Нарушая границы

Наступила сцена в загородном коттедже, где Бенедикт и Софи по замыслу автора должны были впервые остаться наедине. Но оригинальный сюжет рассыпался в прах, превращаясь в пепел. Бенедикт Бриджертон полностью взял контроль над текстом в свои руки. Я сидела на кровати, сжимая книгу дрожащими пальцами, и завороженно смотрела, как привычные строчки переписываются прямо на ходу. Бенедикт, едва переступив порог комнаты, холодно и властно приказал Софи уйти. Без объяснений. Без капли того тепла, которое прописала ему Джулия Куин. Она беспрекословно подчинилась, оставив его в абсолютном уединении. Он остался один, прекрасно зная, что я открыла эту главу. «В комнате воцарилась полутьма. Бенедикт медленным, тягучим движением загасил пальцами фитили всех свечей, кроме одной. Его взгляд, лишенный рассудка, был устремлен прямо вперед — туда, откуда на него смотрели два расширившихся от волнения человеческих глаза. Печатные строчки книги начали меняться, наливаясь тяжелой, вибрирующей страстью. Он сорвал шейный платок, резко швырнув его на пол, и принялся дрожащими руками расстегивать пуговицы жилета и рубашки. Крепкая, покрытая испариной грудь художника обнажилась под тусклым светом пламени. Его дыхание было тяжелым, рваным. Он больше не скрывал своего желания. Он ласкал себя медленно, глубоко, ведя ладонью вниз по напряженному животу, заставляя чернила на бумаге плавиться и сочиться грязными, невероятно откровенными признаниями.» Моё сердце стучало оглушающе громко. Воздух в моей собственной спальне стал душным, горячим, пропитанным ароматом старой бумаги и мужского парфюма. Я не могла оторвать взгляд от текста, который становился все более бесстыдным. «Бенедикт закрыл глаза, но в его голове горел лишь один образ. Он мысленно раздевал ТУ, ЧТО СИДЕЛА ПО ТУ СТОРОНУ СТРАНИЦЫ. Он представлял, как его длинные, испачканные углем пальцы художника сжимали бы её бедра, оставляя темные следы на нежной, горячей коже. В его фантазиях, транслируемых прямо в текст, не было места светскому этикету. Его слова, проступавшие на бумаге, стали порочными и откровенными. Он требовал её тела, её покорности, её стонов, заполняющих пустоту между веками. Он описывал, как грубо и жадно вопьется в неё, как заставит умолять о пощаде и кричать его имя в беспамятстве. Он хотел подчинить себе каждую клеточку её существа, сорвать приличия и сделать её своей личной, самой грязной тайной.» Каждое слово отзывалось во мне мучительной, сладкой судорогой. Я чувствовала, что схожу с ума вместе с ним. В момент, когда описание его лихорадочных движений и рваных вздохов достигло пика, я инстинктивно, до белизны в костяшках, крепко сжала пальцами страницы книги. И тогда барьер между мирами окончательно рухнул. Бумага под моими руками внезапно стала неестественно горячей. Она пульсировала, словно под тонким слоем целлюлозы билось живое, бешеное человеческое сердце. Чернильные буквы расплылись, превращаясь в темные, осязаемые вихри. В ту же секунду я физически ощутила, как невидимые, но невероятно сильные, мозолистые и обжигающе горячие мужские ладони собственнически сжали мои бедра, сминая ткань одежды. Эти руки были везде — они скользили вверх по моему телу, ласкали кожу с такой яростной, осязаемой точностью, словно Бенедикт Бриджертон действительно пробился сквозь чернила прямо в мою постель. Это было слишком интенсивно, слишком реально. Нас накрыла общая волна безумного, сокрушительного оргазма. Я выгнулась на простынях, шумно ловя ртом воздух, пока невидимые пальцы крепко удерживали меня, разделяя этот интимный пик до последней капли. Когда все стихло, в его вымышленном мире и в моем реальном существовали только мы двое. Границы вселенной стерлись, оставив нас дышать в унисон сквозь растерзанные страницы романа.