул имя, не называя его. Гермиона закрыла рот. Пэнси была права. Опять. В этот момент дверь распахнулась. Не от удара. От заклинания, грубо сорвавшего старую защёлку. Дерево треснуло, и в комнату ввалился Маклагген, бледный, с забинтованной рукой, с лицом человека, который слишком долго терпел боль и решил превратить её в разрешение быть идиотом. За ним стоял Захария Смит, а чуть дальше — двое студентов, которых Гермиона не сразу узнала. У Маклаггена на губе уже была кровь, видимо, он прикусил её от злости или от обезболивающих зелий. — Вот вы где, — сказал он. — Две ведьмы решили устроить кружок пострадавших репутаций? Пэнси медленно повернулась к нему всем корпусом. — Кормак, у тебя пальцы только начали срастаться. Неужели хочется потерять язык для симметрии? — Закрой рот, Паркинсон. Гермиона подняла палочку. — Выйди. Маклагген усмехнулся. — А то что? Нотта позовёшь? Или Малфоя? Хотя нет, ты же теперь выбираешь себя. Очень вдохновляюще. Сколько продержалась? День? Смит за его спиной тихо сказал: — Кормак, не надо. Но сказал так, чтобы было слышно всем. Слишком поздно. Слишком мягко. Как человек, который хочет потом иметь право утверждать, что пытался остановить. Гермиона отметила это. Даже сейчас. Маклагген шагнул дальше в комнату. — Вы все одинаковые. Делаете вид, что вас унижают, а сами живёте на этом. Грейнджер строит святую из себя, но скачет между двумя слизеринскими ублюдками. Паркинсон плачет про слухи, хотя все знают, что ей просто не понравилось, когда платить пришлось не ей. Пэнси не двинулась. Именно поэтому Гермиона поняла, насколько глубоко попало. Маклагген продолжил, уже чувствуя власть комнаты: — Что, правда неприятная? Или тебя тоже Беллатриса резала, Паркинсон? Нет? Тогда не стой рядом с настоящей жертвой, будто у вас один клуб по интересам. Это было ошибкой. Не потому, что Пэнси сорвалась. Потому что Гермиона впервые за всю неделю не сорвалась. Она действовала холодно. Заклинание ударило Маклаггена не в грудь, а в колени. Он рухнул на каменный пол тяжело, с грубым влажным звуком, потому что разбитая губа ударилась о зубы и кровь сразу потекла по подбородку. Его здоровая рука попыталась выставиться вперёд, но Гермиона уже выкрутила палочкой второй контур, прижав запястье к полу магическим зажимом. Не ломая. Пока. — Ещё одно слово, — сказала она ровно, — и я покажу тебе разницу между самообороной и удовольствием. В комнате стало тихо. Даже Смит перестал изображать моральную неловкость. Маклагген захрипел от боли и попытался поднять голову. — Сумасшедшая сука. Гермиона шагнула ближе. — Нет, Кормак. Сумасшедшая сука сейчас бы сломала тебе вторую руку и сказала, что ты сам напросился. А я всего лишь фиксирую нападение, незаконное проникновение, угрозы, оскорбления и попытку психологического давления на свидетелей. Видишь, как тебе повезло с моей занудностью? Пэнси тихо выдохнула. Почти смехом. Маклагген плюнул кровью на пол. — Ты думаешь, они тебя за это похвалят? Героиня войны напала на бедного пострадавшего студента. — Нет, — сказала Гермиона. — Я думаю, что Захария Смит сейчас подтвердит, что ты первым выбил дверь и начал угрожать. Потому что если он этого не сделает, я спрошу, зачем он привёл тебя именно сюда через семь минут после того, как под дверь просунули записку с личной информацией Пэнси Паркинсон. Смит побледнел. Вот теперь попала. — Я никого не приводил, — сказал он. — Конечно. Ты просто оказался рядом. Ты часто просто оказываешься рядом. — Я услышал шум. — До того, как дверь сломали? Он открыл рот. Закрыл. Пэнси медленно улыбнулась. — Захария, милый, ты выглядишь так, будто твоя совесть впервые попросила отдельное помещение. Маклагген попытался дёрнуться, и Гермиона усилила зажим. Он застонал, уже не нагло, а по-настоящему, потому что магия вдавила сустав в камень до предела боли. Она не ломала кость, но показывала, где начнётся перелом. Гермиона чувствовала эту грань почти физически. Ещё немного — и запястье хрустнет, как пальцы Маклаггена под заклинанием Тео. Ещё немного — и кровь на полу станет оправданием для