Глава 38. Возвращение телом

Утром Гермиона проснулась одна. Это оказалось не облегчением и не разочарованием, а странной проверкой: если бы кто-то из них был рядом, её тело могло бы сразу решить за неё, что вчерашний разговор был не разговором, а началом чего-то неизбежного. Но комната 3В встретила её тишиной, серым светом, холодом у окна и складками одеяла, в которых не было ни чужого тепла, ни чужого запаха. Она лежала неподвижно, глядя в потолок, и слушала, как где-то далеко по трубам проходит вода. Никто не пришёл за ней ночью. Никто не стоял под дверью. Никто не отправил записку. Драко действительно не пошёл за ней. Тео действительно не исчез в удобное молчание. Их отсутствие впервые не было наказанием. Это почему-то оказалось почти невыносимо. Гермиона повернулась на бок и посмотрела на свою ладонь. Шрам, оставленный Беллатрисой, был бледнее обычного в утреннем свете, но не исчезал. Он никогда не исчезал. Кожа давно затянулась, лечебные чары давно сделали своё дело, но память оставалась точнее медицины: проклятый нож входил в руку медленно, Беллатриса смеялась, кровь текла по запястью и пачкала мрамор, а Круциатус до этого выворачивал тело так, что крик уже не казался звуком, а становился единственным способом не умереть внутри собственной кожи. Тогда её тело было местом пытки. Позже — уликой. Потом — поводом для слухов. А теперь она должна была понять, может ли оно стать местом выбора. Гермиона села на кровати. Лодыжка отозвалась тупой болью. Не резкой, не страшной, просто живой. Она опустила ноги на пол, нащупала пальцами трость и несколько секунд сидела так, не двигаясь, пока дыхание не стало ровнее. Вчера она ушла. Сегодня могла не возвращаться. И именно поэтому возвращение имело бы смысл.

***

День прошёл слишком обычно. Это раздражало сильнее, чем если бы Хогвартс устроил ей какую-нибудь новую катастрофу. На завтраке кто-то уронил кубок с тыквенным соком. На занятии по послевоенному праву профессор Аббот дважды сбился в формулировке, потому что сам запутался в поправках к закону о свидетельских показаниях. В библиотеке мадам Пинс выгнала двух шестикурсников за шёпот, который был тише большинства школьных сов. В коридоре у Восточного крыла кто-то снова замолчал, когда Гермиона прошла мимо, но теперь это уже не пронзило её так глубоко, как раньше. Слухи не умерли. Просто она перестала каждый раз вздрагивать так, будто чужой взгляд мог снова вскрыть кожу. Драко она увидела после обеда. Он стоял у окна возле лестницы, одной рукой придерживая стопку книг, другой — край подоконника. Пэнси что-то говорила ему с таким выражением лица, будто одновременно ругала и присматривала, а он отвечал достаточно раздражённо, чтобы выглядеть живым. На секунду он поднял глаза и увидел Гермиону. Не подошёл. Не улыбнулся. Не сделал вид, что ничего не было. Просто кивнул. Маленькое, конкретное обещание, выполненное днём, а не в красивом воображаемом будущем. Гермиона кивнула в ответ и пошла дальше. С Тео было иначе. Он нашёл её в библиотеке ближе к вечеру, но не сел напротив сразу. Положил на край стола тонкую папку с документами, перевязанную серой лентой, и только потом отступил на шаг. — Дополнения к показаниям для Макгонагалл, — сказал он. — Копия для тебя. Не потому, что ты просила. Гермиона посмотрела на папку. Потом на него. — Потому что это касается меня? — Потому что я больше не хочу, чтобы ты узнавала последней. Она взяла папку, не открывая. — Спасибо. Тео чуть наклонил голову. — Это не искупление. — Я знаю. — И не просьба о разрешении прийти сегодня. Гермиона почувствовала, как внутри всё стало тише. — А ты хочешь прийти? Вопрос был прямым. Тео ответил не сразу. — Да. — Куда? Он понял. И не спрятался. — К тебе. Пальцы Гермионы легли на серую ленту папки. — Один? — Нет. Воздух между ними стал плотнее, но не грязнее. Грязь была в чужих пересказах, в списке, в записках, в коридорах, где люди делали из желания нож. Здесь была только правда, которой всё ещё было страшно пользоваться. — После отбоя, — сказала Гермиона. — Я сама открою дверь. Тео кивнул. — Я скажу Драко. — Скажи ему ещё кое-что. — Что? Она посмотрела на него прямо. — Если кто-то из вас придёт, потому что боится потерять место, пусть не приходит. Тео принял это без защиты. — Я передам. — И себе тоже. В его взгляде мелькнуло что-то болезненное. — Уже.

