Глава 37. Разговор без защиты

После отбоя Восточное крыло стало похоже не на убежище, а на место, где все договорились дышать тише, чтобы не услышать чужую правду. Обычно в это время за дверями ещё долго держалась жизнь: кто-то возвращался из душевых, кто-то ругался шёпотом из-за потерянного учебника, кто-то тихо смеялся в комнате у камина, пока смех не становился слишком громким и не привлекал чьё-нибудь раздражённое «заткнитесь уже». Но сегодня коридоры будто вымыли изнутри. Шаги звучали осторожнее. Двери закрывались мягче. Даже портрет возле лестницы, который раньше каждый вечер требовал у проходящих «хоть каплю приличия в осанке», теперь притворялся спящим так усердно, что Гермиона почти поверила бы, если бы не видела, как он приоткрыл один глаз, когда она прошла мимо. Общая гостиная была пуста. И это было правильно. Гермиона пришла первой, хотя сама сказала им явиться после отбоя. Не потому, что хотела ждать. Ждать она не хотела. Ждать означало признавать, что их приход имеет значение. Но она должна была выбрать место, увидеть его до них, занять пространство до того, как оно станет общим. Она обошла комнату медленно, опираясь на трость. Лодыжка уже не простреливала при каждом шаге, но боль оставалась, глухая и упрямая, как напоминание: тело не обязано успевать за решениями. У камина стояли два кресла, между ними низкий столик с потёртой поверхностью, на котором днём кто-то оставил чернильное пятно. Дальше стоял длинный диван, слишком широкий для одного человека и слишком опасный для троих, если они забудут, зачем пришли. Гермиона посмотрела на него и отвернулась. Без постели. Без алкоголя. Без игр. Без попытки превратить разговор в ещё один способ не говорить. Она подняла палочку и одним движением убрала со столика забытые чашки, колоду карт, чьё-то перо, огрызок пергамента и маленькую пустую флягу, которую, судя по запаху, здесь оставил не самый ответственный участник восстановительной программы. Фляга исчезла в мусорной корзине с сухим стуком. Гермиона задержала на ней взгляд дольше, чем требовалось. Огневиски слишком часто делал их смелыми там, где нужно было быть честными. В камине горел слабый огонь. Не праздничный, не уютный, а практический — чтобы не замёрзнуть. За окнами чернел двор, и снег у стен больше не был снегом в привычном смысле. Он расползался серыми островами, обнажая грязь, камни и прошлогоднюю траву. Весна ещё не пришла, но зима уже утратила право казаться чистой. Гермиона села не на диван, а в кресло. Потом передумала. Встала. Снова прошла по комнате. Наконец остановилась у камина, положив ладонь на спинку кресла, и поняла, что ведёт себя как обвинитель перед заседанием суда. Это было соблазнительно. Судить легче, чем говорить о желании. Она закрыла глаза и заставила себя вдохнуть глубже. Внутри всё ещё оставался сон: мрамор, кровь, Беллатрисин смех, Круциатус, нож, который резал кожу не торопясь, будто каждая буква должна была войти в мясо достаточно глубоко, чтобы стать частью личности. Она помнила, как кровь была сначала горячей, потом липкой, как стекала к локтю и капала на белый пол Малфой-мэнора. Помнила, как тело выгибалось от Круциатуса, как боль не имела формы, потому что была везде сразу: в зубах, в костях, в животе, в глазах, в горле. Помнила Драко у края комнаты — бледного, застывшего, неспособного остановить то, что происходило, и от этого иногда ненавидела его сильнее, чем за всё, что он делал до войны. А Тео там не было. Но его молчание всё равно умело стоять рядом с этой комнатой. Это было несправедливо. И всё-таки правда. Гермиона открыла глаза. Дверь тихо открылась. Первым вошёл Тео. Без мантии. В тёмном свитере, застёгнутом слишком аккуратно, с перевязанной ладонью, которую он не прятал, но и не выставлял напоказ. Он остановился на пороге, словно проверяя не комнату, а её согласие на его присутствие. — Ты рано, — сказала Гермиона. — Я ждал за углом. Она сжала пальцы на спинке кресла. — Это должно звучать лучше, чем «я пришёл раньше»? — Нет. Просто честнее. Гермиона посмотрела на него внимательнее. Он выглядел хуже, чем пытался показать. Лицо спокойное, но под глазами тени; движения выверенные, будто он заранее рассчитывал, сколько боли вызовет каждый шаг; губы сжаты чуть сильнее обычного. Тео всегда умел делать страдание бесшумным, и сегодня Гермиона почти разозлилась на него за эту привычку. Не потому, что она была красивой. Потому что была знакомой. Он снова пытался не занимать места даже собственной болью. — Садись, — сказала она. — Где? Вопрос был простой. Слишком простой для комнаты, где каждое место что-то значило. Гермиона посмотрела на два кресла, на диван, на камин. — Пока где хочешь. Тео чуть кивнул и сел в кресло слева от огня. Не на диван. Не рядом с ней. Не напротив как на допросе. Сбоку. Оставляя пространство. Опять правильно. Опять бесит. — Если ты будешь всю ночь вести себя безупречно, — сказала Гермиона, — я действительно чем-нибудь в тебя брошу. Тео поднял глаза. — Я постараюсь ошибиться достаточно рано. Она отвернулась к огню, чтобы скрыть почти улыбку. Дверь открылась второй раз значительно менее тихо. Драко вошёл так, будто появление в комнате уже было спором с мадам Помфри, медициной, здравым смыслом и собственными рёбрами. Он держался прямо, но слишком прямо, и Гермиона сразу заметила, как плечо у него чуть дёрнулось при вдохе. На нём была чёрная рубашка, застёгнутая почти до горла, и тёмные брюки; волосы, ещё светлые в огненном свете, падали на лоб небрежнее обычного. Синяк на скуле стал фиолетово-жёлтым, разбитая губа зажила не до конца, и это делало его лицо грубее, реальнее, старше. Он посмотрел на Тео, потом на Гермиону. — Я не полз. — Я заметила. — Помфри разрешила мне идти, потому что я был убедителен. Тео спокойно произнёс: — Она разрешила, потому что Пэнси сказала, что иначе ты попытаешься сбежать через окно. Драко бросил на него взгляд. — Тебя просили не разрушать мой образ самостоятельного мужчины. — Поздно, — сказала