Глава 1: Эй, Дурашка

Г Л А В А   1

Эй, дурашка

❦

Надо мной было небо.       Высокое, спокойное — такое бывает только в детстве. Взрослые такого неба не видят, им некогда лежать на спине и смотреть. А я лежал. Подо мной была тёплая земля, пахло травой, и где-то с краю звенело что-то мелкое, летнее.       Я сел.       Поле. Во все стороны — поле.       Незабудки. Мелкие, голубые, с жёлтой точкой посередине. Если встать, будут чуть ниже колена. Ветер шёл по ним волнами, и поле то светлело, то темнело.       Руки.       Я поднёс руки к лицу и долго смотрел. Это были мои руки — только молодые. Без верёвок-вен, без пятен, которые я под конец прятал от медсестёр. Гладкие. Крепкие. Лет на двадцать пять.       Я встал.       Незабудки качнулись, тронули колени. И только теперь, в полный рост, я разглядел поле как следует.       У него не было края.       Голубое во все стороны, до самого горизонта. Ни дерева. Ни тропинки. Ни столба, ни крыши вдалеке. Цветы и небо, и шов между ними.       Вот тут мне стало нехорошо.       Не от смерти — смерть я как раз принял, я её ждал. А от того, что поле было слишком пустое. Настоящее место так не выглядит. В настоящем всегда есть лишнее: сломанная ветка, чужой окурок, муравьиная дорожка. Жизнь — она неаккуратная.       А здесь ничего лишнего. Вообще ничего. Будто кто-то начал рисовать и бросил.       Я прислушался.       Тихо.       Ветер шёл — и не шумел. Миллион цветов качался — и не шуршал. Ни птицы, ни пчелы, ни кузнечика. Звук просто отключили. Осталось движение без голоса.       — Эй! — крикнул я.       Слово ушло в поле и пропало. Без эха.       Захотелось зажмуриться и открыть глаза заново, чтобы всё это кончилось. Но я почему-то твёрдо знал: зажмуриваться нельзя. Откуда знал — не объясню. Так бывает во сне: знаешь, что оборачиваться не надо, — и не оборачиваешься.       И тогда я увидел её.       Далеко — шагах в тридцати. Спиной ко мне. Только что поле было пустое, я бы поклялся, — а теперь в нём стоял человек. Будто стоял всегда, просто я смотрел не туда.       Ветер трепал подол её платья. В мелкий горошек — то самое, которое я столько раз просил не выбрасывать, а она смеялась: «оно же стариковское». Сверху линялая джинсовка, рукава закатаны.       Эту спину я знал.       Сорок лет я носил её в себе и никому не показывал.       — Майя, — сказал я.       Тихо. Почти не сказал. Но в мёртвой тишине слово прозвучало громко, и она обернулась.       Лицо.       То самое. Ни одной новой морщинки — время прошло мимо неё, всё прошло только по мне. Она посмотрела на меня и улыбнулась. Улыбка у неё всегда начиналась с левого уголка губ. Я и это помнил.       — Эй, дурашка, — сказала Майя. — Ты идёшь?       Так, будто мы расстались вчера. Будто между «вчера» и этим полем не лежала вся моя жизнь.       — Куда? — спросил я.       Глупее вопроса не нашлось.       Она не ответила — только улыбнулась шире. И в этой улыбке было что-то, от чего у меня похолодело внутри. Не насмешка. Что-то вроде знания. Будто она знала про меня всё, до самого дна, и всё равно стояла тут и ждала.       Она пошла ко мне. Незабудки расступались под босыми ногами.       Остановилась близко. Так близко, что я бы почувствовал дыхание. Дыхания у неё не было.       — Ты всегда первым делом спрашиваешь не то, — сказала она тихо. — Не «куда». Спроси правильно, дурашка.       — Майя. Ты же умерла.       — Умерла, — спокойно сказала она. Как про погоду. — Давно. Ты был тогда совсем молодой.       — Тогда как ты...       — Уже теплее. Но всё ещё не то.       Я молчал. Ветер без шороха перебирал цветы.       — Где мы?       — Почти. Ещё чуть-чуть.       Она смотрела и ждала. Терпеливо — так же, как ждала тишина там, в палате. И я вдруг понял, какой вопрос ей нужен. Простой. И от того, какой простой, — страшный.       — Майя. Где здесь всё остальное?       Что-то сошлось в её лице. Не радость. Так смотрит врач, когда больной сам, без подсказки, называет, где болит.       — Вот теперь — то.       Она отступила на шаг, повела рукой — обвела всё поле, пустое, голубое, беззвучное.       — Смотри. Что ты видишь?       — Цветы. Небо. Тебя.       — А должно быть всё. Реки. Города. Леса, в которых темно днём. Чужие голоса за стеной. Дождь. Зимы. Целый мир, дурашка. Здесь должен был быть целый мир.       Я ещё раз обвёл глазами поле. Пусто.       — И где он?       — Этого пока не знаешь даже ты, — сказала она. — А должен бы знать лучше всех. Мир-то твой.       Я открыл рот. Закрыл. Слов не было — в голове толклось сразу слишком много, и всё не те.       Майя протянула руку.       — Словами я не объясню. Не потому что нельзя — просто это не объясняется, это проходится. Ногами. Шаг за шагом. Я тебя проведу — это моя работа здесь, я твой проводник. Но идти будешь сам. Рядом постою. За тебя — нет.       Я смотрел на её ладонь.       И знал — так же твёрдо, без доказательств, как знал тут всё, — что если вложу руку, обратно дороги не будет. Не угроза. Просто так устроено. Так всегда с важным: шагнул — и дверь за спиной закрылась.       — А если не пойду? — спросил я. — Останусь стоять.       — Будешь стоять, — сказала она без упрёка. — В пустом поле. Под небом, где ничего не происходит. Долго. — Она качнула рукой. — Дурашка. Ты целую жизнь прожил, как хотел. Неужели теперь выберешь не жить вообще?       Вот это попало.       В самую середину. Туда, где сорок лет ныло несделанное.       Я вложил руку в её ладонь.       Ждал вспышки, провала, чего-то. Не было ничего. Просто пальцы у неё оказались тёплые. Живые. Я-то был уверен, что забыл, какие они, — а вспомнил сразу, всей кожей.       — Видишь. Не страшно.       — Пока не страшно, — честно сказал я.       Она засмеялась — коротко, в нос. И в мёртвой тишине поля что-то от этого смеха дрогнуло.       Мы пошли.       Шли долго. Или нет — может, минуту. Время тут было такое же пустое, как всё остальное, и считаться не желало.       А потом я поднял глаза к горизонту и встал.       Там, у самой кромки, в небе горели огни.       Много. Разные. Тёплые, золотые — как окна зимой. Холодные, голубые, острые. Какие-то переливались. Они висели по всему краю неба, без счёта, и каждый был свой, ни на что не похожий.       Каждый — кроме одного места.       Прямо по курсу в небе зияла дыра. Чёрная. Глухая. Там, где у всех горело, у меня не было ничего.       — Майя. Что это?       Она ответила не сразу.       — Чужие миры. У каждого свой. Каждый, кто проходит то, что сейчас пройдёшь ты, в конце зажигает свой. Их там целое небо.       Я смотрел на чёрный провал. На пустое место. Моё.       — А мой почему не горит?       Она сжала мою ладонь. Сильно, почти до боли. И боли я был почти рад — значит, всё правда, значит, я ещё чувствую.       — Вот это, дурашка, нам и предстоит выяснить.       И мы пошли дальше — туда, где в небе было темно.

* * *