Глава 36. После разоблачения

К полудню Хогвартс снова начал притворяться школой. Это было, пожалуй, самое мерзкое. После ночи с кровью на полу аудитории, после пергаментных лезвий в Северной башне, после Мариэтты Эджком с руками, связанными ограничительными чарами, после строки на стене у Восточного крыла замок всё равно попытался вернуться к расписанию. Факелы горели ровно. Лестницы двигались с прежним капризным скрипом. Портреты делали вид, что заняты собственными делами, хотя Гермиона замечала, как они слишком быстро отворачиваются, стоит ей поднять глаза. Где-то далеко звенела посуда. Кто-то кашлянул в коридоре. Кто-то тихо засмеялся, и этот смех сразу оборвался, будто сам себя испугался. Восстановление, как выяснилось, умело быть очень вежливым словом для гниения под чистой тканью. Больничное крыло оставалось единственным местом, где никто не пытался выглядеть нормальным. Там пахло кровоостанавливающими зельями, горькими травами, свежими бинтами и усталостью мадам Помфри, которая уже перестала повышать голос и от этого стала страшнее. Драко лежал с подложенной под спину лечебной подушкой, слишком бледный даже для себя, с синяком у скулы и губой, которая всё ещё чуть опухала после удара. Тео сидел на соседней койке с перевязанной ладонью, боком и плечом, и его неподвижность была настолько аккуратной, что казалась частью лечения, хотя Гермиона знала: он просто снова пытается сделать боль управляемой. Она смотрела на них обоих и ничего не чувствовала достаточно чисто, чтобы назвать это одним словом. Не ненависть. Не желание. Не жалость. Не любовь. Всё вместе, смешанное с усталостью, стыдом, злостью и той телесной памятью, от которой невозможно отмыться ни горячей водой, ни речами, ни разоблачением шантажиста. — Тебе нужно лечь, — сказал Драко. Гермиона, стоявшая у окна с тростью в руке, даже не повернулась. — Ты серьёзно решил начать день с этого? — День уже начался с того, что половина школы узнала слишком много и слишком мало одновременно. На фоне этого моя фраза почти невинна. — Невинность тебе не идёт. — Да, мне уже сообщили. Тео молчал. Это молчание было другим, чем раньше, но Гермиона всё равно чувствовала, как оно касается кожи. Прежде его тишина была закрытой дверью, за которой он прятал решения. Теперь она была открытым пространством, которое он, кажется, нарочно оставлял свободным, чтобы она могла войти или не войти. И именно это раздражало её почти до злости. Потому что правильное поведение после неправильного прошлого тоже могло быть невыносимым. — Гермиона, — сказал Тео. Она повернула голову. Он не сделал ни одного лишнего движения. — Макгонагалл ждёт письменного подтверждения по тому, какие фрагменты касались тебя. Ты не обязана делать это сейчас. — Спасибо, что разрешил. Он принял удар без защиты. — Я не разрешаю. Я предупреждаю. — Это тонкая разница, Тео. Не все заметят. — Ты заметишь. Вот за это ей хотелось бросить в него стакан. Не потому, что он сказал что-то грубое. Потому что он сказал правду. Она действительно заметила. Она всегда замечала. И он знал, что она заметит. И между ними снова возникла эта проклятая тонкость: его точность, её злость, память о комнате без портретов, о его руках, о том, как он умел быть рядом так, будто не брал контроль, хотя иногда именно этим и владел сильнее. Гермиона посмотрела на Драко. Он тоже смотрел на неё, но иначе. Открытее, хуже, почти без кожи. Драко не умел ждать красиво. Его ожидание было полным скрипящих зубов, сжатых пальцев, плохих шуток, попыток командовать из койки и того взгляда, которым он будто пытался удержать её в комнате не правом, а страхом, что если она выйдет, мир снова что-нибудь с ней сделает, а он опять не успеет. Она устала от их страха. Она устала от собственного желания отвечать на него. — Я пойду к себе, — сказала она. Драко тут же попытался приподняться. — Одну тебя никто— — Малфой. Он замолчал. Одно слово. Этого хватило. Не потому, что он подчинился. Потому что услышал границу. Гермиона посмотрела на Тео до того, как он успел сделать шаг. — И ты тоже нет. Тео кивнул. Слишком спокойно. Слишком правильно. Драко с горькой усмешкой посмотрел на него. — Поздравляю, Нотт. Тебя только что отстранили профессиональнее, чем меня. — Ты сделал это громче. — У каждого свои таланты. Гермиона закрыла глаза на секунду. В другой жизни, в другой комнате, без крови, без списка, без чужого шёпота за стенами, эта их перепалка могла бы показаться почти смешной. Даже сейчас она на мгновение тронула что-то живое. Но живое тут же спряталось, потому что любое тепло рядом с ними казалось подозрительным: вдруг это снова не выбор, а последствие страха, адреналина, шантажа, ночи, где тело искало не любовь, а доказательство, что его ещё можно хотеть. — Я не возвращаюсь к вам только потому, что Мариэтту поймали, — сказала она. Драко перестал усмехаться. Тео опустил глаза. Пэнси, сидевшая на стуле у двери и притворявшаяся, что не слушает каждое слово, медленно подняла голову. — Хорошо, — сказал Тео. Гермиона резко повернулась к нему. — Не говори