***

Вечером она долго не могла выбрать одежду. Это было глупо. И не глупо совсем. Гермиона стояла перед шкафом и смотрела на тёмное платье, которое когда-то стало почти ловушкой, на школьную рубашку, на свитер, на мягкую домашнюю ткань, которая не обещала ни брони, ни соблазнения. Ей не хотелось надевать что-то, что выглядело бы как приглашение, потому что приглашением должна была быть она сама, а не вырез, не цвет, не ткань на коже. Но и прятаться в застёгнутую до горла правильность она больше не хотела. В итоге она выбрала простую тёмную сорочку под мягкий длинный кардиган и плотные чулки, потому что в комнате было холодно, а дрожать от холода сегодня казалось особенно несправедливым. Волосы она не стала укладывать идеально. Просто расчесала, собрала часть назад, потом распустила снова. В зеркале отражалась не героиня войны. Не объект списка. Не бывшая школьница, пытающаяся быть правильной. Женщина с усталыми глазами, упрямой линией рта, шрамом под повязкой и телом, которое пережило пытку, желание, стыд, слухи, кровь, чужие руки, собственные ошибки — и всё равно не стало чужой собственностью. Гермиона поставила на прикроватный столик кувшин воды и три стакана. Потом, подумав, добавила маленькую баночку обезболивающей мази, которую Помфри дала ей для лодыжки, и чистую ткань для повязки Тео. Не потому, что собиралась превращать ночь в лечебную процедуру. Просто раны всё ещё были здесь. Делать вид, что тела у них не болят, было бы ещё одной ложью. Когда в дверь постучали, она не вздрогнула. Не сразу. Только сердце ударило глухо и сильно. Гермиона подошла к двери, остановилась, положив ладонь на ручку, и сказала через дерево: — Кто? Пауза была короткой. — Мы, — ответил Драко. Она закрыла глаза на секунду. Мы. Не «я». Не «он». Не попытка быть первым. Она открыла дверь. Драко и Тео стояли в коридоре рядом, но не слишком близко. Драко выглядел напряжённым до злости, как человек, который слишком хорошо понимает, что одна резкая фраза может всё испортить. Тео был бледнее обычного, с перевязанной ладонью, но в его лице больше не было той исчезающей вежливости, которая раньше делала его похожим на человека, готового уйти ещё до входа. — Заходите, — сказала Гермиона. Они вошли. Дверь закрылась тихо. И комната сразу стала меньше. Не теснее. Просто реальнее. Драко посмотрел на три стакана на столике, на мазь, на чистую ткань, на кровать, на кресло, на окно, потом на неё. Его взгляд задержался на сорочке под кардиганом, но не сполз грязно вниз. Он заметил. Захотел. Сдержался. И именно эта видимая работа над собой стала для Гермионы сильнее любого красивого комплимента. — Ты уверена? — спросил он. — Нет. Он напрягся. — Тогда— — Я уверена, что хочу начать, — сказала она. — Это не то же самое, что знать всё до конца. Тео медленно кивнул. — Стоп остаётся стопом? — Да. — Для всех? — Для всех. Драко усмехнулся хрипло. — Даже для идиотов, которые могут не сразу понять, что им тоже страшно? — Особенно для них. — Отлично, меня включили в правила отдельной категорией. — Ты добился этого трудом. Он почти улыбнулся, но улыбка вышла нервной. Гермиона подошла к столу, налила воды в три стакана и протянула им. Это было странно. Почти бытово. Почти смешно. Три человека, которые прошли через шантаж, кровь, публичное унижение, ревность и старую слизеринскую грязь, стояли в комнате с водой в руках, будто собирались обсуждать расписание экзаменов. Но именно это и удержало ночь от превращения в срыв. Они выпили. Поставили стаканы. Тишина вернулась. — Я хочу, чтобы сначала вы поцеловали друг друга, — сказала Гермиона. Драко резко посмотрел на неё. Тео не отвёл глаз. — Потому что? — спросил Драко. — Потому что вчера ты смог сказать это только здесь. Мне нужно знать, что сегодня это не исчезло за дверью. Он провёл языком по нижней губе, будто хотел ответить резко и передумал. — Не исчезло. — Покажи