Гермиона. — Он разрушился на слове «Помфри». Драко посмотрел на неё, и в этом взгляде на секунду вспыхнуло что-то почти тёплое. Потом он тоже заметил диван, кресла, расстояние, отсутствие алкоголя, отсутствие карт, отсутствие привычных способов сбежать в язвительность, и тепло ушло, оставив напряжение. — Куда мне сесть? Гермиона почти рассмеялась. Оба спросили одно и то же. Оба понимали, что это не про мебель. — Не рядом со мной, — сказала она. — Пока. Драко принял это хуже, чем Тео, но принял. Он сел во второе кресло, справа от камина, напротив Тео не совсем прямо, но достаточно, чтобы видеть его лицо. Гермиона осталась стоять между ними, у огня. В комнате стало ясно, почему она выбрала именно это место. Тут нельзя было спрятаться за темноту. Нельзя было лечь. Нельзя было сделать вид, что случайное прикосновение произошло само. Нельзя было уйти в шум вечеринки, в запах огневиски, в давление чужих глаз, в угрозу пергамента или кровь на полу. Только огонь, три человека и слишком много слов, которые ждали, пока кто-нибудь перестанет быть трусом. Гермиона села на край дивана. Не в глубину. Не удобно. Так, чтобы в любой момент можно было встать. — Я не знаю, что будет дальше, — сказала она. Драко открыл рот. — Если ты сейчас скажешь что-то вроде «никто не знает», я уйду, — предупредила она. Он закрыл рот. Тео опустил взгляд, и в уголке его губ мелькнуло что-то почти незаметное. Гермиона продолжила: — Я не пришла мириться. Не пришла выбирать одного из вас. Не пришла разрешать вам спорить, кому я нужна больше или кто навредил мне менее отвратительно. И не пришла делать вид, что если Мариэтту увезли, то всё, что было до этого, перестало иметь значение. — Мы знаем, — сказал Тео. — Нет, — ответила она. — Не знаете. Вы понимаете это умом, потому что оба не идиоты, как бы Драко ни старался подорвать статистику. Но знать — значит вести себя иначе не одну минуту после угрозы, а когда страх спадёт. Когда не будет списка. Когда никто не будет нападать в коридоре. Когда мне не нужно будет спасаться, а вам — спасать. Драко смотрел в огонь. — Справедливо. — Мне не нужно, чтобы ты соглашался быстро. — Я не быстро. Я просто не вижу, где ты неправа. — Ты обычно находишь. — Обычно у меня меньше сломанных рёбер и больше желания быть мудаком. — Не преуменьшай свои способности. Он хмыкнул, но без прежней защиты. Тео сказал: — Ты хочешь условий. — Нет. Я хочу правды до условий. Потому что условия без правды превращаются в контракт между людьми, которые уже знают, как его нарушить красиво. Тео кивнул. Драко наконец оторвал взгляд от огня. — Тогда спрашивай. Гермиона посмотрела на него. — Не всё будет вопросами. — Тогда говори. Она почувствовала, как что-то внутри поднялось к горлу. Не слёзы. Хуже. То, что много недель было разложено по отдельным папкам: вина, желание, страх, злость, голод, стыд, ненависть к чужим взглядам, память о руках, о крови, о пергаменте, о том, как Драко смотрел на неё после своей речи, как Тео молчал, когда должен был говорить, как оба оказались рядом слишком поздно и всё равно рядом. — Я не хочу быть центром вашей войны, — сказала Гермиона. Драко дёрнул челюстью. Тео не шевельнулся. — Вы оба делали это, — продолжила она. — По-разному, но делали. Драко, ты превращал меня в доказательство того, что ты ещё можешь хотеть не разрушая, а когда пугался, всё равно разрушал. Тео, ты превращал меня в место, где можно быть честным почти до конца, но не дальше, потому что дальше начинался риск потерять контроль. И оба вы иногда смотрели на меня так, будто если я выберу правильно, то и с вами что-то станет правильным. Драко побледнел сильнее. — Я не— — Не перебивай. Он сжал губы. Гермиона перевела дыхание. — Я не ваше искупление. Не ваш способ доказать, что вы не чудовища. Не приз в споре между тем, кто громче ломается, и тем, кто красивее молчит. И не поле боя, на котором вы наконец решите, кто из вас был нужнее, виноватее, трусливее или сильнее. Тео поднял глаза. — Да. Гермиона резко посмотрела на него. — Не делай из этого красивое принятие. Он помолчал. — Я не пытаюсь. — Тогда скажи нормально. Тео медленно положил перевязанную ладонь на подлокотник кресла. Пальцы напряглись, и белая ткань у основания большого пальца чуть смялась. — Я использовал тебя как доказательство, что ещё способен быть не таким, как мой отец, — сказал он. — Не всегда. Не намеренно с самого начала. Но использовал. С тобой я мог быть точным вместо жестокого, молчаливым вместо трусливого, внимательным вместо контролирующего. Это выглядело лучше, чем было на самом деле, потому что часть моего молчания всё равно оставалась молчанием. Гермиона не отвела взгляда. — И когда ты был со мной? Вопрос повис в комнате иначе. Драко резко посмотрел на Тео. Тео не спрятался. — Да, — сказал он. Гермиона почувствовала, как боль вошла под рёбра. Не новая. Уже знакомая. Просто теперь названная. — Даже тогда? — Особенно тогда. Драко тихо выругался. — Нотт. — Нет, — сказала Гермиона, не глядя на Драко. — Пусть договорит. Тео смотрел только на неё. — Я хотел тебя. Это правда. Я не был с тобой ради информации, не ради игры и не ради того, чтобы выиграть у Драко. Но я знал, что говорю тебе не всё. И я позволил себе быть с тобой, потому что хотел хотя бы на несколько часов стать человеком, который не молчит. Хотя в действительности всё ещё молчал. Гермиона ощутила тошноту. Не от отвращения. От точности. Память поднялась сразу: его комната, тишина без портретов, его пальцы у её запястья, не сжимающие, а спрашивающие; его голос, когда он говорил, что она может остановиться; её собственный ответ не словами, а движением навстречу. С Тео тогда не было грубо. Не было хаоса. Именно поэтому потом предательство стало таким глубоким. Он был слишком внимателен к её телу и недостаточно честен с её доверием. — Это было жестоко, — сказала она. — Да. — Не потому, что ты хотел. — Я знаю. — А потому, что ты хотел и всё равно не сказал. — Да. Драко сидел неподвижно, но