так, будто ты уже подготовил правильный ответ. Он помолчал. Потом сказал: — Я подготовил несколько неправильных. Этот оказался самым коротким. Драко тихо фыркнул и тут же поморщился от боли. Гермиона не улыбнулась, хотя что-то внутри почти дрогнуло. — Я не знаю, чего хочу, — сказала она. — И я не собираюсь выяснять это между вашими ранами, виной и страхом, что завтра кто-то допишет ещё одну строку на стене. Драко смотрел на неё так, будто каждое слово было неприятным лекарством, которое он всё-таки глотает. — Значит, дистанция, — сказал он. — Да. — От обоих? — Да. Слово прозвучало ровно. А внутри что-то болезненно сжалось. Потому что тело, предательское и живое, помнило обоих. Драко — резко, горячо, через злость, через кровь на губе, через напряжение пальцев, через тот первый неправильный срыв, после которого ненависть стала интимной. Тео — иначе: тихо, точно, через взгляд, через тёмную комнату без портретов, через ощущение, что рядом с ним она сама делала шаг в потерю контроля и не могла потом обвинить в этом только его. Тело помнило, как оно выбирало, даже когда разум потом строил протоколы обвинения. И теперь всё это стало чужой фразой на стене. Общая постель вины, желания и страха. Гермиону затошнило от того, насколько красиво была сформулирована мерзость. — Я провожу тебя, — сказала Пэнси и встала. Гермиона посмотрела на неё. — Я сказала— — Я не они, — перебила Пэнси. — И, если ты сейчас упадёшь на лестнице, Помфри убьёт всех, но начнёт с меня, потому что я единственная здесь выгляжу достаточно здоровой, чтобы сопротивляться. Драко слабо поднял руку. — Я бы поспорил насчёт «здоровой». — Ты бы поспорил даже с собственной эпитафией, Драко. — Если там будет написана чушь — безусловно. Пэнси подошла к Гермионе и не взяла её под локоть. Просто встала рядом, с той редкой тактичностью, которую умела проявлять только тогда, когда хотела скрыть, что ей не всё равно. Гермиона пошла к двери. У выхода она всё-таки остановилась. Не обернулась полностью. — Не ждите меня сегодня. Драко ответил почти сразу: — Я буду. Она закрыла глаза. — Я только что сказала— — Я слышал. Я не пойду за тобой. Не напишу. Не буду стоять под дверью, как придурок из дешёвого романа. Но ждать всё равно буду. Плохо, злобно и, вероятно, с нарушением рекомендаций Помфри. Это всё, на что я способен. Гермиона повернулась к нему. Драко лежал слишком бледный, слишком злой, слишком честный в своей неспособности быть лучше сразу. И от этого было больно. Потому что часть её хотела подойти. Проверить, не усилилась ли боль. Поправить край одеяла так же резко, как Пэнси. Коснуться его руки, не как прощение, а как подтверждение, что он здесь. Она не подошла. — Тогда жди молча, — сказала она. Драко кивнул. Тео не сказал ничего. И почему-то именно это задело сильнее.

***

Восточное крыло встретило её не шумом, а тем видом тишины, который появляется после драки. Там всё было на месте: ковёр, потемневший от многолетней пыли и недавней сырости; узкие окна, за которыми снег у стен серел всё сильнее; доска объявлений, с которой уже сняли фрагмент списка; пустая ниша с треснувшей вазой; несколько аврорских пломб на дверных косяках. Но воздух изменился. Он стал внимательным. Слишком внимательным. Гермиона ощущала взгляды даже там, где никого не было, будто сам коридор успел прочесть строку и теперь пытался решить, как на неё смотреть. У доски объявлений остался след. Не надпись. След от неё. Тонкая серая тень, впитавшаяся в камень там, где горели слова о ней, Драко и Тео. Флитвик стёр текст, но камень, как и люди, не всегда возвращался к прежнему состоянию после правильного заклинания. Пэнси остановилась рядом. — Хочешь, я прокляну стену? — За что? — За соучастие. Гермиона посмотрела на неё. Пэнси пожала плечом. — У меня богатая внутренняя жизнь. Иногда она требует бессмысленного насилия. — Стена не виновата. — Это редко мешало людям. Гермиона почти улыбнулась, но улыбка вышла слишком усталой. Из-за двери общей гостиной донёсся шёпот. Кто-то закашлялся, явно нарочно, чтобы предупредить остальных. Пэнси закатила глаза и резко распахнула дверь. Внутри было человек десять. Симус, Дин, двое рейвенкловцев, Маркус Блетчли у камина, Лаванда в кресле у окна, завернувшаяся в плотный серый плед так, что видны были только её волосы, щека и тонкие пальцы на краю ткани. Невилла рядом не было. Вероятно, он ещё шёл к мадам Помфри или искал слова, которыми можно сообщить человеку, что её боль почти стала публичным развлечением. Все замолчали. Не одновременно. Но достаточно быстро, чтобы стало ясно: говорили о ней. Гермиона вошла. Трость стукнула о пол. Слишком громко. Взгляды пошли по ней сразу: лицо, рука, трость, лодыжка, шея, рот. Она физически почувствовала, как чужое внимание пытается раздеть не тело даже, а историю. Как будто каждый хотел увидеть на коже подтверждение того, что висело на стене. Было ли? С кем? Когда? Как? Почему? Правда ли? Насколько грязно? Насколько красиво можно пересказать? Лаванда не смотрела. Это было хуже и лучше одновременно. Пэнси прошла чуть