не мне, — сказала она. Драко повернулся к Тео. И в этом движении было всё: сопротивление, страх, желание, обида, память о библиотеке Малфой-мэнора, о разбитой губе, о льде, который он тогда бросил вместо извинения, о вчерашнем обещании не сказать, что этого не было. Тео стоял спокойно, но Гермиона теперь знала цену этому спокойствию. Он не прятался. Он ждал не как человек, которому всё равно, а как человек, который готов услышать «нет». — Можно? — спросил Драко. — Да, — сказал Тео. Поцелуй был уже не таким коротким, как вчера. Драко начал осторожно, почти слишком осторожно для себя, но через несколько секунд в этом появилась дрожь. Не грубость. Не захват. Именно дрожь. Тео ответил глубже, и его здоровая рука легла Драко на плечо, сначала легко, затем увереннее. Драко выдохнул ему в рот что-то невнятное, почти ругательство, и Тео тихо усмехнулся прямо в поцелуй. Гермиона смотрела. Не как зрительница чужой сцены. Как часть пространства, где эта правда наконец могла существовать. Её тело ответило жаром, но вместе с жаром пришёл и страх. Не сильный. Не тот, что затапливает всё. Просто старая тень: если желание становится таким плотным, не потеряет ли она снова право остановить? Не станет ли тело быстрее разума? Не превратится ли комната в новый мрамор, где чужая воля сильнее её голоса? Она сказала: — Стоп. Они разошлись сразу. Драко тяжело дышал. Тео повернулся к ней. — Что случилось? — спросил он. — Ничего. Я здесь. Драко понял первым на этот раз. — Проверка настоящего? — Да. Он кивнул, хотя лицо у него было напряжённое от прерванного желания. — Где ты? — спросил Тео тихо. Гермиона посмотрела на него. — В комнате 3В. В Хогвартсе. После войны. После списка. С вами. Потому что сама открыла дверь. Драко закрыл глаза. — Блядь. — Что? — Просто… хорошо, что ты сказала. Тео добавил: — Очень хорошо. Гермиона впервые за вечер улыбнулась. — Теперь можно продолжить. Она подошла к ним сама. Сначала к Драко. Он не потянулся первым, хотя всё в нём, казалось, хотело. Гермиона положила ладонь ему на грудь, чувствуя под тканью частое дыхание и осторожность, почти болезненную для человека, который привык делать резкость своей кожей. Он стоял неподвижно, пока она не поднялась на носки и не поцеловала его. На этот раз не легко. Драко ответил сразу, но не сорвался. Его губы были тёплыми, нижняя ещё чуть грубая после раны. Он целовал её с той сдержанной жадностью, которая не скрывала желания, но оставляла ей пространство. Когда его рука легла ей на талию, он остановился на секунду, спрашивая уже не словами. Гермиона кивнула прямо в поцелуй, и его пальцы сомкнулись крепче, не больно, но ощутимо, возвращая телу границу вместо угрозы. Потом она сама потянулась к Тео. Он подошёл сзади не бесшумно, как раньше, а так, чтобы она слышала каждый шаг. Это было важно. Слишком важно. Его рука коснулась её плеча поверх кардигана, затем скользнула ниже по рукаву и остановилась у запястья, не касаясь шрама. — Можно? — спросил он ей в волосы. — Да. Тео поцеловал её в висок. Потом ниже, у края скулы. Не торопясь. Не как наблюдатель, который изучает реакцию, а как человек, который сам участвует и рискует быть замеченным. Драко почувствовал это, потому что его пальцы на талии Гермионы на мгновение напряглись. — Скажи, — прошептала Гермиона. Драко отстранился на несколько сантиметров. — Ревную. — И? Он посмотрел на Тео через её плечо. — И хочу смотреть. Тео задержал дыхание. Гермиона почувствовала, как по спине прошла горячая волна. Она не была центром их войны сейчас. Но была центром собственного выбора, и это различие меняло всё. — Тогда смотри, — сказала она. Тео поцеловал её шею. Драко смотрел. И не вмешивался. Гермиона закрыла глаза, когда губы Тео коснулись места под ухом, где кожа была слишком чувствительной. Его поцелуи были точными, но уже не холодно точными. В них появилось