—Эпилог—

Хогвартс затих. Турнир закончился, чемпионов разобрали целители, журналисты разбежались по своим газетам, а студенты разъезжались на каникулы. Большой зал опустел, только свечи продолжали парить под потолком, и где-то далеко, в башне профессора Дамблдора, горел свет. Катриона сидела на подоконнике в пустом коридоре на шестом этаже. За окном медленно заходило солнце, окрашивая небо в багровые и золотые тона — такие же, как пламя, которое она видела на кладбище. Но сейчас это было просто красиво. Без страха. Без смерти. Она всё ещё была в больничной пижаме — мадам Помфри отказалась выпускать её раньше утра, но Катриона сбежала. Не выдержала душных стен, запаха зелий и белых простыней. Ей нужен был воздух. Свобода. Тишина. Ноги болели — корни оставили глубокие царапины, которые магией затянули, но память о них осталась. Она смотрела на свои ладони, на которых ещё виднелись ссадины, и думала. Я выжила. Мы выжили. Она не знала, что будет дальше. Волан-де-Морт вернулся. Это случилось, несмотря на все её попытки. Но Гарри был жив. Седрик был жив. — Значит, я изменила ход истории. Хотя бы немного. В коридоре раздались шаги. Она не обернулась — узнала походку. Тяжёлую, немного неуклюжую, с лёгким прихрамыванием. — Долго тебя искал, — сказал Джордж. Он остановился в трёх шагах, не решаясь подойти ближе. На нём был старый свитер — тот, который она носила всё это время, пока не отдала. Теперь он снова был его. Катриона почувствовала укол боли, но промолчала. — Надо было искать в другом месте, — ответила она, не глядя. — Ты всегда здесь пряталась, когда тебе было плохо. Она не ответила. Джордж сделал шаг. Ещё один. Сел на подоконник напротив, не касаясь её. — Фред рассказал мне, что ты сделала в лабиринте, — сказал он тихо. — Про Крама. Про красные искры. Про то, как ты вытащила Гарри. — Не я одна. — Не прибедняйся. Катриона наконец повернула голову. Его лицо было серьёзным, без привычной ухмылки. Под глазами залегли тени — он тоже не спал. Она знала, что он ждал её у выхода из лабиринта, что рвался к ней, когда её вынесли на носилках, что Фред держал его за плечи, не давая прорваться к целителям. — Я скучал, — сказал Джордж, и в его голосе не было обиды — только усталость. — Ты могла погибнуть. А мы даже не помирились. — Джордж… — Не надо, — перебил он. — Я не требую объяснений. Я просто хочу, чтобы ты знала: я всё ещё здесь. Мы все здесь. Катриона почувствовала, как к горлу подступает комок. Она не плакала — не умела больше, выплакала всё на кладбище и в больничном крыле. Но внутри что-то дрогнуло, оттаяло. — Я не хотела тебя обидеть, — прошептала она. — Я не хотела никого обидеть. — Знаю, — ответил он. — Поэтому я здесь. Он протянул руку. Не для объятий, не для поцелуя — просто так, чтобы она могла её взять. Катриона посмотрела на его ладонь — широкую, с длинными пальцами, с мозолями от метлы и старыми шрамами от взрывающихся конфет. Она вложила свою — всё ещё дрожащую, холодную. Джордж сжал её пальцы. — Всё будет хорошо, — сказал он, и она почти поверила. Солнце садилось за горизонт, и последние лучи осветили коридор, делая его золотым, как Кубок, который они так и не поделили. Но это больше не имело значения. Слова застревали в горле, колючие, как репейник. Она смотрела в пол — на каменные плиты, на трещину, идущую от стены, на собственную тень, которая тянулась к нему. — Джордж, — начала она, и голос дрогнул. — Ты же понимаешь… между нами… ничего не… Она не договорила. Потому что врать было слишком больно. А говорить правду — слишком страшно. Джордж. Его лицо было спокойным — слишком спокойным для человека, который слышит эти слова. Но Катриона видела, как дёрнулся уголок его губ, как потемнели глаза, как пальцы, сжимавшие край собственной мантии, побелели от напряжения. Он медленно выдохнул — так, будто воздух вдруг стал тяжелее. — Я знаю, — сказал он. Коротко. Ровно. Слишком обижено. Она наконец подняла взгляд, но он уже смотрел в сторону — на окно, за которым медленно угасал день. Или куда-то дальше, туда, где её слова уже не имели значения. — Джордж… — Всё нормально, — перебил он, и в его голосе не было злости. Только усталость. Та самая, которую она привыкла видеть в зеркале по ночам. — Я не в первый раз слышу, что между нами ничего нет. Он оттолкнулся от стены, поправил сползающую сумку на плече. Сделал шаг — не к ней, а мимо. — Доброй ночи, Катриона. Она хотела сказать что-то ещё. Объяснить. Зацепить его за рукав, заставить остаться. Но слова рассыпались в пыль, не долетев до языка. Он ушёл. Быстро. Не оглядываясь. Его тень вытянулась вдоль коридора, ударилась о поворот и исчезла. Катриона осталась стоять, глядя в пустоту. Где-то в груди заныло — глухо, безнадёжно, как будто маленькое сердце, которое она прятала под слоями лжи, наконец сдалось. — Дура, — прошептала она себе. Слово потерялось в тишине коридора, не найдя ни слушателя, ни утешения.