вперёд. — Восхитительно, — сказала она. — Собрание мокрых сов с моральными претензиями. Симус встал. — Мы не— — Даже не начинай фразу со слова «мы», Финниган. Толпа обычно с него и врёт. Дин тихо сказал: — Пэнси. — Что? — Мы просто хотели понять, что происходит. Пэнси улыбнулась. — Конечно. Люди всегда так называют желание пожрать чужую боль маленькой ложечкой. Маркус у камина хмыкнул. — Паркинсон, ты сегодня особенно мила. — Блетчли, ты сегодня особенно жив. Не порти статистику. Гермиона стояла посреди комнаты и чувствовала, как усталость постепенно становится холодной злостью. Не взрывной. Не той, что поднимает палочку. Другой. Сухой. Упорной. Она уже выступала перед ними. Уже сказала достаточно, чтобы не позволить раздеть себя полностью. Уже видела, как её слова помогли и не помогли. И сейчас ей не хотелось снова объяснять, что её жизнь не является общественным документом. Но молчание стало бы пищей. Она знала это теперь слишком хорошо. — Да, — сказала Гермиона. Все посмотрели на неё. Даже Лаванда чуть подняла голову. — Что «да»? — спросил Симус. — Да, часть фрагмента касалась меня, Драко Малфоя и Теодора Нотта. Да, в нём были намёки на личные отношения. Да, там было достаточно правды, чтобы вам захотелось узнать подробности. Нет, я не собираюсь их давать. Слова легли в комнату тяжело, без украшения. У одного из рейвенкловцев покраснели уши. Дин отвёл взгляд. Симус открыл рот, потом закрыл. Гермиона продолжила: — Мариэтта Эджком задержана. Кевин Уитби тоже. Список изъят не полностью. Какие-то обрывки могли быть скопированы. Если кто-то из вас увидит фрагмент, копию, пересказ или услышит, что кто-то распространяет строки из списка, вы можете выбрать: либо принести это Макгонагалл, либо стать частью того, что она сделала. — А если там правда? — спросил Маркус. Комната застыла. Пэнси медленно повернулась к нему. — Ты хочешь умереть сейчас или после обеда? Маркус поднял руки. — Я не про тебя, Паркинсон. — Какая жалость. Я уже эмоционально подготовилась. Гермиона посмотрела на Блетчли. — Правда не перестаёт быть насилием только потому, что она правда. — Удобно. — Да, — сказала Гермиона. — Иногда моральные принципы действительно удобнее жестокости. Рекомендую попробовать. Кто-то тихо фыркнул, но смех вышел нервным. Лаванда вдруг заговорила. — Они написали обо мне? Гермиона повернулась к ней. В комнате стало так тихо, что слышно было, как в камине треснуло полено. Лаванда смотрела теперь прямо. Лицо у неё было серым от усталости, но взгляд ясный. Под пледом угадывались старые шрамы на шее и плече — не полностью, только неровная линия, уходящая под ткань. После нападения оборотня её тело выжило, но мир слишком часто обращался с этим выживанием как с зрелищем. Гермиона вспомнила, как в первые недели восстановления люди старались не смотреть, а потом всё равно смотрели: на шрамы, на неровность кожи, на то, как Лаванда поправляет воротник, как вздрагивает от резкого звука, как смеётся слишком громко, когда хочет, чтобы никто не понял, что ей страшно. — Да, — сказала Гермиона. Лаванда моргнула. Не заплакала. Только пальцы сильнее сжали плед. — Невилл знает? — Да. Она кивнула, будто это было главное. Потом спросила: — Кто прочёл? Гермиона почувствовала, как у неё свело горло. — Мы не знаем точно. Фрагмент почти сразу изолировали. Невилл уничтожил строку, прежде чем она раскрылась полностью. Лаванда закрыла глаза. — Он, конечно, попытался бы сразиться с пергаментом. — И выиграл, — сказала Пэнси. Лаванда открыла глаза и посмотрела на неё с неожиданной благодарностью, почти невесомой, но настоящей. — Хорошо. Симус резко выдохнул. — Лав… — Не надо, — сказала она. — Я просто— — Не надо смотреть так, будто я сейчас рассыплюсь и тебе нужно поймать красивый кусочек. Он побледнел. — Я не хотел. — Никто не хочет. Вы просто делаете. Гермиона почувствовала эту фразу под кожей. Пэнси тоже, судя по тому, как её лицо стало неподвижным. Лаванда откинулась в кресле и посмотрела в окно. — Спасибо, что сказала. — Ты имеешь право прочесть фрагмент, если захочешь, — сказала Гермиона. — Макгонагалл не будет отдавать его никому без твоего согласия. Лаванда усмехнулась. — Какая новая мода в этом замке. — Согласие? — Да. — Постараемся сделать её устойчивой. На этот раз Лаванда действительно улыбнулась. Слабо. Грустно. Но не мертво. Гермиона почувствовала, как напряжение в комнате чуть сместилось. Не ушло. Просто стало менее голодным. Люди перестали смотреть только на неё. Слишком много живых ран оказалось рядом, чтобы продолжать делать вид, будто фрагмент о Гермионе, Драко и Тео был главным событием мира. И всё же она знала: стоит ей выйти, шёпот вернётся. Пэнси тоже знала. — Грейнджер, — сказала она. — К тебе. Гермиона кивнула и пошла к лестнице. На третьей ступени лодыжка снова отозвалась болью. Она остановилась, вцепившись пальцами в перила. Пэнси не помогла сразу. Просто ждала, пока Гермиона сама решит, нужна ли помощь. — Можешь, — сказала Гермиона сквозь зубы. Пэнси подставила плечо без комментариев. Это было лучше всякой нежности.