всего, что они потом скажут о ней. Она остановилась. Не из жалости. Из стратегии. — Пэнси, — сказала она. — Позови Макгонагалл. — С удовольствием. — И Невилла. Пэнси посмотрела на неё. Гермиона не отвела взгляда. — Мне нужен свидетель, которому поверят. — А мне? — Тебе нужен свидетель, который не даст им превратить это в историю о двух истеричных ведьмах. Пэнси кивнула один раз и вышла. Смит сделал движение назад. — Ты останешься, — сказала Гермиона. — Ты не имеешь права— — Попробуй уйти. Он остался. Маклагген дышал тяжело, кровь капала на пол под его подбородком, и Гермиона вдруг вспомнила мрамор Малфой-мэнора. Кровь там звучала иначе: не густыми каплями с разбитой губы, а тонкими ударами о дорогой камень, пока Беллатриса выводила ножом буквы на её руке. Тогда Гермиона не могла остановить чужую руку. Сейчас могла остановить свою. Это было важнее, чем сломать ему запястье. Макгонагалл пришла быстро. С Невиллом. И Пэнси. И, что было хуже всего, с Драко и Тео, которые явно услышали не от Пэнси, а от общего школьного инстинкта катастрофы. Драко увидел кровь первым. Потом Маклаггена на полу. Потом Гермиону с поднятой палочкой. Его лицо стало таким белым, что на секунду он снова оказался мальчиком из Малфой-мэнора, стоящим у стены и смотрящим, как чужая боль становится семейной сценой. Тео посмотрел иначе. На дверь. На пергамент в воздухе. На Смита. На Пэнси. На руку Гермионы, которая не дрожала. Потом на Маклаггена. — Мисс Грейнджер, — голос Макгонагалл был стальным, — объясните. — Незаконное проникновение, профессор, — сказала Гермиона. — Мистер Маклагген выбил дверь в класс, где мы с мисс Паркинсон работали с материалами по делу о записках. До этого под дверь был доставлен новый пергамент с личной информацией о мисс Паркинсон. Через несколько минут мистер Маклагген вошёл вместе с мистером Смитом и ещё двумя студентами, начал оскорблять нас и угрожать. Я обездвижила его после словесной эскалации и отказа покинуть помещение. Кости целы. Запястье повреждено не было. Губу он разбил при падении. Макгонагалл перевела взгляд на Невилла. — Мистер Лонгботтом? — Я пришёл уже после, профессор. Но дверь действительно выбита. Мисс Грейнджер удерживает мистера Маклаггена, не причиняя дополнительного вреда. Мистер Смит выглядит так, будто хочет сказать правду, но боится, что она будет неудобной. Смит резко повернулся к нему. — Лонгботтом! — Что? — Невилл посмотрел на него почти мягко. — Я же не сказал, какую. Пэнси закрыла рот ладонью. Драко издал странный звук, похожий на подавленный смешок, который сразу умер, когда Гермиона посмотрела в его сторону. Макгонагалл подошла к пергаменту, прочитала строки и изменилась в лице. Не сильно. Она была слишком опытна для сильных реакций. Но уголки её губ стали жёстче, а глаза — холоднее. — Мисс Паркинсон, это касается вас? — Да, профессор. — Вы готовы дать объяснение? Пэнси подняла подбородок. — Нет. Пока нет. Но я готова подтвердить, что записка была доставлена до появления мистера Маклаггена. — Мистер Смит? Смит сглотнул. — Я… я услышал, что Кормак идёт сюда. — Как именно вы это услышали? — Он сказал, что знает, где они. — Кто «они»? Смит посмотрел на Гермиону, потом на Пэнси, потом на Маклаггена, который всё ещё лежал на полу и дышал через кровь. — Грейнджер и Паркинсон. — Откуда мистер Маклагген знал? — Не знаю. Гермиона медленно произнесла: — Спросите, кто ему сказал про записку. Смит закрыл глаза. Макгонагалл повернулась к нему полностью. — Мистер Смит. — Я не видел кто, — быстро сказал он. — Клянусь. Кормак получил записку у лестницы. Маленькую. Он прочитал и сказал, что Паркинсон сейчас наконец-то расскажет Грейнджер, как Малфои покупали её молчание. Я пошёл за ним, потому что понял, что он натворит глупостей. — И привёл ещё двоих? — спросила Пэнси. Смит покраснел. — Они уже были рядом. — Какая удивительная социальная геометрия. Макгонагалл подняла руку, прекращая перепалку. — Мистер Маклагген — в медицинское крыло под наблюдением. Потом — ко мне. Мистер Смит, вы тоже. Мисс Грейнджер, вы передадите мне копии всех