Гермиона видела, как в нём нарастает злость. Не на неё. На Тео. На себя. На то, что правда звучит и он не может ударить её, чтобы она стала проще. — Теперь ты, — сказала Гермиона. Драко усмехнулся без радости. — У меня список длиннее. — Я не прошу красивого отчёта. — Хорошо, потому что красивым он не будет. Он наклонился вперёд, потом поморщился и сел обратно, будто даже тело напомнило ему: драматические жесты теперь платные. — Я использовал тебя как доказательство, что я не тот мальчик из мэнора, — сказал он. — И как наказание себе тоже. Потому что хотеть тебя после того, что произошло у меня дома, было настолько неправильно, что казалось почти справедливым. Если мне больно от желания, значит, я хотя бы не получаю его бесплатно. Если ты меня ненавидишь и всё равно хочешь, значит, я не один такой сломанный. Если я могу заставить тебя потерять контроль, значит, я не единственный, кто не владеет собой. Гермиона смотрела на него, не двигаясь. Каждое слово было грязным. Не потому, что пошлым. Потому что честным. — И когда ты пытался меня спасать? — спросила она. Драко закрыл глаза. — Тогда тоже. Хуже всего — тогда тоже. Я говорил себе, что не могу снова стоять в стороне. Что не могу опять быть мальчиком у стены, пока Беллатриса режет тебе руку проклятым ножом и твоя кровь течёт по полу моего дома. Я видел это каждый раз, когда кто-то трогал твою боль. Мрамор. Кровь. Круциатус. Твой крик. Её нож. Моё грёбаное молчание. И я хотел сделать хоть что-нибудь, чтобы не быть им снова. Он открыл глаза. — Но я всё равно делал это не только ради тебя. Ради себя тоже. Ради того, чтобы перестать видеть себя там. И поэтому решал за тебя. Потому что мне было невыносимо ждать твоего разрешения, когда внутри уже орала та комната. В комнате стало очень тихо. Гермиона чувствовала, как старый шрам под повязкой начал ныть. Не магически. Просто тело услышало слова, которые давно знало без них. Драко был связан с Малфой-мэнором не только в её памяти, но и в своей. И это не оправдывало его. Ничего не оправдывало. Но объяснение имело вес, потому что не пыталось стать оправданием. — Я ненавидела тебя за то, что ты был там, — сказала она. Драко кивнул. — Я знаю. — Иногда ненавижу до сих пор. — Я тоже. Она вскинула взгляд. — Себя, — добавил он. — Не тебя. — Это не утешает. — Я не умею утешать. — Да, я заметила. Драко почти улыбнулся, но улыбка сорвалась. — Я хотел тебя не потому, что ты могла меня простить, — сказал он тише. — Я хотел тебя, потому что рядом с тобой всё было невозможно спрятать. И я ненавидел это. И хотел ещё. И каждый раз, когда Тео смотрел на тебя так, будто понимал без крови и крика, мне хотелось разбить ему лицо. Тео спокойно произнёс: — Один раз ты почти попытался. — Почти? — У тебя была плохая техника. — Пошёл ты. — Вот. Теперь честнее. Гермиона посмотрела между ними. Вот оно. Не полное признание. Ещё нет. Но трещина открылась. Она увидела не просто ревность к ней. Что-то старое, захороненное под войной, слизеринским воспитанием, страхом, мужской гордостью, семейными ожиданиями и годами молчания. Между Драко и Тео действительно было пространство, в которое её имя вошло не как причина, а как свет, случайно высветивший то, что лежало там давно. — Теперь об этом, — сказала она. Драко напрягся. Тео медленно выдохнул. — Нет, — сказал Драко. Гермиона подняла бровь. — Нет? — Не так. — А как? Он посмотрел на Тео, и в этом взгляде было столько старой злости, что огонь будто стал холоднее. — Не как пункт твоего списка, Грейнджер. Тео впервые за вечер улыбнулся почти болезненно. — Вот тут он прав. Гермиона откинулась назад. — Хорошо. Тогда не как пункт. Как то, что вы оба слишком долго используете как фон для разговора обо мне. Драко провёл рукой по лицу. — Между нами не было ничего, что можно назвать нормально. — В этой комнате это требование давно снято. — Было… — он запнулся, и это, пожалуй, было самым честным звуком вечера. — До войны было что-то. Не отношения. Не дружба в приличном смысле. Не просто мальчишеская тупость. Мы были рядом, потому что наши семьи пересекались, потому что Слизерин теснее, чем кажется со стороны, потому что иногда проще было молчать с человеком, который понимает, о чём не спрашивать. Тео смотрел на огонь. — И потому что мы оба знали, что от нас ждут, какими мы должны стать. — Пожирателями? — спросила Гермиона. Драко дёрнул плечом и поморщился. — Наследниками. Это слово звучало приличнее. — Оно часто так делает, — сказал Тео. Драко продолжил: — Он всегда был слишком спокойным. Меня это бесило. Я мог кричать, ломать, язвить, делать вид, что всё под контролем, а он сидел рядом и видел, что это не контроль, а истерика в дорогой упаковке. Однажды я его ударил. Гермиона посмотрела на Тео. — За что? — За правду, — ответил Тео. — За то, что он сказал, что я боюсь отца сильнее, чем ненавижу Поттера, — уточнил Драко. — Это было настолько точно, что я разбил ему губу. — Ты потом принёс мне лёд, — сказал Тео. — Я бросил его в тебя. — Это в твоём исполнении почти забота. Драко резко усмехнулся, но голос дрогнул. Гермиона почувствовала, как картина начинает складываться не романтично, а грязно и живо: два мальчика в мантиях, слишком рано обученные презрению, страху и фамильной гордости; один громкий, злой, красивый, воспитанный быть оружием и витриной; второй тихий, наблюдающий, уже тогда слишком хорошо понимающий, что выживание часто требует исчезновения. И между ними — не нежность в чистом виде, а близость, которая не имела разрешённого языка. — А потом? — спросила она. Драко молчал. Тео ответил вместо него: — Потом был поцелуй. Драко резко поднял голову. — Нотт. — Мы договорились говорить. — Мы не договаривались, что ты будешь вскрывать меня как учебный труп. — Ты предпочёл бы сделать это сам? Драко отвернулся. Тишина стала такой плотной, что Гермиона услышала, как за окном скользнул снег с карниза и упал вниз тяжёлым мокрым комком. — Где? — спросила она. Драко рассмеялся тихо, зло. — Вот