Глава 28. Третья вечеринка, почти ловушка

Смех за стеной стал громче. Сначала он был просто шумом — пьяным, грубым, нестройным, как всё, что в Восточном крыле пыталось притвориться весельем после войны. Потом к нему добавилась музыка: низкая, тяжёлая, зачарованная так, чтобы не выходить за пределы общей гостиной, но всё равно проникать в стены, в пол, в зубы, в виски. Гермиона стояла у двери своей комнаты и слушала, как за тонким слоем дерева и защитных чар собирается то, что уже нельзя было назвать случайной вечеринкой. Случайные вечеринки начинались с желания выпить. Эта начиналась с желания сорваться. Она посмотрела на лист на столе, где чернила ещё не успели высохнуть окончательно. СПИСОК ВЫЖИВШИХ — НЕ ДОКУМЕНТ. ОРУЖИЕ. Ниже — имена. Роджер Дэвис. Терри Бут. Эдриан Пьюси. Неизвестный наблюдатель в Восточном крыле. Гермиона провела пальцем над последней строкой, не касаясь бумаги. Неизвестный наблюдатель был самым опасным из всех, потому что не имел лица. Дэвиса можно было проверить. Бута — проследить. Пьюси — поднять по старым связям. Даже Смит, со своей липкой привычкой быть рядом, был понятен. Но наблюдатель в Восточном крыле был воздухом. Он мог стоять в очереди за кофе, смеяться на вечеринке, просить конспект, проходить мимо двери 3В с видом человека, которому просто нужен был другой коридор. За стеной кто-то крикнул: — За тех, кто выжил слишком удобно! Несколько голосов ответили смехом. Гермиона закрыла глаза. Вот оно. Фраза Пьюси уже стала тостом. Не могла стать сама. Не так быстро. Значит, кто-то запустил её в комнату намеренно, как бросают мясо в клетку с голодными животными и ждут, кто первый вцепится зубами. Она могла остаться. Это было бы разумно. Запереть дверь, поставить чары, записать время, дождаться утра, не становиться частью чужой постановки. Но автор ждал не только её присутствия или отсутствия. Он строил ситуацию так, чтобы любой выбор выглядел как доказательство. Если Гермиона останется в комнате — значит, прячется. Если выйдет — значит, пришла защищать свою грязную репутацию. Если промолчит — признаёт. Если ответит — оправдывается. Если Драко сорвётся — мужская вина снова станет центром. Если Тео вмешается — его холодность снова покажется соучастием. Именно поэтому она должна была идти. Не как участница. Не как женщина, которую хотят вывести на сцену. Как охотник, которому наконец показали направление следов. Гермиона медленно сняла домашний свитер и подошла к шкафу. Рука потянулась к закрытой тёмной рубашке, потом остановилась. Слишком очевидно. Слишком оборонительно. Она достала чёрное платье, не то, в котором была на первой вечеринке, а другое — строже, ниже колена, с длинными рукавами и высоким разрезом сбоку, который становился заметен только при движении. Не броня. Не вызов. Напоминание: она не обязана становиться бесплотной, чтобы заслужить право на уважение. У зеркала она задержалась дольше, чем хотела. Лицо было бледным, но собранным. Под глазами лежали тени, губа почти зажила, волосы удалось собрать низко на затылке так, чтобы открылась шея. На левом предплечье под тканью жил старый шрам, и Гермиона вдруг очень ясно вспомнила, как Беллатриса держала её руку на мраморе, как большой палец давил в кость, как тонкое проклятое лезвие входило в кожу не ударом, а медленным уверенным нажимом, будто выводило не слово, а приговор. Тогда кровь ползла по запястью густо и горячо, капала между пальцами на белый камень, и Гермиона помнила не только боль, но и взгляд Беллатрисы: восторг женщины, которая поняла, что тело можно превратить в текст. Теперь кто-то делал то же самое без ножа. Гермиона провела ладонью по рукаву. — Нет, — сказала она своему отражению. — Сегодня ты не текст. Она наложила на платье тонкий слой защитных чар, спрятала палочку в креплении у бедра, вторую, запасную, — в голенище сапога, потому что после войны разумные женщины не верили красивым правилам о честных дуэлях. На столе оставила короткую записку для Невилла, зачарованную так, чтобы проявиться через двадцать минут, если она не вернётся или не отменит заклинание. Я в общей гостиной / галерее. Не один. Не геройствуй. Приведи Макгонагалл, если сработает метка. Потом подумала и дописала: Пэнси знает боковой ход. Спроси её. За дверью стало тише ровно на секунду, когда Гермиона вышла в коридор. Тишина была не полной, а прожорливой. Несколько человек у лестницы сразу сделали вид, что не ждали именно её. Лаванда, стоявшая у окна с бокалом, посмотрела сначала на платье, потом на лицо, потом отвернулась так резко, будто решила не участвовать в чужом спектакле, но ещё не знала, как уйти из зрительного зала. Захария Смит сидел на подлокотнике кресла в конце коридора и улыбался слишком осторожно. У него была такая улыбка, с которой люди потом говорят: «Я просто слушал». Пэнси появилась из бокового прохода через минуту. В бордовом платье, с тёмными волосами, уложенными безупречно, с лицом, на котором