***

Комната 3В пахла закрытым воздухом, древесиной, старым пергаментом и ею самой. Гермиона не сразу вошла. Она стояла на пороге и смотрела на кровать, стол, кресло, шкаф, тёмное платье, которое всё ещё висело на спинке стула после той ночи, когда ткань на коже превратилась в путы. На полу возле двери осталась почти незаметная царапина от старой попытки запереть комнату дополнительными чарами. На подоконнике стояла чашка с давно высохшим чаем. Всё было обыкновенным, но после фразы на стене обыкновенность стала подозрительной. Здесь она хотела. Здесь она плакала. Здесь она закрывала дверь от них обоих. Здесь тело помнило больше, чем комната имела право знать. Пэнси вошла следом, огляделась и поморщилась. — У тебя ужасно приличная комната. — Прости, что не украсила её черепами и мужскими ошибками. — Мужские ошибки у тебя всё равно в ассортименте, просто сейчас обе лежат в больничном крыле. Гермиона бросила на неё усталый взгляд. — Ты пришла меня добить? — Нет. Если бы я пришла тебя добить, я бы принесла зеркало и заставила тебя обсудить причёску после бессонной ночи. — Чудовищно. — Я умею. Пэнси села на край письменного стола, не спрашивая разрешения, но выбрала место так, чтобы не трогать её бумаги. Это было почти деликатно, если знать Пэнси Паркинсон. Гермиона закрыла дверь. Тишина комнаты тут же стала плотнее. Без коридорного шума, без чужих взглядов, без больничного запаха крови и зелий осталась только усталость. Она навалилась сразу, как мокрая мантия. Гермиона дошла до кровати, села и сняла ботинок с повреждённой ноги. Лечебная лента вокруг лодыжки тускло светилась. Кожа под ней была припухшей, красной, болезненно живой. Пэнси посмотрела на ногу. — Помфри знает, что ты на ней ходила? — Помфри знает, что я идиотка. — Это не медицинский диагноз. Это коллективное заключение. Гермиона провела ладонью по лицу. — Я устала. — Наконец-то что-то новое. — Пэнси. Та подняла руки. — Всё. Молчу. Почти. Гермиона легла на спину, не раздеваясь, и уставилась в потолок. На штукатурке была тонкая трещина, похожая на ветку. Она смотрела на неё и вдруг почувствовала, как тело начинает дрожать. Не сильно. Не красиво. Просто мелкая, унизительная дрожь после слишком долгого удержания формы. Пэнси увидела. И не сказала «всё хорошо». За это Гермиона была ей благодарна. Потому что всё не было хорошо. Мариэтта была задержана, но слова уже вышли. Фрагмент о Лаванде почти прозвучал. Невилл истекал кровью из неглубокого, но настоящего пореза, потому что пергамент стал оружием. Тео снова был ранен, хотя его никто не просил хватать лист. Драко лежал в больничном крыле и, вероятно, сейчас пытался придумать способ нарушить приказ Помфри, не вставая с койки. А она лежала на собственной кровати и чувствовала себя не спасённой, а выставленной на холод. — Я видела сон, — сказала Гермиона. Пэнси не пошевелилась. — Сейчас? — Нет. Когда провалилась на несколько минут в больничном крыле. До Макгонагалл. — О чём? Гермиона закрыла глаза. Сон был не сном, а телесной путаницей. Она не знала, где находится: в своей комнате, в больничном крыле, на мраморном полу Малфой-мэнора или в комнате без портретов. Сначала были руки Драко — горячие, нервные, слишком сильные от страха сделать не то. Потом голос Тео — низкий, спокойный, точный, такой, от которого тело переставало сопротивляться не потому, что проигрывало, а потому что хотело. Потом вдруг всё смешалось с Беллатрисой: белая вспышка Круциатуса, спина выгибается от боли, рот кричит без слов, нож режет кожу, кровь течёт по руке, и кто-то смеётся, пока другой кто-то смотрит и не может остановить. Во сне желание, боль и чужой взгляд оказались в одной комнате, и от этого Гермиона проснулась с ощущением, будто её снова использовали как поверхность для письма. — Они были там, — сказала она наконец. Пэнси не уточнила кто. — И это было не плохо. Вот что мерзко. — Желание редко спрашивает, удобный ли сейчас момент. — Я злюсь на себя. — За то, что хочешь их? Гермиона открыла глаза. — За то, что после всего всё ещё хочу. Пэнси смотрела на неё без насмешки. Это было непривычно. Почти тревожно. — Грейнджер, я скажу вещь, от которой тебе захочется меня ударить, но у тебя болит нога, так что рискну. — Великодушно. — Твоё тело не обязано становиться монастырём только потому, что кто-то сделал из твоего желания афишу. Гермиона отвернулась. Фраза попала слишком глубоко. — Ты говоришь так, будто всё просто. — Нет. Я говорю так, потому что всё грязно. Простые вещи в этой школе умерли раньше многих людей. Пэнси спрыгнула со стола и подошла к окну. За стеклом двор был серым, мокрым, некрасивым. Снег возле стен уже начал подтаивать, открывая тёмную землю, прошлогодние листья и камни. — Я не верю в чистое исцеление, — сказала Пэнси. — Не верю в то, что одна правильная речь, один арест, один честный разговор или один хороший секс делают человека новым. Это всё чушь для людей, которым