материалов, связанных с сегодняшним инцидентом. — Копии, — сказала Гермиона. Макгонагалл посмотрела на неё тяжело. — Разумеется. Мы уже установили вашу позицию относительно оригиналов. Тео, стоявший у двери, едва заметно опустил взгляд. Гермиона заметила. И отвернулась. Когда Маклаггену сняли зажим и подняли его с пола, он пошатнулся. Кровь размазалась по подбородку, на губе уже распухал некрасивый разрыв. Он посмотрел на Гермиону с ненавистью, но больше не говорил. Это было первое разумное решение за всё время его существования в комнате. Драко сделал шаг, когда его повели мимо. Гермиона резко сказала: — Не надо. Он остановился. Не сразу. Но остановился. Тео не двигался вообще. После ухода Макгонагалл, Маклаггена, Смита и двух случайных свидетелей класс снова стал слишком пустым. На полу осталась кровь. Немного. Достаточно, чтобы запах железа поднялся в воздух и вошёл под кожу. Гермиона смотрела на тёмные пятна и заставляла себя видеть не Малфой-мэнор, а старый класс рун. Не мрамор. Камень. Не Беллатрисин нож. Разбитая губа. Не её рука на полу. Маклаггенова кровь. Пэнси опустилась на стул. Вся её безупречность впервые дала трещину. — Вот поэтому я не говорила, — сказала она тихо. Драко стоял у двери, но теперь смотрел только на Пэнси. — Почему ты не сказала мне? Пэнси подняла на него глаза. — Потому что ты бы сделал именно это лицо. — Какое? — Будто моя боль — это ещё одно место, где ты опоздал. Он побледнел сильнее. — Пэнси… — Нет. Не сейчас. Я не выдержу сегодня твоего раскаяния, Драко. Оно слишком громкое даже молча. Тео наконец заговорил: — Записку Маклаггену доставили отдельно. Гермиона повернулась к нему впервые за день. — Спасибо, я услышала. Он принял тон без видимого движения. — Это значит, что автор ведёт несколько линий одновременно. Тебе — карточка про тех, кто рядом после срыва. Пэнси — удар по старой истории. Маклаггену — провокация, чтобы он стал физическим событием. Смиту — роль свидетеля, который якобы пытался остановить. — И всё это после того, как мы начали говорить о Дэвисе, — сказала Гермиона. Пэнси подняла голову. Драко нахмурился. — О ком? — Роджер Дэвис, — ответила Гермиона. — Архивный доступ. Старые связи с Бутом. После войны участвовал в унижении Пэнси. Возможно, связан с формулировками о плате за молчание. Драко сделал шаг к Пэнси. Она подняла палочку, даже не глядя. — Ещё шаг — и я прокляну тебе ботинки так, что ты неделю будешь ходить как утка. Он остановился. — Я не знал. — Да. Это уже прозвучало в твоей биографии. Гермиона подошла к пергаменту, который всё ещё висел в защитном поле. — Автор знает историю с Пэнси слишком подробно. Знает, что был Люциус. Знает, что было куплено молчание. Это связывает сегодняшнюю записку с формулировкой про Малфоев. — Люциус? — Драко произнёс имя отца так, будто оно всё ещё могло резать. Пэнси устало закрыла глаза. — Он не спасал меня из благородства. Не строй семейную трагедию. — Я и не— — Строишь. У тебя лицо Малфоя на развалинах совести. Тео тихо сказал: — Дэвис мог узнать о Люциусе из внешнего источника. Но о том, что ты сегодня рассказала Гермионе, он узнал почти сразу. В комнате снова стало тихо. Вот теперь все посмотрели на одно и то же. Не на дверь. Не на пергамент. На сам факт скорости. — Кто знал, что мы здесь? — спросил Драко. — Я, — сказала Гермиона. — Пэнси. Дафна могла догадаться, что Пэнси пойдёт ко мне после разговора. Невилл знал, что я работаю с материалами, но не это место. Больше никто. — И тот, кто доставил записку под дверь, — добавил Тео. Гермиона посмотрела на него. — Ты знаешь этот способ доставки? Пауза была короткой. Но была. — Да. Драко резко повернулся. — Нотт. — Не сейчас, — сказала Гермиона. Тео смотрел только на неё. — Это не тот же канал, что письмо посредника. Но принцип похож. Пергамент не проходит через сову и не требует физического присутствия у двери. Его можно отправить через заранее привязанный маршрут. — Кто умеет? — Старые семейные дома. Некоторые архивисты. Несколько чистокровных курьерских служб. И те, кто имел доступ к школьным восстановительным