не осталось ни утренней трещины, ни страха из класса рун. Она выглядела так, будто всю жизнь собиралась именно на эту вечеринку — не веселиться, а пережить её красивее тех, кто хотел увидеть её униженной. — Ты всё-таки идёшь, — сказала она. — Ты тоже. — Я иду потому, что если сегодня будут произносить моё имя, я предпочитаю слышать интонацию. — А я — потому что кто-то хочет, чтобы мы все оказались в одной комнате. Пэнси посмотрела на неё внимательнее. — Тогда не пей. — Я и не собиралась. — Это была не забота. Это инструкция. Третья вечеринка всегда самая опасная. На первой люди ещё стесняются, на второй проверяют границы, на третьей начинают верить, что границ не было никогда. — Ты говоришь так, будто это закон. — Это опыт. Из общей гостиной часть людей уже переместилась в заброшенную галерею. Дверь туда была открыта не полностью, а на узкую щель, зачарованную так, что проходивший мимо преподаватель увидел бы только темноту и склад старой мебели. Внутри же галерея горела низким янтарным светом. На подоконниках стояли бутылки, бокалы, чьи-то мантии, брошенные без аккуратности, и несколько свечей, пахнущих дорогим табаком, мятой и чем-то сладким, почти приторным. Музыка билась в камне глухо, как чужое сердце за стеной. Снег за зачарованными окнами шёл вверх, а не вниз, и от этого казалось, что весь мир перевёрнут, только люди в комнате ещё не поняли. Иллюзия веселья исчезла сразу. На первой вечеринке ещё пытались смеяться по-настоящему. На второй — играли в опасность. Сегодня опасность сидела за столом первой гостьей, пила из чужого бокала и улыбалась каждому, кто делал вид, что не видит её зубов. Людей было больше, чем Гермиона ожидала. Не только Восточное крыло. Несколько старших студентов из Рейвенкло, двое бывших слизеринцев, которых она почти не знала, Лаванда, Симус, Дин, Дафна у окна, Блейз на диване с выражением человека, который уже посчитал выходы. Терри Бут стоял у дальнего книжного шкафа и разговаривал с высокой девушкой в синем. Его пальцы держали бокал слишком аккуратно. Он не напивался. Это уже было важно. Драко увидел Гермиону почти сразу. Это было видно не по повороту головы, а по тому, как он перестал слушать Блейза на середине фразы. На нём была чёрная рубашка, рукава закатаны, на запястье виднелась старая тонкая царапина, которую Гермиона не помнила и всё равно сразу заметила. Он выглядел злым ещё до того, как успел что-то сделать. Злость сидела на нём как вторая кожа, дорогая, привычная и слишком тесная. Тео стоял в тени у арки. Он не пил. Или пил так, чтобы никто не понял сколько. В его спокойствии после класса рун появилось что-то более тёмное: не отстранённость, а собранность человека, который уже решил, где встанет, если начнётся драка. Его взгляд скользнул по Гермионе не так, как у остальных. Не по платью. Не по разрезу. Не по открытой шее. По рукам, по положению плеч, по тому месту у бедра, где могла быть палочка. Он оценивал не красоту. Готовность. Это разозлило её почти так же сильно, как успокоило. — Смотри, — тихо сказала Пэнси. — Бут у шкафа. Смит у стола с бутылками. Дафна делает вид, что она растение. Блейз делает вид, что ему скучно, значит, ему не скучно. Драко уже собирается испортить тебе вечер. Нотт уже собирается не дать ему испортить тебе вечер, чем, разумеется, испортит всё ещё сильнее. — Я пришла не за ними. — Они пришли за тобой. Пэнси была права. И это было хуже всего. Гермиона сделала несколько шагов вглубь галереи, принимая взгляды, как принимают плохую погоду: не соглашаясь, но не притворяясь, что её нет. Кто-то замолчал. Кто-то, наоборот, заговорил громче. Смит поднял бокал в её сторону, но не сказал ничего сразу. Он ждал аудиторию. Она села не рядом с Пэнси, не рядом с Невиллом, которого ещё не было, не рядом с Драко и не под защитой стены. Она выбрала место у длинного стола, почти в центре. Слишком открытое для человека, который хочет спрятаться. Слишком неудобное для тех, кто хотел бы сказать, что она пришла тайно. Пэнси села по диагонали, оставив между ними пространство. Правильно. Две женщины рядом слишком легко превращались в заговор в чужом пересказе. Две женщины, которые сидят отдельно и всё равно смотрят в одну сторону, были уже не заговором, а угрозой. Через несколько минут Блейз поднялся. — Раз уж все сегодня такие нервные, — произнёс он лениво, — предлагаю перестать притворяться, что мы собрались ради музыки. Музыка отвратительная, алкоголь украден плохо, а половина присутствующих ждёт, когда кто-нибудь скажет то, что всем неловко думать. — Забини, — сказала Пэнси, — если ты сейчас достанешь карты, я разобью тебе бокал о лоб. — Я учёл твои пожелания и достану не карты. Он взял со стола узкую серебряную чашу. Гермиона напряглась. — Это что? — Ничего запрещённого, — сказал Блейз. — Почти. Чаша повторяет последний тост, если человек врёт. Очень полезно для общества, где все лгут изящно, плохо или слишком поздно. — Убери, — сказал