нужно продать надежду красиво упакованной. Гермиона молчала. — Но я верю в другое, — продолжила Пэнси. — В момент, когда человек хотя бы перестаёт врать себе слишком удобно. Не всем. Себе. Это уже много. Иногда почти неприлично много. — И я себе вру? Пэнси повернулась. — Да. Гермиона усмехнулась без радости. — Спасибо за мягкость. — Пожалуйста. У меня её нет. — О чём я вру? — Что дистанция нужна тебе только для того, чтобы понять, чего ты хочешь. Гермиона села. — А для чего ещё? Пэнси посмотрела на неё прямо. — Чтобы проверить, не исчезнет ли желание, если убрать кровь, угрозу, спасение и общий конец света. Чтобы потом можно было сказать: значит, это была травма, адреналин, неправильная близость, поствоенный срыв, всё что угодно, только не настоящий выбор. Гермиона сжала край покрывала. — Это разумная проверка. — Да. Именно поэтому она такая опасная. Разумные вещи часто удобны для трусости. — Ты сейчас называешь меня трусихой? — Я называю тебя человеком, который устал быть смелым на публику. Гермиона хотела ответить резко. Не смогла. Потому что под словами Пэнси не было желания унизить. Только очень неприятная точность, другая, чем у Тео. Тео видел структуру её защиты. Пэнси видела социальную грязь, в которой эта защита пачкалась. Вместе они были бы невыносимы, если бы Гермиона не была слишком усталой, чтобы ненавидеть их эффективно. — Я не могу просто вернуться, — сказала она тише. — И не должна. — Они оба сделали мне больно. — Да. — И я им тоже. — Вероятно. — Это не ответ. — Это единственный приличный ответ. Остальные будут либо оправданием, либо обвинительным заключением. Я сегодня не в настроении играть адвоката. Гермиона опустила взгляд на свою ладонь. Под повязкой старый шрам иногда болел сильнее, чем новые раны. Слово, вырезанное Беллатрисой, давно было закрыто кожей, лечебными чарами, временем и упрямством, но оно всё равно оставалось там. В памяти. В реакции на нож. В отвращении к некоторым запахам. В том, как она иногда просыпалась от собственного дыхания, потому что во сне снова слышала: Круцио. И тело снова выгибалось от боли, которой уже не было, но которую оно не забыло. — Я ненавижу, что они оба связаны с тем, что со мной сделали, — сказала она. Пэнси не ответила сразу. — Драко — потому что был там, — продолжила Гермиона. — Тео — потому что знал, как использовать молчание. И я ненавижу, что это не отменяет того, что было между нами. С Драко я иногда чувствовала себя живой именно потому, что рядом с ним всё было неправильно. С Тео… с Тео было страшнее. Потому что там не получалось списать на злость. — А теперь ты боишься, что если выберешь их, все решат, будто Мариэтта была права. Гермиона подняла глаза. Пэнси смотрела на неё спокойно. — Да, — сказала Гермиона. — В том числе. — Тогда хорошая новость: они всё равно решат что-нибудь мерзкое. С ними ты будешь испорченной. Без них — лицемерной. С одним — слабой. С другим — расчётливой. С обоими — шлюхой в красивой упаковке. Ни с кем — холодной сукой, которая использовала чужие чувства ради своей войны. Толпа всегда найдёт жанр. Гермиона смотрела на неё несколько секунд. Потом вдруг рассмеялась. Смех вышел коротким, сорванным, почти болезненным, но настоящим. Пэнси даже не улыбнулась, что сделало ситуацию ещё смешнее и ещё хуже. — Ты ужасна. — Да. Но полезна. — Иногда. — Не обесценивай мой вклад. Гермиона выдохнула и снова легла, прикрыв глаза. В комнате стало тише. За дверью кто-то прошёл по коридору. Шаги замедлились возле её комнаты, потом поспешно удалились. Пэнси услышала тоже, но не стала открывать дверь и угрожать. Возможно, устала. Возможно, понимала, что нельзя убить весь замок. — Что с Лавандой? — спросила Гермиона. — Невилл пришёл к ней? — Да. Я видела через дверь гостиной. Он сел рядом и выглядел так, будто его сейчас стошнит от собственной беспомощности. — Она? — Держалась. Так же отвратительно хорошо, как все мы. — Ненавижу это выражение. — «Держаться»? — Да. Пэнси кивнула. — Оно обычно означает: человек разваливается прилично. Гермиона закрыла глаза. В этом была вся школа. Вся послевоенная Британия, если честно. Разваливайтесь прилично. Кайтесь прилично. Страдайте так, чтобы не портить вид. Любите так, чтобы это не мешало чужим представлениям о вашей роли. Умирайте, если нужно, но желательно с понятной моралью. — Я хочу спать, — сказала Гермиона. — Тогда спи. — А если приснится снова? Пэнси помолчала. — Тогда проснёшься. — Гениальная поддержка. — Я не сказала, что будет приятно. Гермиона повернула голову на бок. — Ты останешься? Пэнси на секунду застыла. Просьба была маленькой. Именно поэтому стала слишком большой. — Да, — сказала она после паузы. — Но если ты начнёшь во сне произносить их имена, я утром буду издеваться. — Справедливо. — И если это будет имя Драко, я буду издеваться особенно. — Пэнси. — Всё. Спи. Гермиона закрыла глаза. И впервые за много часов позволила телу провалиться вниз.