это правда важно? — Да. Он посмотрел на неё. Она выдержала. — В Малфой-мэноре, — сказал он наконец. — До того, как там стало… тем, чем стало. В одной из боковых библиотек. Нам было шестнадцать. Может, почти семнадцать. Я уже знал, что всё идёт к дерьму, но ещё делал вид, что это просто взросление. Тео сказал что-то невыносимо умное. Я сказал что-то невыносимо мерзкое. Потом схватил его за воротник. Он не отступил. — Ты поцеловал его? — спросила Гермиона. Драко посмотрел на Тео. — Да. У Гермионы странно сжалось внизу живота. Не ревность. Не совсем. Скорее понимание, что линия между ними существовала до неё, и от этого их треугольник вдруг перестал быть фигурой, где она стоит на вершине, а они тянутся к ней с разных сторон. Это было сложнее. Опаснее. Честнее. Между ними был собственный коридор, тёмный, заброшенный, но не пустой. — И что потом? — спросила она. Тео ответил: — Потом он сказал, что этого не было. Драко закрыл глаза. — Потому что я был трусом. — Потому что ты был напуган, — сказал Тео. — Это иногда одно и то же. — Не всегда. — Со мной было. Тео повернулся к нему. — Нет. Трусость началась позже. Когда ты стал использовать отрицание как способ унизить не только себя, но и меня. Драко побледнел. Гермиона поняла, что попали в точку, которая до сих пор кровит. — Я не знал, что делать, — сказал Драко глухо. — Ты знал, как сделать больно. — Это я всегда знал. — Да. Драко сжал подлокотник так сильно, что костяшки пальцев побелели. — Я хотел забыть, — сказал он. — Всё. Тебя. Себя. То, как это было. То, что я не почувствовал отвращения. То, что мне стало легче на несколько секунд, потому что впервые кто-то увидел мой страх и не использовал его сразу. Я не мог это вынести. Мне проще было назвать это ошибкой, мерзостью, чем признать, что мне было нужно. Тео смотрел на него уже без холодности. — Я тоже хотел забыть. Драко резко посмотрел на него. — Ты всегда выглядел так, будто тебе всё равно. — Это было единственное, чему я научился достаточно хорошо. Гермиона сидела очень тихо. Не вмешивалась. Потому что впервые они говорили не через неё. Она была в комнате, но не центром. Это оказалось не обидно. Наоборот — почти облегчением. Как будто какая-то часть давления снялась с её груди. Если между ними что-то есть, оно действительно не может держаться только на ней. И сейчас это что-то, старое, испорченное, злое, почти нежное под слоем грязи, наконец получало воздух. — Когда появилась Гермиона, — сказал Тео, и её имя в его голосе прозвучало осторожно, — стало невозможно продолжать делать вид, что это только прошлое. Драко усмехнулся. — Потому что ты захотел её? — Потому что ты захотел её и смотрел на меня так, будто я украл у тебя не только её. Драко не ответил. Гермиона тихо спросила: — А ты? Тео перевёл взгляд на неё. — Я хотел тебя. И его. По-разному. В разное время. Иногда одновременно. И ненавидел это, потому что с тобой желание требовало честности, а с ним — памяти. Драко тихо сказал: — Ублюдок. — Да. — Нельзя просто сказать такое спокойно. — Я не спокоен. Драко посмотрел на него дольше. Гермиона тоже. И впервые за долгое время увидела на лице Тео не маску, не ровность, не выверенную готовность принять удар, а напряжение почти физическое. Он действительно не был спокоен. Просто его страх не рвался наружу, как у Драко. Он уходил внутрь, делая его тише, бледнее, опаснее для самого себя. — Хорошо, — сказала Гермиона. Оба посмотрели на неё. — Теперь условия. Драко коротко выдохнул. — Я почти скучал по твоей любви к структуре. — Не обольщайся, Малфой. Это не любовь. — А что? Она посмотрела ему прямо в глаза. — Выживание. Он замолчал. Гермиона сложила руки на коленях, чтобы не сжимать их в кулаки. — Первое. Никаких решений за моей спиной. Ни семейных связей. Ни тайных сделок. Ни «я знал, что ты не позволишь, поэтому сделал сам». Если это касается меня, моего имени, моего тела, моей безопасности или моей репутации, я узнаю до того, как вы действуете. Драко кивнул первым. — Да. Тео сказал: — Да. — Не быстро, — сказала Гермиона. Драко почти раздражённо поднял взгляд. — Что ты хочешь, чтобы я сделал? Поторговался для убедительности? — Я хочу, чтобы ты понял цену. Он помолчал. Потом сказал: — Цена в том, что если я снова увижу угрозу и решу действовать без тебя, потому что мне страшно ждать, я повторю худшее не из своего прошлого, а из настоящего. Я снова сделаю тебя вещью, которую надо вынести из огня, вместо человека, который имеет право сказать, куда идти. Гермиона почувствовала, как в груди стало тесно. — Да. Тео сказал сам, без подсказки: — А я, если снова решу молчать, потому что правда может ранить, сделаю ложь системой. Не защитой. Не осторожностью. Системой. И это будет мой выбор, а не наследство отца. Гермиона кивнула. — Второе. Никакого спасения без согласия, если я в сознании и могу говорить. Вы можете предложить помощь. Можете стоять рядом. Можете злиться. Но не хватать, не уводить, не закрывать собой, если я сказала нет. Драко отвёл взгляд. Тео посмотрел на его руку, потом снова на Гермиону. — Если ты не можешь говорить? — спросил Драко. — Тогда действуйте. — Если ты говоришь «нет», но явно не понимаешь, что происходит? При приступе? После заклинания? После крови? Гермиона сжала пальцы. Вопрос был правильный. И ненавистный. Она вспомнила закрытую комнату, плохой воздух, зачарованный голос, слово «легла», слово «молчала», как ладонь скользила по двери, оставляя кровь, потому что она рассекла кожу о щепу, пытаясь выбраться. Тогда она могла говорить. Но не всегда могла понять, где прошлое, а где настоящее. В Малфой-мэноре она кричала не слова, а боль. Беллатриса пытала её Круциатусом так долго, что тело перестало быть телом и стало одним сплошным нервом. Потом нож резал руку, кровь текла слишком быстро, и она бы сказала что угодно, лишь бы это прекратилось. Согласие в таких состояниях было не простой фразой. — Тогда спрашиваете меня о настоящем, — сказала она. — Не «можно помочь?», если