Драко. Гермиона не посмотрела на него, но услышала в голосе предупреждение. Блейз поднял бровь. — Малфой, ты сегодня представляешь моральный комитет? — Я представляю здравый смысл. — Какая неожиданная смена профессии. Смех пошёл по комнате неровно. Смит воспользовался моментом. — Почему бы и нет? Все всё равно говорят о списке. Может, хотя бы выпьем за правду до того, как её нам принесут под дверь. — Правда в твоём исполнении, Смит, — сказала Пэнси, — обычно пахнет чужими словами и дешёвым страхом. — Паркинсон, сегодня не твой допрос. — А жаль. Я бы пришла с адвокатом и каблуками повыше. Гермиона следила за Бутом. Он не смеялся. Только поднял бокал к губам и сделал маленький глоток, не отрывая взгляда от чаши. Человек, который принёс инструмент, не обязательно был тот, кто его использовал. Но человек, который знает, как инструмент работает, всегда смотрит на него иначе. Чаша пошла по кругу. Сначала тосты были почти обычными, хоть и ядовитыми. За восстановительную программу, которая восстановила всем желание сбежать. За Макгонагалл, которая верит в дисциплину больше, чем в человеческую природу. За тех, кто выжил, потому что вовремя упал, спрятался или выбрал правильную дверь. Чаша дрожала, иногда повторяла фразу эхом, если говорящий слишком красиво обходил правду. Люди смеялись. Каждый раз чуть громче, чем нужно. Алкоголь уже сделал воздух вязким, горячим, липким. Кто-то целовался у окна, не скрываясь, слишком нарочито, как будто хотел предложить зрелище вместо признания. Чужая рука скользнула по талии девушки из Рейвенкло; она оттолкнула её не сразу, а после того, как поняла, что смотрят. У дальнего шкафа кто-то шептал что-то с таким лицом, с каким не говорят о домашних заданиях. Гермиона не пила. Бокал перед ней оставался полным. Смит заметил это первым. — Грейнджер не пьёт, — сказал он, когда чаша дошла до него. — Очень разумно. Трезвой легче потом сказать, что ничего не было. Несколько человек засмеялись. Драко поставил бокал на стол слишком резко. Тео не двинулся. Гермиона подняла глаза на Смита. — Тебе нужен мой ответ или моя реакция? — Мне? Ничего. Просто тост. — Тогда говори тост. Смит улыбнулся. Он поднялся, держа чашу обеими руками, и на этот раз уже не пытался выглядеть случайным свидетелем. В комнате стало тише. Он почувствовал это и расцвёл той мелкой мерзкой уверенностью, которая появляется у слабых людей, когда толпа на секунду становится их телом. — За героев, — сказал он. — За тех, кто научил нас, что правильная сторона всегда права. За тех, кто умеет молчать, когда им выгодно, кричать, когда их задевают, и выбирать бывших врагов, когда хочется почувствовать себя не святой, а живой. Чаша молчала. Значит, он верил в то, что говорит, или формулировка была достаточно общей, чтобы обойти магию. Драко поднялся. Не резко. Хуже. Медленно, с такой тишиной в движении, от которой несколько человек сразу отступили бы, если бы стояли ближе. Его лицо стало почти спокойным, и именно это было самым опасным. Гермиона увидела, как рука у него сжалась не на палочке, а на краю стола, будто он из последних сил выбирал не заклинание. — Ещё слово, Смит, — сказал он, — и ты будешь пить через трубочку до выпускных экзаменов. — Малфой защищает честь Грейнджер, — Смит сделал вид, что восхищён. — Как трогательно. Или это уже обязанность после полуночи? Стул Драко с глухим скрипом отъехал назад. Тео оказался рядом быстрее, чем Гермиона ожидала. Он не схватил Драко. Не удержал физически. Просто встал между ним и Смитом под таким углом, что Драко должен был либо остановиться, либо толкнуть его первым. Это было холоднее и умнее любого окрика. — Отойди, Нотт, — сказал Драко. — Нет. — Я сказал, отойди. — Я услышал. Смит сиял. Вот это и было нужно. Не унижение Гермионы само по себе. Мужчины вокруг неё, готовые превратить её имя в повод для драки. Чем больше крови, чем больше сломанных пальцев, тем легче потом написать: смотрите, что происходит вокруг Грейнджер. Её тело снова становилось центром чужой войны, даже если она стояла в трёх шагах от них и молчала. Гермиона поднялась. — Достаточно. Никто не услышал сразу, потому что Драко и Тео смотрели друг на друга, а Смит смотрел на них обоих с жадностью. Она ударила ладонью по столу. Не сильно, но заклинание, спрятанное в кольце, заставило дерево ответить сухим треском, будто оно раскололось внутри. Все вздрогнули. Чаша на секунду вспыхнула серебром. — Я сказала: достаточно. Драко повернулся к ней, и в его взгляде было столько злости, страха и унизительного желания быть нужным, что Гермионе стало почти больно. Тео смотрел иначе: не просил, не защищался, только ждал, какую роль она даст или отнимет. Оба, каждый по-своему, снова стояли у границы её истории с руками, полными собственных причин. — Ты не будешь бить Смита из-за меня, — сказала она Драко. — Он— — Я слышала. — Тогда какого чёрта ты стоишь и позволяешь ему— — Я не позволяю. Я выбираю, что