нетерпение, которое он больше не пытался выдать за контроль. Драко, не выдержав, наклонился и поцеловал её снова — глубже, горячее, с языком, но остановился раньше, чем поцелуй стал борьбой. — Слишком? — спросил он хрипло. — Нет. — Ещё? — Да. Ответ прозвучал яснее, чем она ожидала. Драко выдохнул почти с облегчением и поцеловал её опять, уже не пряча голод, но не забирая у неё ритм. Его язык скользнул по её нижней губе, добиваясь не капитуляции, а ответа, и Гермиона ответила сама, впуская его, чувствуя, как тело перестаёт быть доказательством для чужой толпы и становится живым, тёплым, её собственным. Тео снял с её плеч кардиган. Медленно. Так, чтобы ткань не стала ловушкой. Гермиона заметила это и едва не заплакала от абсурдной нежности этого жеста. Не потому, что он был мягким. Потому что он помнил: ткань на коже однажды стала для неё пыткой, платье после вечеринки — чужими руками, закрытая комната — повторением мэнора. Теперь кардиган просто соскользнул вниз и упал на пол. Ничего не схватило её за горло. Ничего не удержало. Драко посмотрел на неё в сорочке. Его взгляд стал темнее, но не грязнее. — Ты красивая, — сказал он. Гермиона почти усмехнулась. — Это звучит подозрительно просто. — Я могу сказать сложнее, если хочешь. Что-то про то, как ты выглядишь опасно и как я сейчас пытаюсь не быть последним идиотом Британии. — Поздно. — Да, но я держу уровень. Тео тихо рассмеялся ей в плечо. Гермиона повернула голову. — А ты? Он встретил её взгляд. — Я боюсь испортить. — Это не комплимент. — Нет. Это правда. Она взяла его здоровую руку и положила себе на талию. — Тогда не будь осторожным вместо честного. Его пальцы дрогнули. Потом сомкнулись. У Гермионы перехватило дыхание. Не от страха. От того, что оба касались её одновременно, и в этом не было ни борьбы, ни доказательства, ни попытки вырвать её друг у друга. Драко спереди — горячий, напряжённый, с ревностью, которую он уже не превращал в приказ. Тео сзади — внимательный, но уже не прячущийся за вниманием. И она между ними не как вещь, не как мост, не как приз, а как человек, который может сказать «да» и чувствовать, как это слово проходит по телу. Драко опустил поцелуй на её ключицу. Тео — на обнажившееся плечо. Гермиона выдохнула, и этот выдох прозвучал громче всех их прежних признаний. Они остановились. Оба. Сразу. — Нет, — сказала она быстро. — Это не стоп. Это… продолжайте. Драко закрыл глаза на секунду, будто это слово ударило ему в грудь. Тео прижался лбом к её плечу. — Скажи ещё раз, — попросил он. Гермиона повернула голову к нему. — Продолжайте. И они продолжили. Не резко. Не как срыв. Драко целовал её шею и грудь поверх тонкой ткани, каждый раз останавливаясь там, где её дыхание менялось, и спрашивал не всегда словами: взглядом, паузой, напряжением пальцев. Тео медленно расплетал её из остатков защиты — не раздевая как добычу, а помогая ей выйти из ткани самой. Сорочка скользнула вниз только тогда, когда Гермиона сама подняла руки. Холод комнаты коснулся кожи. Потом их руки. Она стояла перед ними обнажённая не полностью, но достаточно, чтобы привычный стыд попытался поднять голову. Не свой стыд — чужой, привитый списком, шёпотом, взглядами, тем мерзким ощущением, что каждое желание потом кто-то сможет пересказать грязнее. Гермиона почти услышала чужие голоса: с Малфоем и Ноттом, правда?, героиня тоже легла под прошлое, кто был у двери 3В после полуночи? Её дыхание сбилось. Драко сразу отстранился. — Гермиона? Тео убрал руки. — Где ты? Она закрыла глаза. И на секунду действительно увидела мрамор. Белый пол. Красное пятно. Беллатриса наклоняется над ней, волосы падают на лицо, рот растянут в улыбке. Круцио. Тело выгибается, голос рвётся, мышцы сводит так, что кажется, позвоночник сломается. Потом нож. Холодное лезвие. Первый разрез. Кровь, слишком яркая на коже. Смех. Чужие глаза. Драко у стены. Неспособность