я не в себе. Конкретно. Где я. Какой сейчас год. Кто передо мной. Если я не отвечаю или отвечаю не здесь — вытаскиваете. Но потом, когда я вернусь, не превращаете это в право решать за меня всегда. Драко кивнул. Тео тоже. — Третье, — продолжила Гермиона. — Никакого секса вместо правды. Слово прозвучало открыто. И от этого в комнате что-то изменилось. Не стало пошлым. Стало жарче. Драко задержал взгляд на её губах и тут же заставил себя смотреть в глаза. Гермиона заметила и это. Тео опустил пальцы на подлокотник, и большой палец медленно провёл по краю ткани, будто это было единственное движение, которое он себе позволил. — Уточни, — сказал Драко хриплее. — Если вы злитесь — говорите. Если ревнуете — говорите. Если боитесь — говорите. Если хотите меня — тоже говорите, но не используйте желание, чтобы закрыть разговор. Я уже знаю, как это работает. С тобой, Драко, когда злость становится руками, а потом вдруг кажется, что если тело ответило, значит, всё не так страшно. С тобой, Тео, когда внимание становится таким точным, что я забываю спросить, что ты всё ещё скрываешь. Тео прикрыл глаза. Драко прошептал: — Чёрт. — Да, — сказала Гермиона. — Именно. Она почувствовала, что щеки горят, но не отвела взгляда. Ей больше не хотелось говорить о желании так, будто оно существует только в чужих фрагментах списка. Это было её слово тоже. Её тело. Её память. Её «да», её «нет» и её право на паузу между ними. — Четвёртое. Право остановиться. В разговоре. В прикосновении. В близости. В отношениях, если мы вообще имеем право использовать это слово. Любой из нас может сказать «стоп», и это не будет наказанием. Не будет игрой. Не будет способом заставить другого ползти следом. Драко горько усмехнулся. — Это было адресовано мне? — В основном. — Справедливо. — Но не только. Тео тоже умеет уходить так, что человек начинает сомневаться, был ли он вообще в комнате. Тео посмотрел на неё. — Я постараюсь не исчезать молча. — Не постараешься. Скажешь. Пауза. — Я не буду исчезать молча, — сказал он. Гермиона кивнула. — Пятое. Если между вами есть что-то, вы перестаёте использовать меня как переводчика. Драко резко вдохнул. Тео застыл. Вот оно. Самое трудное. Гермиона не смягчила голос. — Я не хочу быть местом, где вы можете почти коснуться друг друга, потому что так безопаснее. Не хочу быть оправданием для ревности, которая началась до меня. Не хочу, чтобы Драко смотрел на Тео через моё плечо, а Тео отвечал ему через мои решения. Если вы хотите друг друга, скажите это не мне. Драко встал. Слишком быстро. Лицо у него перекосило от боли, но он всё равно сделал два шага к окну, отвернулся, положив ладонь на каменную раму. Гермиона не пошла за ним. Тео тоже. Это было важно. Драко должен был остаться со своим движением, а не получить немедленную погоню. — Блядь, — сказал он тихо. — Да, — сказала Гермиона. — Это примерно уровень разговора. Он рассмеялся коротко, почти зло, и тут же поморщился. — Ты хочешь, чтобы я повернулся к нему и сказал: Тео, дорогой, кажется, я годами подавлял влечение, потому что мой отец вырастил меня эмоционально покалеченным аристократическим идиотом? — Формулировка твоя. Смысл близко. Тео тихо произнёс: — Я бы убрал «кажется». Драко обернулся. — Я тебя ненавижу. — Я знаю. — Нет, не знаешь. — Знаю. — Не смей делать так, будто ты всё уже принял. Тео медленно поднялся. Гермиона сразу заметила, как тяжело ему далось это движение. Драко тоже заметил. Его злость на секунду споткнулась о чужую боль, но он не подошёл. Тео стоял у кресла, не приближаясь. — Я ничего не принял, — сказал он. — Я просто устал делать вид, что если говорить тише, правда становится меньше. Драко смотрел на него. Огонь трещал в камине. Гермиона сидела на краю дивана и чувствовала, как собственное дыхание стало слишком заметным. Это не был её момент, но она была в нём. Её присутствие не исчезало; оно позволяло им не сбежать. И всё же она впервые не тянула нитку на себя. — Скажи, — сказал Тео. Драко усмехнулся. — Ты всегда был наглым для человека, который прятался лучше всех. — А ты всегда был трусливым для человека, который кричал громче всех. Драко сделал шаг к нему. — Осторожнее. — Нет. Слово ударило сильнее, чем крик. Тео больше не отступал в свою ровность. — Нет, Драко. Я слишком долго был осторожным. С отцом. С тобой. С Гермионой. Со списком. С правдой. Осторожность стала другим названием страха, а страх — приличной формой предательства. Поэтому нет. Драко остановился в нескольких шагах от него. Они стояли почти так же, как тогда, о чём рассказывали: не у стены, не в библиотеке Малфой-мэнора, но на том же расстоянии между ударом и поцелуем. Гермиона чувствовала это расстояние кожей. — Я хотел тебя, — сказал Драко наконец. Голос был грубый. Почти злой. Как будто слова сопротивлялись, цеплялись за горло, оставляли кровь изнутри. Тео не двинулся. — Когда? — Тогда. До войны. После. Когда ты смотрел на неё. Когда ты молчал так, будто я тебе больше ничего не стою. Когда ты стоял рядом с ней в комнате, и я понимал, что ты знаешь, как касаться не ломая. Я хотел ударить тебя. И хотел… — он запнулся, сжал челюсть. — Хотел, чтобы ты перестал быть таким спокойным из-за меня. Тео закрыл глаза на секунду. Когда открыл, в них не было победы. Только боль. — Я хотел тебя, — сказал он. — Тогда, в библиотеке. После, когда ты сделал вид, что это ничего не было. Во время войны, когда ненавидел тебя за трусость и всё равно искал глазами, жив ли ты. После войны, когда ты стал таким острым, что к тебе невозможно было подойти и не порезаться. И когда ты хотел Гермиону, я ревновал не только её к тебе. Я ревновал тебя к ней, потому что рядом с ней ты позволял себе гореть, а со мной только пепел оставлял. Драко резко выдохнул. — Чёртов поэт. — Я старался быть прозаичным. — Плохо старался. Тео чуть улыбнулся. Драко посмотрел на эту улыбку так, будто она была ударом. Гермиона почувствовала, как внутри неё что-то дрогнуло: не от исключённости, а от