делать. Разница, которую вы оба хронически путаете. Тео едва заметно опустил глаза. Драко сжал челюсть. — А ты, — Гермиона повернулась к Тео, — не будешь становиться красивым холодным препятствием между мной и чужой мерзостью, чтобы потом все решили, что ты единственный разумный мужчина в комнате. Пэнси издала тихий, почти восхищённый звук. — Великолепно, — пробормотала она. — Наконец-то пострадали все. Гермиона взяла чашу из рук Смита. Металл был холодным, хотя в комнате было жарко. Она подняла её не для тоста, а как улику. — За тех, кто думает, что женское тело — удобное поле для мужской войны, — сказала она. — За тех, кто считает, что если женщина хочет, значит, её можно судить; если не хочет, значит, она врёт; если молчит, значит, признаёт; если говорит, значит, оправдывается. За тех, кто так любит правду, что подаёт её только в грязных руках. И отдельно — за тех трусов, которые провоцируют драку, потому что сами не способны ударить без толпы за спиной. Чаша молчала. Не повторила ни слова. Правда. Комната не засмеялась. Смит побледнел. Драко медленно сел. Тео остался стоять ещё несколько секунд, потом отступил в тень. Гермиона поставила чашу на стол и впервые за вечер позволила себе посмотреть на Бута. Он уже не пил. Его пальцы лежали на ножке бокала неподвижно, но слишком крепко. Дафна у окна смотрела не на Гермиону, а на дверь в боковой коридор. Вот куда. Гермиона сделала вид, что не заметила. Вечеринка продолжилась, но что-то в ней сломалось. Музыка стала громче, разговоры — грубее, смех — более пьяным. Люди начали двигаться слишком близко друг к другу, как будто хотели перекрыть неловкость телами. Блейз убрал чашу, но поздно. Смит куда-то исчез. Бут тоже исчез из поля зрения на несколько минут, потом вернулся с другим бокалом. Пьюси не было. Дэвиса не было. Но их фразы уже работали без них. Гермиона перемещалась по галерее медленно, считая реакции. Кто смотрит после имени «Список». Кто улыбается после имени «Малфой». Кто отворачивается, когда Пэнси проходит мимо. Кто не пьёт. Кто слишком настойчиво предлагает выпить другим. У входа в боковой коридор стоял парень из Рейвенкло, один из тех, кто был утром с Маклаггеном. Он не говорил ни с кем, но дважды посмотрел на Гермиону и сразу отвернулся. На его рукаве был маленький тёмный след, похожий на болотные чернила. Возможно, совпадение. Возможно, нет. Совпадения сегодня пахли слишком дорого, чтобы им доверять. Пэнси подошла к ней у окна. — Ты понимаешь, что после твоего тоста половина комнаты тебя ненавидит, а другая половина хочет, чтобы ты сказала ещё что-нибудь и окончательно уничтожила вечер? — Да. — Мне нравится этот этап твоей деградации. — Спасибо. — Это не комплимент. — Я знаю. Пэнси посмотрела в сторону бокового коридора. — Там что-то не так. — Дафна тоже смотрела. — Дафна смотрит туда, где ей потом не придётся объяснять, почему она знала. Гермиона кивнула. — Я пойду. — Одна? — Да. — Глупо. — Если за мной сразу пойдут ты, Драко или Тео, ловушка не сработает. Мне нужно понять механизм. Пэнси выругалась тихо и изящно. — Грейнджер, иногда ты такая умная, что хочется приложить тебя головой о стену ради баланса. — Если я не вернусь через пять минут, скажи Невиллу. — Он здесь? — Будет. — Ты оставила ему метку? — Да. Пэнси посмотрела на неё уже без язвительности. — Ты действительно пришла охотиться. — Да. — Тогда не забудь, что охотников тоже едят. Гермиона отошла от окна и направилась к боковому коридору. Она не пошла прямо. Сначала остановилась у стола, взяла пустой бокал, сделала вид, что ищет воду, обменялась двумя бессмысленными фразами с Лавандой, которая смотрела на неё так, будто хотела что-то сказать и боялась выбрать неправильные слова. Только потом Гермиона вышла из общего света в узкий проход между галереей и старой лестницей. Музыка сразу стала глуше. Коридор был освещён плохо. Старые факелы горели синим, потому что кто-то заменил пламя для настроения, и от этого камень выглядел мёртвым. На стенах висели снятые с рам портреты, закрытые тканью. Из-под одной ткани торчал угол холста, похожий на чужой глаз. Воздух был холоднее, и запах алкоголя сменился запахом пыли, воска и чего-то металлического. Гермиона прошла десять шагов. Потом ещё пять. На полу лежал маленький серебряный жетон. Не школьный. Не монета. Круглая пластина с выцарапанной буквой Б. Бут? Блейз? Боковой вход? Она наклонилась, не касаясь жетона пальцами. Палочка в руке уже была направлена вниз, когда за спиной раздался голос: — Грейнджер. Драко. Она не обернулась. — Я сказала, что сама. — Ты сказала это Пэнси. Мне не сказала. — Не начинай. — Уже поздно. Он подошёл ближе, и его тень легла рядом с её на камень. От него пахло огневиски, дымом и злостью, которую он не успел ни потратить, ни переварить. Гермиона выпрямилась. — Ты следил за мной? — Да. — Прекрасно. Честность. Редкое украшение вечера. — Не ёрничай. — Тогда не веди себя как проблема, которая считает себя