***

Сон всё равно пришёл грязным. Сначала был снег. Не чистый, а мокрый, серый, подтаявший. Она шла по нему босиком, хотя понимала, что должна быть в туфлях или школьных ботинках. Холод впивался в ступни, но боли не было. Только ощущение, что земля под снегом слишком мягкая, будто там не почва, а мокрые пергаменты. Она наклонилась и увидела под ногами строки. Грейнджер. Малфой. Нотт. Браун. Паркинсон. Имена уходили под снег, как трупы под простынями. Потом снег стал мрамором. Белым. Слишком белым. Таким белым, каким бывает не чистота, а богатство, привыкшее не замечать кровь. Гермиона упала на колени, хотя не помнила момента падения. Руки скользнули по гладкому полу, и под пальцами сразу оказалась кровь. Много крови. Тёплой, липкой, уже размазанной. Её собственной. Она снова услышала Беллатрисин голос: высокий, сладкий, почти весёлый. Круцио. Боль вошла в тело без ножа, без огня, без видимой раны — и от этого была хуже. Мышцы выгнуло так, что позвоночник будто пытался вырваться из кожи. Горло сорвалось на крик. Пальцы скребли мрамор, оставляя кровавые следы, хотя ногти ломались не во сне, а в памяти. Потом был нож. Проклятый нож Беллатрисы был холодным только в первый миг. Потом он стал горячим от крови. Лезвие вошло в кожу руки медленно, почти вдумчиво, будто писало письмо. Гермиона пыталась отдёрнуть руку, но чужие пальцы держали слишком крепко. Кровь текла быстро, больше, чем должно было быть от букв, собиралась у запястья, пачкала рукав, капала на мрамор. Беллатриса смеялась, и смех превращался в шёпот коридора у Восточного крыла. Так это правда? Мрамор стал стеной. На стене горела строка: общая постель вины, желания и страха. Она попыталась стереть её ладонью, но чернила стали кровью. Кровь стала руками. Одни руки были Драко — дрожащие, горячие, с отчаянной осторожностью, которая всегда приходила слишком поздно. Другие — Тео, спокойные, точные, удерживающие не тело, а её внимание. Она хотела оттолкнуть обоих и одновременно тянулась к ним, и от этого стыд стал почти физическим: как ткань на коже, как чужой взгляд под платьем, как пергамент, который режет пальцы. Она проснулась резко. Без крика. От этого было хуже. Потому что крик хотя бы вывел бы боль наружу. Комната была тёмной. За окном уже сгущался вечер, серо-синий, тяжёлый, с редкими снежинками, которые больше походили на мокрую пыль. Пэнси сидела в кресле у стола, закинув ноги на край кровати так, будто сторожила не человека, а территорию. В руках у неё была книга, но она не читала. — Проснулась? — спросила она. Гермиона села. Рубашка прилипла к спине от пота. Волосы выбились из узла и липли к вискам. Ладонь болела там, где во сне нож снова писал слово. Она посмотрела на руку, почти ожидая увидеть свежую кровь. Крови не было. Только старый шрам под повязкой. И это почему-то не успокаивало. — Вода на столе, — сказала Пэнси. Гермиона взяла стакан обеими руками, чтобы скрыть дрожь. Не скрыла. Пэнси, к её чести, сделала вид, что не заметила. — Сколько я спала? — Несколько часов. — Что произошло? — В Хогвартсе или вообще с цивилизацией? — Пэнси. — Ничего катастрофически нового. Министерство забрало Мариэтту и Уитби. Макгонагалл провела закрытое собрание преподавателей. Авроры изъяли три копии фрагмента. Две — у идиотов, которые даже не додумались спрятать их лучше учебника по истории магии. Одну — у портрета. Гермиона медленно поставила стакан. — У портрета? — Старый хрыч из коридора возле библиотеки решил, что исторические свидетельства нужно сохранять. — Его сняли? — С большим удовольствием. Флитвик выглядел почти счастливым, когда нёс его лицом к стене. Гермиона выдохнула. Это почти могло быть смешным. Почти. — Драко? — Жив. Бесится. Пытался встать дважды. Первый раз Помфри пригрозила усыпить. Второй раз действительно усыпила на двадцать минут. — Тео? — Тоже жив. Отвечал аврорам, пока не начал сереть, как фамильный склеп. Потом Помфри усыпила и его. В этой больничной диктатуре есть преимущества. Гермиона кивнула. Сердце, предательское, отозвалось облегчением на оба имени. Пэнси заметила. Конечно, заметила. — Не смотри так виновато. Они оба слишком упрямы, чтобы умереть без длинного монолога. — Я не виновато смотрю. — Грейнджер, пожалуйста. У тебя лицо человека, который пытается юридически обосновать собственное сердцебиение. Гермиона откинулась на подушку. — Я сказала им держать дистанцию. — Они