схемам проходов после битвы. — Архивный блок, — сказала Гермиона. — Да. Драко сжал кулаки. — Значит, Дэвис. — Значит, Дэвис возможен, — поправила Гермиона. — Не подгоняй факты под злость. Он посмотрел на неё так, будто её спокойствие ударило сильнее крика. — Ты могла пострадать. — Я пострадала бы сильнее, если бы ты сейчас кого-нибудь убил ради моего спокойствия. — Я не— — Ты уже на полпути к этому лицом. Пэнси тихо сказала: — Она права. Драко отвернулся к окну. Гермиона почувствовала, что в комнате снова пытается родиться старая схема: Драко злится, Тео анализирует, Пэнси превращает боль в яд, а она должна удержать всех, пока сама ещё стоит рядом с пятнами крови на полу. Но теперь разница была в том, что Гермиона видела схему. А увиденная схема переставала быть судьбой. — Мы не идём к Дэвису, — сказала она. Драко резко повернулся. — Что? — Мы не идём к нему вчетвером, втроём или по одному. Не сегодня. Не после провокации. Автор только что попытался создать физическое событие и получил его частично. Если мы сейчас пойдём к Дэвису, он получит продолжение. — И что ты предлагаешь? — спросил Драко. — Делать то, что он не хочет. Тео чуть наклонил голову. — Ждать? — Нет. Проверять без спектакля. Пэнси выдохнула . — Ненавижу, когда разум побеждает желание разбить кому-то лицо. — Я тоже, — сказала Гермиона. — Но привыкаю. Она подошла к доске и дописала новую строку. Новая закономерность: автор бьёт по женской репутации через старые формулы платы, молчания и сексуального унижения; затем запускает мужскую физическую реакцию как подтверждение хаоса. Пэнси долго смотрела на эту фразу. — Слишком сухо. — Для отчёта — нормально. — А для правды? Гермиона взяла мел и ниже, не стирая первую строку, написала вторую. Он знает, что женщину проще всего сделать виноватой, если заставить всех представить её тело как сделку. Пэнси молчала. Потом кивнула. — Вот так лучше. Тео посмотрел на Гермиону так, будто хотел что-то сказать, но вовремя вспомнил, что его слова сейчас не имеют права быть первыми. Это было почти прогрессом. Драко смотрел на доску, и его злость наконец перестала искать немедленную цель. Пэнси сидела у парты с лицом человека, который отдал не всё, но достаточно, чтобы потом болело. Гермиона подошла к ней и положила копии старых писем обратно в конверт. — Оригиналы у тебя? — Да. — Оставь. Я сделаю слепки только с копий. Без твоего согласия ничего не передам. Пэнси подняла глаза. — Ты сейчас специально сказала это при них? — Да. — Хорошо. Драко вздрогнул едва заметно. Тео опустил взгляд. Пусть. Иногда уроки нужно читать не в классе. К вечеру они разошлись по разным маршрутам. Это предложила Гермиона. Пэнси ушла первой с Невиллом — не потому что нуждалась в защите, а потому что после сегодняшнего ей нужен был свидетель, которого трудно превратить в слух. Драко ушёл через главный коридор, злой, но послушный, и это послушание давалось ему так тяжело, что Гермиона почти почувствовала к нему жалость. Почти. Тео остался последним у двери, но ничего не сказал. Гермиона сама остановилась рядом с ним. — Ты знаешь больше о маршрутах доставки. — Да. — Ты скажешь мне? — Да. Она посмотрела на него. — Сейчас? — Когда ты попросишь. Не раньше. Ответ был правильный. Настолько правильный, что больно. — Не превращай уважение в новую форму ожидания похвалы, Тео. — Не буду. — И не молчи так, будто это теперь подарок. Он впервые за долгое время позволил лицу измениться. Немного. Достаточно, чтобы усталость стала видимой. — Я не знаю, как быть рядом, не делая хуже. Гермиона почувствовала, как что-то внутри дрогнуло, и разозлилась на это движение. — Тогда пока не будь рядом. Будь полезен на расстоянии. — Хорошо. — Завтра принесёшь мне всё, что знаешь о таких доставочных маршрутах. Письменно. Без сокращений. Без «позже». Без решения за меня. — Да. Она пошла к выходу, но у самой двери он сказал: — Гермиона. Она остановилась. — Что? — Записка права в одном. Автор смотрит на тех, кто рядом после твоих срывов. Но это не значит, что рядом всегда враг. Гермиона не повернулась. — Я