защитой. Драко резко выдохнул. — Ты вышла одна в тёмный коридор после того, как полшколы обсуждает список, Маклагген уже выбил одну дверь, а какой-то ублюдок подсовывает записки под нос всем, кто рядом с тобой. Что ты хотела, чтобы я сделал? — Спросил. — Ты бы сказала нет. — И это был бы ответ. Он подошёл ещё ближе. Слишком близко для разговора, слишком далеко для прикосновения. Именно эта дистанция была у них самой опасной. Между шагом и касанием, между злостью и тем, что они оба слишком хорошо помнили. Гермиона почувствовала это раньше, чем разрешила себе признать: тело снова отозвалось. Не как на угрозу. Как на знакомый огонь, от которого уже есть ожоги, но всё равно хочется поднести руки. — Не смотри на меня так, — сказала она. — Как? — Будто тебе больно, и поэтому я обязана стать мягче. Он усмехнулся криво. — А ты не становишься. — Учусь. — У тебя отлично получается. — У тебя хуже. Он опустил взгляд к её губам, и этот взгляд был почти прикосновением. Гермиона ненавидела, что помнит его рот. Ненавидела, что в памяти не было стыда, только жар, злость, грубая нежность, его пальцы, его дыхание у её шеи, то, как после первой близости он испортил всё словами, потому что испугался, что между ними произошло что-то более человеческое, чем срыв. — Драко, — сказала она низко, предупреждающе. — Я знаю. — Нет. Ты не знаешь. Ты каждый раз думаешь, что если понял опасность, то имеешь право встать между мной и ней. — А ты каждый раз думаешь, что если назвала опасность, то она перестала быть опасной. Голос за их спинами произнёс: — Оба ошибаетесь. Редкое единство. Тео стоял у входа в коридор. Конечно. Гермиона закрыла глаза на секунду. — Вы издеваетесь. — Нет, — сказал Тео. — Если бы мы издевались, пришли бы вместе. Драко не обернулся, но всё его тело изменилось. — Уйди, Нотт. — Нет. — Это становится твоим любимым словом. — Ты слишком часто создаёшь ситуации, где оно необходимо. Гермиона резко повернулась к ним обоим. — Хватит. Они замолчали. Не потому что подчинились сразу, а потому что услышали в её голосе не раздражение, а предел. — Я не приз между вами, не слабое место, которое надо закрыть собой, не повод выяснить, кто из вас быстрее, умнее, виноватее или нужнее. Я вышла сюда не для того, чтобы вы двое снова устроили мужскую дуэль вокруг моего имени. — Я не дуэлюсь, — сказал Тео. — Ты делаешь хуже. Ты стоишь так, будто уже просчитал исход и великодушно позволяешь остальным догнать. Он принял удар почти без движения, только взгляд стал темнее. Драко тихо сказал: — А я? Гермиона посмотрела на него. — А ты стоишь так, будто хочешь ударить кого-нибудь, поцеловать меня или умереть, и сам не знаешь, что выберешь первым. В коридоре стало очень тихо. Музыка за стеной всё ещё билась глухо, но теперь она звучала как кровь в ушах. Драко сделал шаг. — А если я знаю? — Не надо. — Почему? — Потому что сейчас ты хочешь не меня. Ты хочешь перестать чувствовать. Эта фраза должна была остановить его. Не остановила. Он подошёл вплотную, не касаясь руками, но так близко, что Гермиона почувствовала тепло его тела через ткань платья. Тео стоял позади, в тени, и от его молчания воздух становился ещё плотнее. Гермиона могла отступить. Должна была. Но стена была совсем рядом, и, может быть, дело было не в стене. Может быть, дело было в том, что она устала быть только человеком, который удерживает всех на правильном расстоянии. — А ты? — спросил Драко. — Ты чего хочешь? Гермиона рассмеялась тихо, без радости. — Худший вопрос вечера. — Самый честный. — Нет. Самый опасный. Тео сказал из тени: — Опасные вопросы не становятся менее правдивыми. Гермиона повернула голову к нему. — Ты тоже хочешь ответа? — Да. — И что ты с ним сделаешь? Положишь в карман рядом с тем, о чём решил промолчать? На этот раз он вздрогнул. Не заметно для чужого глаза. Но она заметила. Драко тоже. Старая злость между ними вспыхнула мгновенно, но Гермиона подняла руку и положила ладонь Драко на грудь, останавливая не его тело, а привычку. Он замер. Под её пальцами сердце билось слишком быстро. Она не планировала касаться его. Именно поэтому касание получилось опаснее. Тео посмотрел на её руку. Драко посмотрел на Тео. Вот она, тройная линия — не красивая, не честная, не безопасная. Ревность, желание, вина, старое недосказанное между ними двумя и её собственное тело, которое слишком хорошо помнило обоих. Гермиона почувствовала, как внутри поднимается злость не на них, а на себя: она хотела. Не слухи. Не роль. Не чужую фантазию. Их. Обоих. И это желание не становилось чище от того, что она его понимала. — Смотрите на меня, — сказала она. Драко сразу перевёл взгляд. Тео — через секунду. — Не друг на друга. Не через меня. На меня. Они послушались. И от этого стало хуже. Драко смотрел так, будто в нём горело всё, что он не умел просить без разрушения. Тео смотрел так, будто впервые позволил себе не только наблюдать, но и быть замеченным в собственном