присутствия. Желание было здесь, но впервые оно не бежало впереди правды. Оно стояло рядом, дышало неровно, ждало разрешения не от крови, не от страха, не от угрозы, а от слов. Драко медленно поднял руку. Остановился на полпути. — Можно? — спросил он. У Гермионы перехватило дыхание. Потому что он спросил не её. Тео посмотрел на его руку. Потом на лицо. — Да. Драко коснулся его не губами. Не сразу. Сначала пальцами — края перевязки на ладони. Очень осторожно, почти неловко, будто не знал, как обращаться с человеком, которого когда-то проще было схватить за воротник, чем спросить. Тео не отдёрнул руку. Драко провёл большим пальцем по бинту, не надавливая, и его лицо стало таким открытым, что Гермионе захотелось отвернуться, чтобы не нарушать. Но она не отвернулась. Потому что тоже была частью этой правды. — Ты снова ранен из-за неё, — сказал Драко тихо. — Из-за пергамента. — Из-за неё тоже. — Из-за своего выбора. Драко поднял глаза. — Не отнимай у меня драму. — Я пытаюсь отнять у тебя привычку делать чужую кровь своей сценой. Драко усмехнулся, но в глазах стояло что-то влажное и злое. — Заслужил. — Да. Они стояли слишком близко. Гермиона почувствовала, как сердце стучит быстрее. Не панически. Не как в закрытой комнате. Не как при Круциатусе в памяти, когда тело готовилось к боли, не зная, откуда она придёт. И всё же на секунду воздух стал слишком плотным, и она почти вернулась туда, где чужие руки означали опасность. Она сказала: — Стоп. Оба сразу отступили. Слишком быстро. Драко убрал руку. Тео повернулся к ней. — Что? — спросил Драко. — Больно? Что-то— — Нет, — сказала Гермиона. — Я просто проверила. Он замолчал. Тео понял первым. — Право остановиться. — Да. Гермиона сама удивилась, как сильно дрожит голос. Драко медленно кивнул. — Хорошо. — Не хорошо. Просто правильно. — Тогда правильно. Она встала с дивана. Лодыжка отозвалась тупой болью, но она удержалась. Драко сделал рефлекторное движение вперёд и остановился сам, почти сразу. Гермиона заметила это. Тео тоже. — Вот, — сказала она. — Это и есть разница. Драко сжал пальцы. — Между чем и чем? — Между желанием помочь и решением за меня. Он смотрел на неё долго. Потом кивнул. — Я учусь. — Медленно. — Зато трагично. — Не делай это обаятельным. — Я не специально. — Врёшь. — Да. И это маленькое «да» почему-то стало важнее многих больших признаний. Гермиона подошла к ним не сразу. Сначала остановилась на расстоянии вытянутой руки. Потом посмотрела на Драко. — Можно? Он понял не сразу. Потом его лицо изменилось. — Да. Она подняла руку и коснулась его скулы там, где синяк уходил к виску. Не поцелуй. Не ласка в привычном смысле. Проверка реальности. Его кожа была тёплой, чуть шероховатой от усталости и недолеченной магии. Драко закрыл глаза, будто это прикосновение причинило больше боли, чем удар. — Не превращай это в прощение, — сказала она. — Не буду. — И в награду. — Не буду. — И в обещание. Он открыл глаза. — А во что можно? Гермиона провела большим пальцем чуть ниже синяка и убрала руку. — В прикосновение, которое случилось, потому что я так решила. Драко выдохнул. — Это больше, чем я заслужил. — Я не выдаю по заслугам. — Тогда по чему? — По себе. Он не нашёл ответа. И, возможно, впервые не попытался заменить отсутствие ответа шуткой. Гермиона повернулась к Тео. Он стоял неподвижно, но не закрыто. Между ними было столько памяти, что одно расстояние казалось населённым: комната без портретов, его ладони, её собственное желание, его ложь, его признание, боль от того, что он был рядом слишком близко и всё равно молчал. — Можно? — спросила она. — Да, — сказал он. Она взяла его перевязанную руку. Тео вздрогнул едва заметно. Не от боли, или не только от боли. Гермиона держала осторожно, не сжимая. Бинт был чистый, но под ним чувствовалась жёсткость заживляющей раны. Этот порез он получил, когда поймал фрагмент списка у двери, не читая, повернув текст вниз, как ядовитую змею. Его кровь тогда проступила сквозь белую ткань почти сразу, густая, яркая, упрямая. Он не был невиновен. Но в тот момент выбрал не молчание. — Не превращай это в оправдание, — сказала она. — Нет. — И в способ сказать, что теперь всё уравновешено. — Ничто не уравновешено. — Хорошо. Она провела пальцем по краю бинта. — Ты должен будешь говорить раньше, чем станет красиво страдать. Тео посмотрел на неё. — Я не уверен, что умею. — Тогда говори плохо. — Это будет невыносимо. — Мы все здесь невыносимы. Драко тихо сказал: — Наконец-то семейный девиз. Гермиона, не отпуская руки Тео, посмотрела на него. — Не семейный. Драко замолчал. Она почувствовала, как важно это уточнение. Не семья. Не пока. Не замена всем потерям. Не красивое слово для трёх людей, которые пытаются не развалиться. Что-то другое. Не названное. И именно поэтому пока живое. Тео вдруг повернул ладонь в её руке так, чтобы коснуться пальцами её запястья. Не там, где шрам. Рядом. Он не сделал бы этого раньше без цели, без внутреннего расчёта. Теперь движение было вопросом, и Гермиона услышала его телом раньше, чем разумом. Она кивнула. Тео коснулся кожи очень легко. У Гермионы по спине прошла дрожь. Драко увидел. Его лицо изменилось: ревность мелькнула, настоящая, быстрая, почти животная. Но он не шагнул, не съязвил, не попытался забрать внимание. Только вдохнул резче и сказал, будто вытаскивая слова клещами: — Я ревную. Гермиона посмотрела на него. Тео тоже. Драко стоял бледный, злой на самого себя, с пальцами, сжатыми в кулак. — Я ревную, — повторил он. — И это не значит, что ты должна убрать руку. Или что он должен. Или что я имею право что-то требовать. Просто я ревную, и если я сейчас промолчу, через минуту скажу какую-нибудь мерзость. Тишина после этих слов была почти нежной. Почти. Гермиона протянула свободную руку к нему. Драко посмотрел на неё. — Можно, — сказала она. Он подошёл медленно, и это, возможно, было труднее для него, чем любое признание. Не ворваться. Не забрать. Не превратить ревность в действие. Просто