держат. — Драко плохо. — Удивительно, но да. Он держит дистанцию так, будто это дуэль, где нельзя моргнуть первым. Но держит. — А Тео? Пэнси чуть прищурилась. — Тео держит так хорошо, что хочется ударить. Гермиона закрыла глаза. — Именно. — Знаешь, это почти забавно. Один бесит тем, что ждёт слишком громко, второй — тем, что ждёт слишком правильно. — Я ужасный человек? — Нет. Ты просто окружила себя мужчинами с разными стилями невыносимости. Гермиона снова почти улыбнулась. Потом улыбка исчезла. — Я не знаю, как мне завтра выйти в зал. — Ногами. — Пэнси. — С тростью, если Помфри поймает. — Они будут смотреть. — Да. — Шептаться. — Конечно. — Додумывать. — Уже. Гермиона сжала губы. — Ты ужасно помогаешь. Пэнси наклонила голову. — А ты хочешь, чтобы я соврала? Нет. Не хотела. И это тоже было частью взросления: иногда единственная пригодная помощь — человек, который не кладёт розовую ткань на гнойную рану. — Что мне делать? — спросила Гермиона тихо. Пэнси не ответила сразу. Потом сказала: — Не пытаться выиграть у слухов скоростью. Они быстрее. Не пытаться быть безупречной. Это кормит тех, кто ждёт твоей ошибки. Не пытаться стать грязнее назло. Это тоже игра по их правилам. — Тогда что? — Жить так, чтобы хотя бы ты понимала, где твоё «да», где твоё «нет», а где чужой шум. Гермиона смотрела на неё. — Это почти мудро. — Я запрещаю распространять эту информацию. — Конечно. Пэнси встала и подошла к шкафу. — Тебе надо переодеться. И поесть. И, возможно, перестать выглядеть так, будто ты готовишься к собственной казни. — А если я не хочу выходить? — Тогда не выходи. Гермиона удивлённо посмотрела на неё. Пэнси пожала плечом. — Да, представляешь. Иногда можно не выходить. Не каждый отказ — поражение. Иногда это просто дверь, которую ты закрыла сама. Эта мысль оказалась неожиданно мягкой. Опасно мягкой. Гермиона медленно поднялась, опираясь на спинку кровати. Лодыжка болела меньше, но всё равно напоминала о себе при каждом движении. Пэнси отвернулась к окну, давая ей переодеться без демонстративной деликатности. Гермиона сняла мятую рубашку, и холодный воздух коснулся спины. На коже не было ничего нового, но ей всё равно казалось, что чужая строка оставила след где-то между лопаток. Она надела тёмный свитер, плотные брюки, мягкие носки. Закрытая одежда не спасала от взгляда, но возвращала ощущение границы. Потом подошла к зеркалу. Отражение было не героическим. Бледная женщина с тенями под глазами, спутанными волосами, с тростью рядом, с усталостью в плечах и с выражением человека, который слишком много раз был превращён в символ и теперь пытается вспомнить, как быть просто телом в комнате. Пэнси подошла сзади и протянула ей расчёску. — Волосы. — Они пережили войну. Переживут и это. — Не уверена. Гермиона взяла расчёску. — Ты всегда такая заботливая? — Только в кризис. В мирное время я значительно хуже. Гермиона начала расчёсывать волосы, медленно распутывая узлы. Каждый рывок отдавался в кожу головы. Это было неприятно и почему-то успокаивало. Простое физическое действие. Не речь. Не расследование. Не выбор между мужчинами, виной и желанием. Просто волосы, расчёска, боль от узла, который всё-таки можно распутать, если не дёргать слишком быстро. — Я хочу поговорить с ними, — сказала она. Пэнси встретилась с её взглядом в зеркале. — С обоими? — Да. — Сегодня? — Ночью. — Грейнджер. — Без алкоголя. Без игр. Без свидетелей. Без того, чтобы кто-то лежал полумёртвый и пытался принимать решения на обезболивающем. — Они оба ещё пациенты. — Значит, в общей гостиной Восточного крыла. Недалеко. Если Драко сможет идти. Если Помфри разрешит. Пэнси посмотрела на неё так, будто очень сомневалась в существовании мира, где Помфри разрешает Малфою идти куда-либо. — И что ты хочешь им сказать? Гермиона опустила расчёску. — Пока не знаю. — Тогда зачем звать? — Потому что я не хочу, чтобы следующий разговор случился сам. На лестнице. В больничном крыле. После нового слуха. После того, как кто-то снова решит за нас. Я хочу сама выбрать комнату. Пэнси молчала. Потом сказала: — Вот это уже похоже на тебя. Упрямо, рискованно, потенциально катастрофично и с претензией на моральную структуру. — Спасибо. — Это не был комплимент. — Поздно. Я приняла. Пэнси вздохнула. — Я передам? Гермиона повернулась. — Нет. Я сама. — Ты уверена? — Нет. — Отлично. Значит, решение не совсем идиотское.