желании. Между ними было достаточно истории, чтобы Гермиона чувствовала её кожей: тот старый сорванный поцелуй, которого она не видела; довоенная близость, спрятанная за презрением; ревность Драко не только к ней, а к тому, что Тео умеет касаться мира тише; ревность Тео не только к Драко, а к тому, что Драко, даже разрушая, всё равно оставляет след. — Я хочу, — сказала Гермиона медленно, и оба перестали дышать одинаково резко, — чтобы вы перестали использовать меня как доказательство того, кто из вас имеет право быть рядом. Драко сглотнул. — Это не всё. — Нет. Тео сделал шаг ближе. Теперь они стояли слишком близко все трое. Коридор стал узким не физически, а от количества несказанного. Гермиона чувствовала Драко спереди, Тео сбоку, и ни один из них не касался её без разрешения. От этого напряжение было почти невыносимым. Если бы Драко схватил её, было бы легче злиться. Если бы Тео отступил, было бы легче презирать. Но они стояли и ждали, и ожидание вдруг стало грязнее любого прикосновения, потому что право выбора полностью вернулось к ней. — Гермиона, — сказал Тео тихо. В его голосе не было просьбы. И это было просьбой. Она повернулась к нему первой. Не потому, что выбирала его вместо Драко. Потому что с Тео страшнее было начинать: он запоминал слишком точно. Её рука всё ещё лежала на груди Драко, и она почувствовала, как тот напрягся, когда Тео оказался ближе. Не отступил. Не вмешался. Только сжал пальцы в кулак рядом с бедром. Гермиона подняла свободную руку и коснулась воротника Тео. Совсем легко. У него дрогнула челюсть. — Ты не получаешь меня за молчание, — сказала она. — Знаю. — И не получаешь прощение за то, что сейчас ведёшь себя правильно. — Знаю. — Тогда зачем ты здесь? Тео посмотрел на её губы, потом снова в глаза. — Потому что ушёл бы — и это тоже было бы решением за тебя. Гермиона ненавидела, что ответ был хорошим. Она потянула его за воротник сама. Поцелуй не был нежным. Нежность в этом коридоре выглядела бы ложью. Это было короткое, злое, почти голодное столкновение, в котором Гермиона не позволила ни одному из них решить, что происходит. Тео сначала замер, как человек, которому дали то, чего он не имел права ожидать, потом ответил — точно, сдержанно, слишком глубоко для такого короткого момента. Его ладонь поднялась к её талии, остановилась в сантиметре, и он не коснулся, пока она сама не накрыла его пальцы своими. За спиной Драко резко выдохнул. Гермиона оторвалась от Тео и повернулась к нему. На лице Драко было всё, чего он боялся: желание, ревность, боль, старая злость на Тео, новая злость на себя и что-то почти мальчишески беззащитное, от чего хотелось ударить его и поцеловать одновременно. — Не смей делать из этого соревнование, — сказала она. — Я пытаюсь. — Плохо. — Знаю. Она притянула его второй рукой. Драко поцеловал иначе. Не тише. Не аккуратнее. Но впервые за долгое время без попытки доказать, что он владеет моментом. В нём всё равно была грубость: в дыхании, в напряжении плеч, в том, как его пальцы сжались на каменной стене рядом с её головой, не на ней, будто он физически удерживал себя от старой привычки хватать. Гермиона сама положила его руку себе на талию, и это маленькое разрешение ударило по нему сильнее любого оскорбления. Он застонал ей в рот коротко, почти зло, и Тео рядом вдохнул так, будто этот звук касался и его. Гермиона отстранилась первой. Не потому что не хотела продолжить. Именно потому, что хотела. Тео стоял у её плеча, Драко перед ней, каменная стена за спиной была холодной, а воздух между ними — горячим, тяжёлым, пропитанным алкоголем из галереи и их собственным почти-срывом. Драко посмотрел на Тео. Тео не отвёл взгляд. Гермиона увидела, как между ними проходит старая, обнажённая до нерва линия, и впервые не стала её переводить на себя. — Если вы хотите друг друга ненавидеть, — сказала она хрипло, — делайте это без моего тела посередине. Драко почти усмехнулся. — А если не только ненавидеть? Тео посмотрел на него так, что у Гермионы пересохло во рту. — Тогда тем более, — сказала она. Несколько секунд они стояли молча. Потом Драко сделал то, чего Гермиона не ожидала: он не потянулся к ней. Он повернулся к Тео. Не полностью. Достаточно, чтобы признать его присутствие не как помеху, а как часть этого невозможного узла. Тео тоже не двинулся, но в его лице появилось то самое выражение, которое Гермиона видела редко: не контроль, а риск. Драко сказал почти беззвучно: — Ты всегда ждёшь, пока кто-то другой первым испортит жизнь. — А ты всегда хочешь быть тем, кто её испортит эффектнее. — Заткнись. — Заставь. Гермиона почувствовала, как опасность меняет форму. Это уже было не про Смита, не про записки, не про вечеринку. Это было то, что копилось годами и теперь стояло в коридоре рядом с ней, слишком живое, слишком близкое. Драко шагнул к Тео, и на секунду Гермиона подумала, что они снова сорвутся в драку. Вместо этого Драко схватил его за воротник, как