подойти, потому что ему разрешили. Он взял её руку. Не сжал. Просто накрыл пальцы своими. Так они и стояли: Гермиона между ними, но уже не как награда, не как щит и не как поле боя. Одной рукой она держала Тео, другой — Драко. А между Драко и Тео всё ещё оставалось расстояние, небольшое, но полное истории. Гермиона посмотрела на их руки. — Вот это, — сказала она, — не должно быть единственной формой, в которой вы можете быть рядом. Драко поднял глаза на Тео. Тео тоже посмотрел на него. — Я знаю, — сказал Тео. Драко молчал. Гермиона не стала подсказывать. Наконец Драко отпустил её руку. На секунду Гермионе показалось, что он отступит. Но он повернулся к Тео. — Можно? — спросил он глухо. Тео понял. Слишком хорошо. — Да. Драко поднял руку и коснулся не перевязки, а лица Тео — пальцами у нижней губы, там, где когда-то, много лет назад, вероятно, была кровь после удара. Жест был почти невыносимо интимным именно потому, что не был поцелуем. Тео закрыл глаза на долю секунды, и Гермиона увидела, как у него дрогнуло горло. — Я тогда хотел извиниться, — сказал Драко. — За удар? — За то, что после поцелуя сделал вид, будто удар был честнее. Тео открыл глаза. — Я знаю. — Ненавижу, когда ты так говоришь. — Потому что я действительно знал. Драко провёл пальцем ниже, к подбородку, и остановился. — Я всё ещё не умею. — Я тоже. — Ты выглядишь так, будто умеешь. — Это моя самая успешная ложь. Гермиона тихо выдохнула. Воздух в комнате стал горячее. Не от камина. От них. От близости, которая наконец не пряталась за ссорой. От того, что прикосновения были осторожнее любых прежних поцелуев и потому действовали сильнее. Это ещё не было сексом. Не должно было быть. Но тело уже знало, что дверь открыта. Не распахнута. Не выбита. Открыта изнутри. Драко посмотрел на Гермиону. Вопрос был в его глазах до того, как стал словом. — Можно? — спросил он. Она поняла. Сердце ударило сильнее. — Поцелуй? — уточнила она. Он кивнул. — С кем? — спросила она. Драко замер. Вот она. Правда без зрителей. Без возможности спрятаться в привычный сценарий. Он медленно повернул голову к Тео. Тео не улыбался. Гермиона чувствовала, как её собственное желание поднимается горячей волной: не требующее немедленного продолжения, но живое, откровенное, почти пугающее. Она хотела увидеть это. Не как зритель. Не как режиссёр. Как человек, которому важно, чтобы они перестали использовать её тело как единственный мост. — С ним, — сказал Драко. Тео вдохнул. Гермиона отпустила его руку. Не отстраняясь. Просто освобождая пространство. Драко не поцеловал Тео сразу. Он приблизился медленно, почти мучительно, будто каждую секунду давал ему шанс отступить. Тео не отступил. Их лица оказались близко, и на мгновение Гермиона увидела в них не взрослых мужчин после войны, а тех мальчиков в боковой библиотеке Малфой-мэнора, которые не знали, что их ждёт, и уже были слишком напуганы, чтобы назвать желание желанием. Поцелуй был коротким. Не красивым. Не гладким. Слишком осторожным в начале и слишком резким в конце, когда Драко будто не выдержал собственной мягкости и на секунду сжал пальцы на воротнике Тео. Тео ответил не так, как Гермиона ожидала: не подчинился и не отстранился, а положил ладонь Драко на грудь, останавливая давление до того, как оно стало старой привычкой. Драко замер. Тео оторвался первым. — Не так, — сказал он. Голос был низкий, сбившийся. — Я знаю, — выдохнул Драко. — Тогда ещё раз. У Гермионы перехватило дыхание. Драко посмотрел на него почти неверяще. — Ты сейчас командуешь? — Я сейчас говорю, где граница. Драко закрыл глаза на секунду. — Чёрт. Потом поцеловал его снова. Медленнее. Честнее. Без рывка. Без попытки превратить нежность в захват. Гермиона смотрела, и внутри неё не было той грязной боли, которой она боялась. Не было ощущения, что её исключили или заменили. Было напряжение, желание, да, но ещё — странное облегчение. Потому что эта связь наконец перестала быть невидимой рукой на её горле. Она стала видимой. Не простой. Не безопасной. Но названной. Тео первым отступил. Драко дышал тяжело, будто прошёл дуэль. Гермиона тихо сказала: — Вот. Оба посмотрели на неё. Она сама не знала, что именно хотела этим сказать. Вот правда. Вот страх. Вот то, что не убило нас сразу. Вот почему завтра нельзя делать вид, что ничего не было. Драко провёл ладонью по лицу. — Я чувствую себя идиотом. — Наконец-то стабильная точка, — сказала Гермиона. Он рассмеялся. Настояще. Коротко, больно, но настоящим смехом. Тео тоже почти улыбнулся. И в этой маленькой трещине между тяжёлыми признаниями Гермиона вдруг поняла, насколько сильно устала от катастрофы как единственного способа быть живой. Ей хотелось не счастья — это слово было слишком чистым, слишком глупым. Ей хотелось возможности не бежать после каждого честного движения. Драко снова посмотрел на неё. — Теперь ты. Она подняла бровь. — Очень дипломатично. — Я пытаюсь быть прямым. — Это не всегда одно и то же. — Грейнджер. Его голос стал ниже. Не требовательный. Просящий. Гермиона посмотрела на Тео. Он не отводил глаз, но и не тянулся к ней. Ждал. Не безупречно, нет. Теперь она видела усилие. Видела, как ему хочется угадать и как он заставляет себя не делать этого. Она подошла ближе. Сама. Сначала к Драко. — Можно? — спросила она. Он почти усмехнулся. — Ты издеваешься? — Да. И спрашиваю. — Можно. Она поцеловала его легко, почти целомудренно, если бы между ними не стояли все прежние ночи. Драко замер так, будто от этой мягкости у него оказалось меньше защиты, чем от её злости. Потом ответил, осторожно, сдерживая себя настолько явно, что Гермиона почувствовала не раздражение, а тепло. Он хотел больше. Она тоже знала это. Он знал, что она знает. И всё равно не взял. Она отстранилась первой. — Хорошо, — сказала она. — Это оценка? — Предварительная. — Жестоко. — Терпи. Потом она повернулась к Тео. С ним было сложнее. Не потому, что она хотела меньше. Потому что хотела иначе. Тео не пытался быть невидимым сейчас. Он