выбрать, кому принадлежит её боль. — Гермиона, — сказал Драко. Его голос был не там. Не у стены. Здесь. Она открыла глаза. Комната 3В. Тёмное окно. Вода на столике. Драко перед ней, бледный от страха, но не приближающийся без разрешения. Тео рядом, рука поднята, но не касается. Её сорочка на полу. Её трость у кровати. Её дверь закрыта изнутри. — Я здесь, — сказала она. Голос дрогнул, но не сломался. — Стоп? — спросил Тео. Гермиона вдохнула. Потом выдохнула. — Нет. Медленнее. Драко кивнул сразу. — Да. Тео повторил: — Медленнее. Она сама взяла Драко за руку и положила его ладонь себе на ребра. Там, где дыхание постепенно возвращалось. Потом взяла руку Тео и положила ниже, на живот, поверх тепла и дрожи, которую больше не хотела прятать. — Вот так, — сказала она. — Я скажу, если станет плохо. Драко смотрел на её лицо, а не на тело. — Хорошо. — Не смотри так, будто я сейчас разобьюсь. Он стиснул зубы. — Я пытаюсь не смотреть так, будто хочу убить все воспоминания, которые тебя туда возвращают. — Ты не можешь. — Знаю. — Тогда будь здесь. Его лицо изменилось. — Я здесь. Тео тихо сказал: — И я. Гермиона кивнула. После этого всё стало другим. Не легче. Глубже. Они больше не пытались сохранить красивую последовательность. Никто не играл в идеальную ночь после правильного разговора. Они двигались через паузы, вопросы, сбившееся дыхание, неловкие улыбки, боль от повязок, осторожность у рёбер Драко, которые всё ещё напоминали о нападении. Когда он резко вдохнул от боли, Гермиона сама остановилась и положила ладонь ему на грудь. — Рёбра? — Терпимо. — Это не ответ. — Да, рёбра. — Сядь. — Грейнджер— — Сядь, Малфой. Тео посмотрел на него с почти незаметным удовольствием. — Сядь, Драко. — Предатели, — пробормотал тот, но сел на край кровати. Это сломало напряжение, и Гермиона вдруг рассмеялась. Негромко, коротко, но свободно. Драко посмотрел на неё так, будто этот смех был опаснее любого проклятия. Тео улыбнулся открыто, совсем немного, но Гермиона увидела. Потом она подошла к Драко сама. Встала между его коленей. — Можно? — спросила она. Он поднял глаза. — Да. Она поцеловала его сверху вниз, заставляя не тянуться, не захватывать, не превращать желание в рывок. Драко подчинился не сразу, но подчинился. Его руки легли ей на бедра, сначала крепко, потом мягче, когда Тео приблизился сзади и коснулся его плеча. Драко замер. Тео убрал бы руку, если бы тот сказал. Драко не сказал. — Останься, — произнёс он глухо. Это было не Гермионе. Тео понял. Его пальцы снова легли на плечо Драко, затем скользнули выше, к шее, осторожно, почти с тем же вопросом, с каким он касался Гермионы. Драко выдохнул, закрыв глаза, и на мгновение у него с лица сошло всё: насмешка, злость, фамильная гордость, привычка быть острым. Гермиона смотрела на него и чувствовала, как желание становится мягче и сильнее одновременно. Она наклонилась к нему, а Тео поцеловал Драко в висок. Драко выругался тихо, почти беззвучно. — Стоп? — спросил Тео. — Нет. Просто… чёрт. Гермиона коснулась его лица. — Правда без зрителей? Он открыл глаза. — Ненавижу, что ты запоминаешь собственные удачные фразы. — Я всё запоминаю. — Знаю. Это возбуждает и пугает. — Хорошо. Тео тихо сказал: — Оба варианта верны. Драко повернул голову и поцеловал его. На этот раз без прежней резкости. Гермиона осталась между ними, чувствуя, как Драко одной рукой держит её бедро, другой тянется к Тео, и это больше не разрывает пространство. Наоборот — собирает. Не ровно. Не идеально. Но собирает. Когда они легли, это не было красивым падением в постель. Это было осторожное перемещение трёх раненых, упрямых людей, которые всё ещё плохо знали, куда деть локти, боль, желание, ревность и нежность. Драко задел рёбра и выругался. Тео попытался опереться на больную руку, поморщился, и Гермиона тут же поймала его запястье. — Не этой. — Я знаю. — Тогда не делай. — Ты