Глава 4: Несбывшееся

Г Л А В А   4

Несбывшееся

❦

Эту дверь я узнал издалека.       Она стояла боком, и сердце застучало раньше, чем я успел сообразить почему. Светлая, с круглой латунной ручкой. И ниже середины — длинная царапина.       Царапину оставил я. Лет в двадцать. Въезжал в первую съёмную комнату, тащил стол — тяжёлый, списанный, кем-то выброшенный письменный стол — и ободрал дверь углом. Хозяйка ругалась. Мне было всё равно. У меня теперь был стол. Свой. За которым можно писать.       — Это моя комната, — сказал я. — Первая. Где я начал.       — Начал и бросил. Открывай.       Я открыл.       За дверью стоял он — тот самый стол. Списанный, в царапинах, заваленный бумагой. Лампа с обгоревшим абажуром. Стопка тетрадей — толстых, исписанных от корки до корки. И за столом сидел молодой человек, которого я когда-то знал лучше всех на свете, а потом забыл крепче всех на свете.       Я.       Двадцать два года. Воротник растянут, волосы дыбом, на пальце чернильное пятно — в те годы оно не сходило никогда. Он писал. Быстро, согнувшись низко над бумагой, не отрываясь, и губы у него чуть шевелились. И лицо.       Лицо было счастливое.       Я давно не вспоминал, что хотел писать. А тут вернулось разом, целиком. Я хотел писать книги. Не каприз, не мечта «вообще». Это было то, ради чего меня, как мне тогда казалось, и сделали. Истории звенели во мне постоянно, как мелочь в кармане. У меня был начат роман. Вот эти толстые тетради на углу стола — он и был.       — Я забыл, — сказал я. Голос сел. — Майя, я начисто забыл, что хотел этого. Как такое забывают?       — Просто. По одному дню за раз. Смотри.       Комната задёргалась, как переворачиваемые страницы.       Вот молодой человек за столом всё реже. Вот тетради сдвинуты на край — освободить место для счетов, для бланков, для взрослой бумажной жизни. Вот он приходит поздно, садится, открывает тетрадь — и просто сидит над ней, не написав ни строчки, потому что в голове после работы пусто и мелочь в кармане больше не звенит. Вот говорит кому-то по телефону — Лене уже, понял я, — «да какой из меня писатель, это несерьёзно, нам жить на что-то надо».       А вот последнее.       Он берёт стопку тетрадей с начатым романом и убирает. Не выбрасывает — на это духу не хватает. Убирает наверх, на антресоль, в дальний угол, под старые одеяла. Закрывает антресоль. И идёт жить дальше — на что-то.       Тетради пролежали там сорок лет. Я не достал их ни разу. Знал, что они там — всё время, глухо, как знают про долг, который не отдашь, — и ни разу не влез на табурет.       — Зачем ты их убрал? — спросила Майя.       — Надо было кормить семью. Растить детей. Это ответственность. Взрослый человек выбирает ответственность.       Я сказал это твёрдо. Сорок лет говорил себе ровно этими словами, и они стёрлись от употребления, гладкие, как перила.       Майя долго молчала. Потом спросила — тихо, без нажима, и от этого вопрос вошёл глубоко:       — Дурашка. А ты уверен, что спрятался за ответственность? Может, ты спрятался в неё?       Я открыл рот. И не нашёл что ответить.       — Ответственность — хорошая вещь. Но ещё она лучшее на свете укрытие. За ней спрячешься от чего угодно, и никто не упрекнёт — наоборот, покивают: вон какой серьёзный, не погнался за глупостями. — Она смотрела на молодого меня, замершего у антресоли. — Скажи честно — тут можно только честно. Ты убрал тетради, потому что надо было кормить детей? Или потому что боялся однажды дописать роман, отдать его людям — и услышать, что он так себе?       И поле качнулось.       Потому что это была правда. Та самая, главная, которую я сорок лет держал под одеялами вместе с тетрадями.       Бедности я не боялся. Бедности я навидался. Я боялся другого. Пока роман не дописан, пока он в тетрадях — он гениальный. Он какой угодно. В нём ещё всё возможно. А допишешь, поставишь точку, отдашь кому-нибудь — и его станет можно прочитать. И сказать: слушай, а средне. Зря старался.       И тогда окажется, что то, ради чего меня сделали, — никакое.       Этого я бы не вынес. И придумал отличный выход. Я не стал дописывать. Убрал тетради на антресоль — и так до конца жизни сберёг свой роман гениальным. Нечитаным. Несуществующим.       Я не за ответственность спрятался. Я спрятался в неё. От одного — от риска сделать что-то и показать.       — Майя, — медленно сказал я. И вот тут мне стало по-настоящему страшно — впервые с тех пор, как я открыл глаза в этом поле. — Майя. Если я всю жизнь боялся сделать что-то и вынести на свет... то как же я...       Я не договорил. Она договорила за меня. Совсем тихо.       — То как же ты сотворишь целый мир.       Мы замолчали оба.       Поле дышало вокруг — голубое, беззвучное, без края. Несотворённое. И я начал понимать — пока краем, не до конца, — почему оно такое. Почему у меня в небе чёрная дыра там, где у всех свет.       Это была не кара. Не штраф за запертую комнату, не счёт за невысказанные Лене слова.       Это просто было очень похоже на меня.       Человек, который всю жизнь боялся дописать одну книгу — потому что дописать значит создать, создать значит показать, а показать значит позволить себе не понравиться, — этот человек умер. И встал перед пустым полем. И поле сказало ему: твори. Сделай мир. Покажи, на что способен.       И он, конечно, не смог.       Не потому что не дали. Потому что сорок лет тренировался не творить.       — Вот теперь, — тихо сказала Майя и взяла меня за руку, — ты задал правильный вопрос. Не «куда». Не «где остальное». А «как я сотворю мир, если боюсь творить». — Она сжала мне пальцы. — Значит, идём наконец в нужную сторону.       Я не ответил. Я смотрел мимо неё — на горизонт, на чёрную дыру, которая была моим ненаступившим миром.       И замер.       Потому что там, в самой глубине черноты, далеко, на пределе зрения — что-то было.       Точка. Крошечная, слабая, с искру от костра. Такая тусклая, что я не поручился бы, что она мне не мерещится. Не золотая и не голубая, как у чужих миров. Еле живая. Она мигала — была, нет, была, нет, — будто сама ещё не решила, гореть ей или потухнуть.       Но она была. В моём небе. Там, где минуту назад не было ничего.       — Майя. Майя, посмотри. Там...       Она не обернулась к горизонту. Смотрела только на меня и тихо улыбалась — от левого уголка.       — Не отвлекайся, дурашка, — мягко сказала она. — До неё ещё далеко. Очень далеко. — И потянула меня вперёд, к следующей двери. — Идём. Не будем заставлять её ждать.       И мы пошли дальше. А в чёрном небе, впервые от начала времён, дрожала и не гасла одна искра.

* * *