***

В больничное крыло она вернулась уже ближе к вечеру. Сумерки ложились на окна длинными синими полосами. В коридорах горели факелы, и их свет делал камень теплее, чем он был на самом деле. По пути Гермиона встретила нескольких студентов. Они замолкали. Отводили глаза. Или, наоборот, смотрели слишком прямо, как будто пытались доказать собственную невиновность взглядом. Один младший курсник, не из восстановительной программы, прижал к груди книги и покраснел до ушей, когда она прошла мимо. Ей вдруг стало его почти жаль. Его, возможно, просто отправили за учебником, а он попал в коридор, где взрослые люди разваливались после войны. У входа в больничное крыло стоял аврор. Он пропустил её без вопросов. Мадам Помфри увидела Гермиону первой. — Вы должны были отдыхать. — Я отдыхала. — У вас лицо человека, который спорил с призраками. — Только с Пэнси. — Почти то же самое. Из-за ширмы донёсся голос Драко: — Помфри, если это Грейнджер, передайте ей, что я прекрасно соблюдаю дистанцию и заслуживаю общественного признания. Помфри посмотрела на Гермиону. — Заберите его кто-нибудь, пока я не нарушила клятву целителя. Гермиона вошла за ширму. Драко сидел на койке, уже не лежал, что само по себе было победой и нарушением одновременно. На нём была чистая рубашка, слишком свободная из-за повязок, волосы чуть влажные, будто Помфри заставила его умыться или пригрозила сделать это сама. Синяк на скуле потемнел, губа заживала, но улыбка всё равно выглядела болезненной. Тео сидел дальше, у окна, с книгой в руках. Не читал. Разумеется. Он поднял глаза, когда Гермиона вошла, и тут же закрыл книгу, но не встал. Хорошо. Она заметила, что он не встал. И заметила, что заметила. — Я ненадолго, — сказала она. Драко перестал улыбаться. Тео положил книгу на колени. Мадам Помфри демонстративно ушла за шкаф с зельями, но было очевидно, что слышит всё. — Сегодня ночью, — сказала Гермиона, — в общей гостиной Восточного крыла. После отбоя. Если Помфри разрешит вам двигаться. Если нет — завтра. Драко сразу спросил: — Зачем? Тео не спросил. И это тоже было ожидаемо. Гермиона посмотрела сначала на Драко, потом на Тео. — Поговорить. Драко усмехнулся. — У нас был насыщенный сезон разговоров. — Не таких. — Каких? — Без крови на полу. Без списка. Без чужих стен. Без того, чтобы кто-то из вас пытался защитить меня от ответа, а кто-то — угадать его заранее. Тео тихо сказал: — Хорошо. Гермиона повернулась к нему. Он задержал её взгляд. — Я понял, — сказал он до того, как она успела произнести что-нибудь резкое. — Без подготовленных правильных ответов. Драко посмотрел между ними. — У вас теперь отдельный язык для того, как он раздражает тебя? — У нас давно отдельный язык для того, как вы оба меня раздражаете. — Утешительно. — Не пыталась. Драко кивнул, но под этой привычной перепалкой Гермиона увидела напряжение. Он боялся. Не так, как в Малфой-мэноре, не так, как перед толпой, не так, как когда заклинание ударило его в спину. Это был другой страх: что разговор без катастрофы окажется опаснее катастрофы, потому что там уже нельзя будет спрятаться за кровь, боль, срочность и необходимость выжить. Тео боялся тоже. Тише. Почти незаметно. У него страх всегда выглядел как неподвижность. — Без алкоголя, — сказала Гермиона. Драко поднял бровь. — Я ранен, Грейнджер, не распущен. Пэнси, появившаяся в дверях беззвучно, сказала: — Спорное утверждение. Драко скосил на неё взгляд. — Ты вообще когда-нибудь входишь как нормальный человек? — Нет. Гермиона продолжила: — Без игр. Без шуток, если они будут способом сбежать. Без попыток решить всё сразу. Без обещаний, которые красиво звучат и ничего не стоят. Драко молчал. Тео тоже. Мадам Помфри за шкафом перестала звенеть флаконами. — И без свидетелей, — сказала Гермиона. — Если только я сама не передумаю. — Ты можешь передумать, — сказал Тео. Гермиона посмотрела на него. — Да. Он кивнул. Драко выдохнул через нос. — Я приду. — Если Помфри разрешит. — Я приду, если мне придётся ползти. Мадам Помфри высунулась из-за шкафа. — Попробуйте, мистер Малфой. Я давно хотела проверить заклинание временной фиксации к матрасу. — Видишь? — сказал Драко Гермионе. — Насилие над пациентом. — Справедливость, — сказала Пэнси. — Предательство, — сказал Драко. — Управление ресурсами, — произнесла Гермиона, вспоминая Макгонагалл. Пэнси улыбнулась первой. Потом, неожиданно, Драко. Даже Тео опустил глаза так, будто в нём тоже что-то смягчилось, но он не позволил этому стать слишком видимым. И на несколько секунд больничное крыло перестало быть местом, где все только истекали кровью, каялись и ждали следующего удара. Потом тишина вернулась. Но уже не та. Гермиона сделала шаг назад. — После отбоя. В общей гостиной. Драко кивнул. Тео сказал: — Мы будем. Она задержалась на этом «мы». Не потому, что оно было обещанием. До обещаний ещё было далеко. Слишком далеко. Но слово прозвучало без борьбы, без ревности, без попытки забрать её в центр. Просто как факт: они оба придут. Не за ней. К разговору. Гермиона вышла из больничного крыла медленно. Пэнси догнала её в коридоре. — Это будет катастрофа. — Возможно. — Они оба невыносимы. — Знаю. — Ты тоже. — Знаю. Пэнси посмотрела на неё сбоку. — Но, может быть, впервые за долгое время катастрофа будет хотя бы выбранной. Гермиона остановилась у окна. За стеклом снег продолжал таять у стен Хогвартса, открывая грязную землю, камни и прошлогодние листья. Ничего красивого. Ничего чистого. Просто то, что было под белым всё это время. — Да, — сказала она. И впервые за весь день это слово не прозвучало как поражение.