невыносима. — Семейный девиз отменён, но рабочий принцип остаётся. Драко фыркнул. Тео посмотрел на неё почти тепло. Потом комната стала тише. Их тела нашли не идеальную позу, а ту, в которой никто не должен был исчезать. Драко рядом, горячий, всё ещё напряжённый, но уже не превращающий напряжение в грубость. Тео с другой стороны, внимательный, но присутствующий всем телом, не только взглядом. Гермиона между ними и не между ними одновременно: она могла повернуться к одному, коснуться другого, остановить обоих, позвать обоих ближе. Она целовала Драко, пока Тео гладил её спину медленными движениями, каждый раз обходя места, где тело напрягалось. Потом повернулась к Тео, и Драко остался рядом, не отстранился, не стал третьим лишним, а положил ладонь ей на бедро и просто дышал вместе с ними. Когда Тео поцеловал её глубже, Драко сказал хрипло: — Я всё ещё ревную. Гермиона не отстранилась. — И? — И мне нравится смотреть. Тео тихо выдохнул ей в губы. — Это честно. — Не привыкай, — сказал Драко. — Поздно. Гермиона улыбнулась прямо в поцелуй. Потом она сама взяла руку Драко и положила её поверх руки Тео на своём боку. Оба замерли. — Не через меня, — сказала она. — Вместе со мной. Драко посмотрел на их руки. Тео медленно переплёл пальцы с его пальцами. Гермиона почувствовала, как Драко напрягся всем телом, но не вырвался. Его дыхание стало тяжёлым, рваным. Тео не удерживал. Просто был рядом. — Можно? — спросил Тео. Драко усмехнулся почти болезненно. — Ты спрашиваешь, можно ли держать меня за руку, пока мы лежим с обнажённой Гермионой Грейнджер в её постели? — Да. — Абсурд. — Ответ? Драко закрыл глаза. — Можно. Гермиона почувствовала, как в ней что-то окончательно сдвинулось. Не сломалось. Сдвинулось на место. Дальше близость стала глубже, телеснее, откровеннее, но не потеряла смысла. Они раздевались не спеша, без театральности и без стыда, который принадлежал бы чужим людям. Драко, оставшись без рубашки, на секунду попытался повернуться так, чтобы скрыть свежие следы на боку и старые шрамы, но Гермиона остановила его ладонью. — Не прячь. Он посмотрел на неё мрачно. — Это некрасиво. — Я не просила красиво. Тео коснулся края синяка у него на ребрах, едва-едва. — Больно? — Да. — Тогда здесь осторожно. Драко сглотнул. — Ты всегда так говоришь, будто составляешь карту минного поля. — Иногда тело и есть карта минного поля. Гермиона ответила тихо: — Да. Они оба посмотрели на неё. И поняли, что она говорит не только о Драко. Тео первым наклонился и поцеловал старый шрам на её руке — не прямо в слово, не присваивая боль, а рядом, там, где кожа была просто кожей. Драко смотрел на это с таким выражением, будто его снова поставили у края Малфой-мэнора, но теперь он мог сделать хоть что-то. Он не стал извиняться. Не стал говорить, что ему жаль. Он просто взял её ладонь и приложил к своей груди, туда, где сердце билось слишком быстро. — Я здесь, — сказал он. Гермиона кивнула. — Я знаю. Когда она позволила им быть ближе, это не стало мгновенным растворением в удовольствии. Сначала было много пауз. Вопросы, сказанные в кожу. Ответы, произнесённые не только словами. Драко спрашивал чаще, чем умел бы раньше, и иногда злился на саму необходимость спрашивать, но спрашивал всё равно. Тео перестал угадывать молча и начал проговаривать: здесь? так? больше? меньше? остановиться? Гермиона отвечала. Не идеально. Иногда только кивком. Иногда резким «нет». Иногда почти злым «да, чёрт возьми, да». И каждый раз мир не рушился. Когда близость перешла ту грань, за которой уже нельзя было спрятаться за поцелуи и осторожные касания, Гермиона сама задала ритм. Она не позволила ни Драко, ни Тео решить, как должно быть правильно. Её ладони удерживали их обоих — не как поводья, а как связь. Драко был горячее, резче, но теперь каждый раз возвращался к её лицу, проверяя, не исчезла ли она из собственного