стоял перед ней, бледный, с напряжённой линией рта, с глазами, в которых было слишком много памяти и слишком мало защиты. Гермиона вспомнила, как когда-то рядом с ним сама шагнула за грань, потому что он не толкал. Как потом ненавидела его молчание именно потому, что доверяла его вниманию. Как сегодня он сказал: особенно тогда. — Можно? — спросила она. — Да. — Скажи не так, будто принимаешь приговор. Он глубоко вдохнул. — Я хочу, чтобы ты меня поцеловала. И боюсь, что не имею права хотеть. Гермиона почувствовала, как эта фраза вошла в неё медленно, горячо и больно. — Вот теперь можно. Она поцеловала его. Тео ответил не сразу, как будто сначала должен был поверить, что это не воспоминание и не награда за признание. Потом его здоровая рука поднялась к её плечу, остановилась в воздухе, и Гермиона сама накрыла её своей ладонью, позволяя коснуться. Его пальцы легли осторожно, но дрожь в них выдала больше, чем все его ровные фразы за последние недели. Поцелуй был тихим. Но не слабым. В нём не было прежнего побега от правды. И именно поэтому он оказался опаснее. Гермиона чувствовала Драко рядом, его взгляд, его дыхание, его ревность, которая не исчезла, но теперь не превращалась в удар. Она чувствовала Тео перед собой, его сдержанность, желание, вину. И себя — не объектом, не центром, не добычей, а человеком, который может поцеловать одного, зная, что второй смотрит, и не быть за это украденной у самой себя. Она отстранилась. Тео не открыл глаза сразу. Драко сказал хрипло: — Я всё ещё ревную. Гермиона посмотрела на него. — И? Он выдохнул. — И остаюсь. Тео открыл глаза. — Я тоже. Гермиона почувствовала, как внутри что-то дрогнуло сильнее, чем от поцелуев. Потому что это уже было не про желание. Это было про выбор не сбежать в момент, когда стало неудобно. Она медленно отступила на шаг. — На сегодня достаточно. Драко резко поднял взгляд. Тео не шевельнулся. — Да, — сказал Тео. — Нет, подожди, — сказал Драко почти одновременно. Гермиона посмотрела на него. Он замолчал, сжал зубы, потом заставил себя произнести: — Я не спорю. Просто… скажи почему. Не потому, что должна. Потому что если я не пойму, у меня в голове начнётся самая мерзкая версия. Это было настолько честно и настолько в его духе, что Гермиона не смогла разозлиться. — Потому что мы остановимся до того, как начнём использовать это как доказательство, что разговор удался, — сказала она. — Потому что вы оба ранены. Потому что я всё ещё могу в любой момент перепутать желание с попыткой выжить после страха. Потому что мне нужно уйти из этой комнаты на своих ногах и знать, что никто не пытался удержать меня телом. Драко слушал внимательно. Очень внимательно. — И потому что я хочу, — добавила она тише. — А значит, сейчас особенно важно остановиться. Он закрыл глаза. — Логично. Ненавижу. — Я знаю. Тео сказал: — Спасибо, что сказала. Гермиона повернулась к нему. — Не благодари за границу. Просто соблюдай. — Буду. Драко тихо сказал: — Я тоже. Она взяла трость, которую оставила у дивана. На секунду Драко снова дёрнулся, когда увидел, как она переносит вес на больную ногу, но остановился сам. Тео заметил и не сказал. Гермиона тоже заметила, но позволила этому остаться без награды, потому что не каждое правильное движение должно получать ласку. У двери она остановилась. Они оба стояли у камина. Не рядом вплотную. Но уже не в разных концах комнаты. Огонь освещал Драко сбоку, выделяя синяк, бледную кожу, напряжённый рот. Тео стоял чуть дальше, с перевязанной рукой, с лицом усталым и живым, без прежней мраморной невидимости. Между ними оставалось расстояние, но теперь это расстояние было не отрицанием, а паузой. — Условия остаются, — сказала Гермиона. — Все? — спросил Драко. — Все. — Даже запрет на красивые обещания? — Особенно он. Тео посмотрел на неё. — Тогда что можно обещать? Гермиона подумала. Не потому, что не знала. Потому что теперь слова имели последствия. — Маленькое, — сказала она. — Конкретное. То, что вы сможете выполнить завтра, а не в красивом воображаемом будущем. Драко кивнул. — Я не пойду за тобой сейчас. Гермиона почувствовала, как странно потеплело в груди. — Хорошо. Тео сказал: — Я утром принесу Макгонагалл все дополнения к показаниям до того, как ты попросишь. — Это не про меня? — Нет. Именно поэтому. Она кивнула. — Хорошо. Драко посмотрел на Тео, потом снова на Гермиону. — А между нами? — спросил он. Гермиона задержала взгляд на его лице. — Между вами вы сами решите, что обещаете. Драко медленно повернулся к Тео. Тео ждал. На этот раз не прячась. — Я не скажу завтра, что этого не было, — произнёс Драко. Тео побледнел почти незаметно. — Хорошо. — И если захочу сказать, потому что испугаюсь, я скажу, что испугался. Тео опустил взгляд. — Тогда я не сделаю вид, что мне всё равно. Они замолчали. Гермиона стояла у двери и понимала, что именно ради этого позвала их. Не ради поцелуев, хотя тело всё ещё помнило тепло обоих. Не ради предварительного соглашения перед будущей близостью. Ради того, чтобы правда начала существовать не только в её устах. Драко вдруг посмотрел на неё. — И если мы согласимся? Фраза прозвучала тише, чем она ожидала. Без вызова. Без насмешки. Почти без защиты. — С условиями, с правдой, с тем, что мы оба будем ошибаться, потому что, будем честны, мы отвратительный материал для здоровых отношений, — продолжил он. — Если мы согласимся не делать тебя центром войны, не решать за тебя, не исчезать, не использовать секс как пластырь на перелом, не врать о том, что между мной и ним ничего нет… что тогда? Гермиона смотрела на него долго. Потом на Тео. Тео не добавил ничего. И это было правильно. Вопрос был общим, но произнёс его Драко. Ответ должен был лечь на обоих. Гермиона открыла дверь. Из коридора потянуло холодом, сыростью и далёким запахом тающего снега. — Тогда посмотрим, — сказала она, — кто из нас первым испугается правды без зрителей. И вышла, оставив дверь открытой достаточно долго, чтобы это не выглядело побегом.