в старой ссоре, но не ударил. Их лица оказались близко. Слишком близко. Тео не отступил. — Драко, — сказала Гермиона. Он замер. Не отпустил Тео, но замер. — Не из злости, — сказала она. Это прозвучало не как запрет. Как условие. Драко медленно разжал пальцы. Тео не двигался. Потом сам поднял руку, поправил свой воротник и, не отводя глаз от Драко, сказал: — Вот видишь. Можешь не ломать. Драко рассмеялся тихо, почти безумно. — Не провоцируй меня, Нотт. — Поздно. Гермиона закрыла глаза на секунду, потому что хотела обоих так сильно, что это уже злило. Не красиво. Не возвышенно. Не как решение будущего. Как срыв, как адреналин, как желание почувствовать себя не объектом слухов, а человеком, который сам выбирает, кто имеет право стоять так близко. Именно поэтому она остановила всё. — Нет. Оба посмотрели на неё. — Не здесь. Не сейчас. Не после тоста, не после провокации, не пока кто-то за стеной ждёт, что мы станем его следующей сценой. Драко провёл ладонью по лицу. Тео отступил на полшага. Это было правильное решение. И всё равно тело Гермионы отозвалось на потерю тепла почти болезненно. Из глубины коридора вдруг раздался голос Пэнси: — Грейнджер? Гермиона мгновенно выпрямилась. Голос был слабый, глухой, будто из-за двери. — Пэнси? — позвала она. Драко сразу поднял палочку. Тео уже смотрел в сторону поворота. — Это не она, — сказал он. Но голос снова прозвучал: — Грейнджер, сюда. Быстро. Я нашла список. Почти идеально. Не крик о помощи. Не паника. Информация. То, на что Гермиона должна была пойти быстрее, чем на собственный страх. Она сделала шаг. Тео схватил её за запястье — и тут же отпустил, как будто обжёгся о собственную ошибку. Слишком поздно. На долю секунды тело Гермионы вернулось не в коридор, а в Малфой-мэнор: Беллатриса держит её за руку, ноготь впивается в кожу, палочка под подбородком, первое «Круцио» разрывает нервы так, будто внутри раскалённые крючья тянут позвоночник в разные стороны. Потом нож. Холодный, тонкий, проклятый, входящий в предплечье с такой мерзкой аккуратностью, будто боль должна была быть красивой. Кровь между пальцами. Мрамор. Драко у стены. Чужой смех. Гермиона резко вдохнула, возвращаясь. Тео уже поднял руки. — Прости. Драко посмотрел на него так, будто готов был убить именно за это прикосновение, хотя сам когда-то делал хуже. — Не сейчас, — сказала Гермиона. Голос вышел неровным, но твёрдым. — Оба. За мной. Но не вплотную. Она пошла первой. Голос Пэнси повторился ещё раз, теперь чуть дальше: — Быстрее. Пока они не пришли. В конце коридора была дверь, которой Гермиона раньше не замечала. Узкая, деревянная, с потемневшей медной ручкой. Из-под неё пробивался свет. На полу перед дверью лежал кусок ткани — бордовый, похожий на цвет платья Пэнси. Драко выругался. — Это её? — Возможно, — сказала Гермиона. Тео присел, не касаясь ткани. — Слишком удобно. — Да. Дверь скрипнула сама. Открылась на ладонь. Изнутри донёсся шёпот, уже не голосом Пэнси, а сразу несколькими голосами, наложенными друг на друга: женский смешок, мужской тихий приказ, шорох бумаги, слово «Грейнджер», потом «Малфой», потом «Нотт», потом снова «платила», «молчала», «легла», «спасала». Запись. Не просто иллюзия. Зачарованная приманка на ключевые слова. Гермиона почувствовала, как злость вытесняет страх. — Он хотел, чтобы я вошла. — И чтобы мы вошли за тобой, — сказал Тео. — Или чтобы вы не успели. Драко поднял палочку. — Отойди. — Нет. — Гермиона— — Я сказала нет. Он замолчал, и в этом молчании было столько сдержанной ярости, что воздух почти искрил. Гермиона направила палочку на дверь и произнесла раскрывающее заклинание не целиком, а частично, проверяя контур. Замок не сопротивлялся. Это было хуже. Хорошие ловушки любят выглядеть открытыми. Она поймала край заклинания, потянула, и в воздухе проступили тонкие нити: одна — к ручке, вторая — к полу, третья — внутрь комнаты, к чему-то похожему на магический регистратор. — Запись, — сказала она. — Если открыть дверь полностью, она начнёт фиксировать всё в радиусе. — Признание, — произнёс Тео. — Или срыв, — добавила Гермиона. Изнутри снова донеслось: — Скажи сама, Грейнджер. Скажи, кого ты спасала. Скажи, с кем была после полуночи. Голос был не живой. Но он знал, куда давить. Драко шагнул ближе, и дверь дрогнула, словно почувствовала новую цель. — Меня тоже пишет, — сказал он. — Конечно, — ответила Гермиона. — И его. Тео посмотрел на верхний угол косяка. — Там ещё один контур. Не только запись. Закрытие. Гермиона увидела его через секунду. Если бы она вошла, дверь захлопнулась бы. Не финальная ловушка, нет. Слишком ранняя, слишком открытая. Предупреждение. Репетиция. Автор хотел проверить, как быстро она войдёт на голос Пэнси, как быстро Драко и Тео последуют, кто сорвётся первым, кто начнёт ломать дверь, кто скажет лишнее под запись. Он хотел не поймать их окончательно, а собрать материал для следующего удара. Гермиона улыбнулась. Некрасиво. — Слишком