тела. Тео был тише, но уже не оставался наблюдателем; его дыхание сбивалось, его голос ломался, его руки больше не изображали невозмутимость. Драко однажды всё-таки сорвался чуть быстрее, чем хотел. Не грубо. Но слишком резко для её дыхания. Гермиона положила ладонь ему на грудь. — Медленнее. Он остановился сразу, весь дрожа от удержания. — Прости. — Не извиняйся вместо того, чтобы слушать. Он кивнул, почти болезненно. — Медленнее. И стал медленнее. Тео, стоявший рядом на коленях, коснулся его затылка и тихо сказал: — Дыши. Драко повернул голову к нему. — Не командуй. — Тогда дыши сам. — Ублюдок. — Да. Драко поцеловал его — коротко, зло, благодарно. Гермиона рассмеялась, но смех тут же сорвался в стон, потому что Тео коснулся её так точно, что тело выгнулось навстречу само, без разрешения у страха. Она успела испугаться этого автоматического движения, но Драко сразу замер, а Тео убрал руку на расстояние. — Нет, — выдохнула она. — Не стоп. — Ты уверена? — спросил Драко. — Да. Просто… тело быстрее меня. Тео ответил тихо: — Тогда мы подождём тебя. Эта фраза оказалась почти разрушительной. Не по силе желания. По нежности. Гермиона закрыла глаза, и на секунду всё снова смешалось: Беллатриса, нож, кровь, чужой смех, мрамор. Там никто её не ждал. Там тело было объектом боли, а крик — развлечением. Здесь двое мужчин, которые сами умели ранить и ошибаться, остановились только потому, что её дыхание изменилось. Она открыла глаза. — Я здесь. Драко коснулся её щеки. — Знаю. Тео поцеловал её плечо. — Мы тоже. После этого она больше не пыталась держать каждую секунду. Она позволила себе хотеть. Не красиво. Не безупречно. По-настоящему. Комната наполнилась звуками, которые не были похожи на прежние крики страха: сбившееся дыхание, тихие ругательства Драко, низкий голос Тео, её собственные стоны, то сдержанные, то сорванные, простыня под пальцами, стук стакана на столике, когда кто-то задел его локтем. Однажды Драко рассмеялся, потому что Тео слишком строго поправил его руку, и этот смех перешёл в поцелуй. Однажды Тео потерял свою знаменитую ровность настолько, что уткнулся лбом Гермионе в плечо и прошептал что-то совсем неразборчивое, а Драко сказал ему: «Вот теперь ты похож на живого человека», — и получил за это укус в нижнюю губу. Это было не идеально. Именно поэтому было возможно. Когда удовольствие наконец накрыло Гермиону, оно не было похоже на исчезновение. Наоборот — она слишком ясно почувствовала всё: вес Драко рядом, пальцы Тео в её руке, собственную спину, влажные волосы у виска, больную лодыжку, живой шрам, горячую кожу, воздух, который она втягивала в лёгкие сама. Её не унесло из тела. Она вернулась в него так резко, что на глазах выступили слёзы. Драко испугался. — Гермиона? Она покачала головой, не сразу находя голос. — Не плохо. Тео осторожно убрал прядь волос с её лица. — Тогда что? Она засмеялась почти беззвучно, с мокрыми глазами. — Я не ушла. Драко замер. Тео тоже. Потом Драко наклонился и поцеловал её в лоб — неловко, почти сердито, будто нежность всё ещё была для него иностранным языком. — Конечно, не ушла, — сказал он хрипло. — Мы бы выглядели совсем жалко без тебя. Гермиона ударила его ладонью в плечо, слабее, чем хотела. — Мудак. — Да. Тео тихо сказал: — Но прав. И это почему-то окончательно разрушило её остаточное напряжение. После они лежали долго, не делая ничего, что можно было бы превратить в красивую сцену. Драко потянулся за водой, поморщился от боли в рёбрах, выругался, и Тео молча отобрал у него стакан, чтобы подать Гермионе первым. Драко назвал это предательством. Тео назвал это приоритетами. Гермиона выпила воду маленькими глотками и почувствовала, как возвращается в обычную тяжесть тела: усталость, липкая кожа, смятые простыни, дрожь в мышцах, тепло между ними, которое уже не было угрозой. Потом она заставила Тео дать ей