знаю. — Тогда почему… — Потому что иногда не враг причиняет больше ущерба. Он не ответил. И на этот раз его молчание не было дверью. Оно было тем, чем должно было быть с самого начала: местом, где её слова остались нетронутыми. Поздно ночью Пэнси пришла к Гермионе без стука. Не через дверь. Через старый боковой проход, который, как выяснилось, знала только она, Дафна и, вероятно, половина девочек Слизерина, выживших благодаря тому, что взрослые всегда недооценивали женские маршруты. Гермиона едва не ударила её заклинанием, но Пэнси подняла руки раньше. — Не убивай. Я принесла полезное и алкоголь. — В таком порядке? — Я расту как личность. Она положила на стол маленький флакон огневиски и лист, сложенный вчетверо. — Что это? — Имя приятеля Дэвиса. Того, которому Блейз рассёк бровь у камина. Я вспомнила. Гермиона развернула лист. Эдриан Пьюси. — Он был слизеринцем, — сказала она. — Да. И после войны очень старательно стал человеком без факультета. Работал с восстановительными комитетами. Имеет связи с чистокровными семьями, но дружит с правильными людьми. Идеальный мост между грязью нашей стороны и праведной злостью их стороны. Гермиона записала имя. — Почему ты вспомнила сейчас? Пэнси посмотрела на флакон. — Потому что весь день пыталась не вспоминать. Иногда память ведёт себя как дешёвый мужчина: лезет, когда её не зовут, и исчезает, когда нужна. Она села на край кровати, не спрашивая разрешения, но на этот раз Гермиона не возразила. — Пьюси тогда сказал мне одну фразу, — продолжила Пэнси. — Уже после всего, когда кровь вытерли, Люциус заплатил, Блейз увёл меня, а я думала, что хуже быть не может. Он наклонился и сказал: «Когда-нибудь кто-то составит список тех, кто выжил слишком удобно». Я решила, что это просто пьяная мерзость. А сейчас думаю, что некоторые мерзости долго ждут подходящей аудитории. Гермиона медленно отложила перо. — Пэнси. — Да? — Почему ты всё-таки помогаешь мне? Пэнси усмехнулась, но устало. — Потому что если этот список выйдет, меня снова сделают телом без контекста. Тебя — предательницей собственной героической роли. Малфоя — удобным чудовищем. Нотта — молчаливым соучастником. И все будут так заняты нашим стыдом, что никто не заметит, кто именно раздал ножи. — Это не ответ про меня. Пэнси посмотрела на неё долго. — Потому что ты сегодня могла спросить, что я сделала после бутылки, так, как хотел автор. А спросила иначе. Гермиона опустила взгляд. — Это минимум. — После войны минимум иногда выглядит как роскошь. Они сидели в полумраке, и за окном снег снова превращался в грязную воду на камне. Флакон огневиски стоял нетронутым. На столе лежали записки, карточки, имена, старые письма, новые связи, и весь этот бумажный ад постепенно переставал быть хаосом. Он становился сетью. Пэнси поднялась уже у двери. — Грейнджер. — Да? Она остановилась, не оборачиваясь. — Автор не врёт. Гермиона молчала. Пэнси всё-таки повернулась. В её лице снова была привычная резкость, но теперь под ней виднелось что-то другое — не мягкость, нет, а оголённая честность человека, который слишком хорошо знает цену красивым версиям. — В этом и проблема, — сказала она. — Он берёт правду и кладёт её в грязные руки. Когда Пэнси ушла, Гермиона долго смотрела на имя Эдриана Пьюси. Потом взяла новый лист и написала наверху: СПИСОК ВЫЖИВШИХ — НЕ ДОКУМЕНТ. ОРУЖИЕ. Ниже она вывела три имени. Роджер Дэвис. Терри Бут. Эдриан Пьюси. Потом добавила четвёртую строку. Неизвестный наблюдатель в Восточном крыле. Чернила ещё не высохли, когда за стеной, в общей гостиной, кто-то громко рассмеялся. Смех был пьяный, нервный, слишком ранний для настоящего веселья и слишком поздний для невинности. Гермиона подошла к двери и прислушалась. Голоса. Больше обычного. Музыка — глухая, зачарованная, из заброшенной галереи или из чьей-то комнаты. И среди этого чей-то радостный, уже нетрезвый возглас: — Сегодня без правил, да? Раз уж все всё равно скоро окажутся в списке. Гермиона закрыла глаза. Третья вечеринка начиналась сама. И теперь она знала: это будет не праздник. Это будет ловушка.