рано. — Что? — спросил Драко. — Он торопится. После Пэнси. После Маклаггена. После моего тоста. Ему нужно вернуть контроль. Она сняла с рукава тонкую булавку и бросила её к порогу. Дверь мгновенно распахнулась, словно проглотила движение. Булавка пересекла линию входа, и комната внутри вспыхнула белым. Дверь захлопнулась с такой силой, что камень вокруг косяка треснул, а изнутри раздался взрыв голосов: десятки фраз, обрывков, смешков, стонов, чужих имён, будто кто-то разом открыл ящик с испорченными воспоминаниями. Драко схватил Гермиону за плечо и оттащил назад, но на этот раз она не вздрогнула, потому что сама уже двигалась. Тео ударил по нижнему контуру заклинанием, и дверь снова приоткрылась, выплюнув наружу дымящийся кусок пергамента. Он упал на пол, обугленный по краям. Гермиона наклонилась. — Не руками, — одновременно сказали Драко и Тео. Она посмотрела на них. Оба замолчали. — Учитесь, — сказала она и подняла пергамент щипцами из воздуха. На листе были не фразы. Имена. Не все. Обрывок, вырванный из большего документа. Края были неровные, будто его специально оставили так, чтобы нельзя было понять, сколько строк было до и после. Но те, что сохранились, читались ясно. ГРЕЙНДЖЕР, ГЕРМИОНА — свидетельские показания неполные; связь с Д.М.; связь с Т.Н.; Малфой-мэнор; дверь 3В. Ниже: МАЛФОЙ, ДРАКО — молчание при пытке; семейные выплаты; контакт с поверенным; повторное вмешательство. Ниже: НОТТ, ТЕОДОР — посредник; северный проход; семейный архив; отказ от показаний. Ещё ниже, частично обгоревшее: ПАРКИНСОН, ПЭНСИ — инцидент в «Трёх мётлах»; Л.М.; Б.З.; плата за молч… Дальше пепел съел строку. Гермиона смотрела на обрывок списка и чувствовала, как внутри всё становится очень тихим. Не потому, что она испугалась. Потому что теперь у оружия была форма. Драко прочитал через её плечо и перестал дышать на строке о Малфой-мэноре. Тео не изменился в лице, но его взгляд зацепился за слова «северный проход» так резко, что Гермиона поняла: это не пустая угроза. Там была правда. Не вся, не объяснённая, но правда. Именно поэтому список был опасен. Ложь можно было опровергнуть. Правду, положенную в грязные руки, приходилось вырывать вместе с кожей. За спиной послышались шаги. Пэнси появилась в начале коридора — настоящая, живая, злая, с палочкой в руке. За ней Невилл, бледный и собранный. На лице Пэнси не было ни следа недавнего голоса из ловушки. — Я так понимаю, мой голос уже использовали без разрешения, — сказала она. Гермиона молча показала ей обрывок. Пэнси прочитала. Лицо у неё не изменилось. Только глаза стали пустыми на одну секунду. — Вот и список, — сказала она. Невилл подошёл ближе, но не стал читать через плечо, пока Гермиона сама не повернула лист. Это маленькое уважение вдруг оказалось почти невыносимым после всего вечера. — Это только кусок, — сказал он. — Да, — ответила Гермиона. — И его оставили нам не случайно. Драко посмотрел на дверь. — Он хотел, чтобы мы нашли. — Он хотел, чтобы мы поняли, что список уже собран, — сказал Тео. — И что каждая строка достаточно правдива, чтобы нас уничтожить без полной лжи. Пэнси тихо рассмеялась. — Поздравляю. Вечеринка удалась. Из галереи донёсся новый взрыв смеха, потом чей-то пьяный голос опять крикнул про правила, про список, про тех, кто выжил не так. Люди там ещё не знали, что ловушка уже сработала почти полностью. Не так, как хотел автор, но достаточно, чтобы воздух изменился. Гермиона сложила обрывок в защитное поле. — Мы уходим. Драко посмотрел на неё. — Все? — Да. И не через галерею. Через боковой ход Пэнси. — А вечеринка? Гермиона посмотрела в сторону музыки. — Пусть продолжают. Сегодня автор хотел зрителей. Мы не дадим ему финальную сцену. Пэнси кивнула. — Мудро. Скучно, но мудро. Невилл тихо сказал: — Гермиона, ты в порядке? Она почти ответила привычное «да». Почти. Потом посмотрела на Драко, на Тео, на Пэнси, на обрывок списка между ними и поняла, что привычные ответы тоже могут быть частью ловушки. — Нет, — сказала она. — Но я думаю. Тео едва заметно кивнул, будто это было лучшее, что он слышал за весь вечер. Драко молчал, но его рука больше не тянулась ни к палочке, ни к ней. Это тоже было чем-то. Они ушли боковым ходом, пока за стеной продолжали пить за правду, которую никто из них не умел держать чистыми руками. Каменный проход был узким, холодным, пах сыростью и старой пылью. Пэнси шла первой, Невилл за ней, Гермиона посередине, Драко и Тео позади — не как охрана, не как владельцы её тени, а как два человека, которым наконец пришлось идти следом, не решая направление. У самого выхода Гермиона остановилась и ещё раз посмотрела на обрывок списка. Там, где огонь съел нижний край, осталась половина следующей строки. Она заметила её только теперь. Несколько букв, почти распавшихся в пепел: ЛОНГБОТ… Гермиона медленно подняла глаза на Невилла. Он ещё ничего не знал. И именно поэтому следующая боль уже стояла в коридоре раньше них.