руку. — Повязка. — Сейчас? — Да. — Ты невозможна. — Это мы уже установили. Драко, лежавший рядом, пробормотал: — Не спорь. Она в таком состоянии особенно опасна. — В каком таком? — спросила Гермиона. Он открыл один глаз. — Обнажённая, уставшая и морально права. Тео почти улыбнулся. — Смертельное сочетание. Гермиона обработала край повязки Тео, не вставая с кровати, в полусонной, странной интимности, которая оказалась даже более взрослой, чем всё до этого. Не потому, что была сексуальной. Потому что была после. Потому что никто не исчез. Потому что раны не отменились, и их всё равно нужно было перевязывать. Потом Драко позволил ей нанести мазь на синяк у рёбер, хотя ворчал так, будто это было личным оскорблением. — Если ты сейчас скажешь, что я должен был остаться у Помфри, я уйду умирать в коридор. — Ты должен был остаться у Помфри. — Жестокая женщина. — Ложись обратно. Он лёг. Тео накрыл их краем одеяла, и на этом движении все трое вдруг замолчали. Потому что оно было слишком простым. Слишком домашним для людей, которые ещё вчера не знали, имеют ли право обещать что-то дольше одного разговора. Гермиона лежала между ними, но теперь это не казалось позицией центра. Драко был слева, тёплый, тяжёлый, с дыханием, которое постепенно становилось ровнее. Тео справа, тише, но не дальше. Его пальцы лежали рядом с её рукой, не касаясь, пока она сама не переплела их. — Завтра будет странно, — сказал Драко в темноту. — Завтра уже было странно много лет подряд, — ответила Гермиона. — Справедливо. Тео произнёс: — Мы не обязаны завтра называть это. Гермиона повернула к нему голову. — Нет. Драко напрягся. Она почувствовала это плечом. — Мы не обязаны рассказывать другим, — уточнила она. — Но между собой не будем делать вид, что это не имеет имени только потому, что имя трудно подобрать. Тео медленно кивнул. — Хорошо. Драко спросил: — А какое имя? Гермиона устало закрыла глаза. — Не сегодня. — Это звучит как отсрочка. — Это и есть отсрочка. — Маленькое конкретное обещание? — спросил Тео. Она улыбнулась с закрытыми глазами. — Мы не сделаем вид, что этой ночи не было. Драко молчал несколько секунд. — Да. Тео сжал её пальцы. — Да. Гермиона думала, что после этого не сможет уснуть. Слишком много было кожи, тепла, правды, страха, новых границ, старой боли. Но тело, пережившее больше, чем должно было, вдруг решило, что на сегодня достаточно борьбы. Сон пришёл не сразу, но пришёл без мрамора. Без ножа. Без Беллатрисиного смеха. Только тёмная комната, вода на столике, два дыхания рядом и её собственное тело, которое впервые за долгое время не пыталось сбежать от самого себя.

***

Она проснулась первой. За окном был ранний серый свет, ещё не день, но уже не ночь. Хогвартс молчал тем редким утренним молчанием, которое существует до шагов, до кашля в коридорах, до чужих взглядов, до расписания, до необходимости снова быть человеком среди людей. Гермиона лежала неподвижно. Драко спал слева, повернувшись к ней лицом. Во сне он выглядел моложе и измученнее, синяк на скуле стал почти чёрным в слабом свете. Одна его рука лежала поверх одеяла, ладонь раскрыта, будто он наконец перестал держать невидимую палочку против всего мира. Тео спал справа, не полностью расслабившись даже во сне. Его перевязанная рука была аккуратно устроена на подушке, как после медицинского приказа, который он выполнил бы точнее всех. Пальцы другой руки всё ещё касались пальцев Гермионы. Она могла уйти. Очень тихо. Встать, собрать сорочку, закрыться в ванной, вернуть телу одиночество до того, как утро потребует объяснений. Это было бы привычно. Безопасно. Почти разумно. Гермиона смотрела в потолок и ждала, когда желание уйти станет сильнее желания остаться. Оно не стало. За окном с карниза сорвался мокрый снег и тяжело упал вниз, на грязную землю у стен. Гермиона осторожно повернулась на бок, чтобы не разбудить их, и осталась.