Глава 5: Дети

Г Л А В А   5

Дети

❦

Я всё время хотел оглянуться.       Искра была там, за спиной, у горизонта, — слабая, мигающая, моя. И меня тянуло к ней, как тянет потрогать языком больной зуб. Я оборачивался. Майя каждый раз чуть сжимала мне руку.       — Не смотри назад, — сказала она. — Назад смотреть будем в дверях. Это другое.       — Я просто хочу проверить, что она не погасла.       — Она не погаснет, пока ты идёшь. — Майя помолчала. — А вот если встанешь и будешь только смотреть на неё — погаснет.       Я перестал оборачиваться.       Двери впереди пошли мельче. Низкие, в раме по плечо, выкрашенные кое-как — синяя, жёлтая, ещё одна жёлтая, с потёками. И незабудки вокруг них были примяты. Не вытоптаны взрослой ногой, а именно примяты — низко, мелко, как приминает трава, по которой ползали и возились.       — Детская, — сказал я.       Майя кивнула.       Я открыл синюю дверь.       За ней была наша кухня, и в кухне был вечер, и за столом сидела моя дочь. Маленькая. Лет семь. Она болтала ногами под стулом — не доставала до пола — и что-то рисовала, высунув язык.       А у другого края стола сидел я.       Молодой. Сорока ещё не было. Передо мной были разложены бумаги — какие-то ведомости, счета, взрослая бумага, — и я возил по ним карандашом, и лицо у меня было закрытое. Не злое. Просто закрытое, как закрывают на ночь киоск.       Дочь сползла со стула и подошла. Протянула мне листок.       — Пап. Смотри.       — Угу, — сказал я. И не поднял головы. — Молодец.       — Ты не смотришь.       — Смотрю, смотрю. Красиво.       Я не смотрел.       Она постояла рядом ещё немного. Потом забрала листок и ушла обратно к своему краю стола. И больше в тот вечер не подходила.       Я стоял в углу кухни — теперешний, мёртвый, с молодыми руками — и мне хотелось убить того, за столом. Честное слово. Просто подойти и встряхнуть за воротник: посмотри на неё. Ну посмотри же. Ей семь лет, и она уйдёт сейчас на тот край стола и запомнит, что папа не смотрит.       — Я был плохим отцом, — сказал я.       — Подожди, — сказала Майя. — Не торопись с приговором. Открой следующую.       Я открывал двери одну за другой, и складывалась картина, и картина мне не нравилась.       Я был отцом по расписанию. Я всё делал — то, что записано. Ходил на утренники. Сидел на родительских собраниях. Дарил подарки на дни рождения, и подарки были хорошие, я выбирал их всерьёз. Я ни разу не поднял на детей руку и ни разу не ушёл из дома. По всем бумагам — хороший отец.       А между бумагами — вот это. «Угу. Молодец. Красиво». Не поднимая головы.       Я дошёл до двери, за которой мой сын. Уже подросток. Мы стояли с ним в коридоре, друг напротив друга, и между нами было два шага и стена. Не настоящая стена — та, которая вырастает сама, когда годами говоришь с человеком только нужное. «Уроки сделал. Поел. Поздно не приходи». Мальчишка смотрел в пол. Я смотрел поверх его головы. Двое чужих людей с одной фамилией.       — Хватит, — сказал я Майе. — Я понял. Я всё понял про себя. Закрывай.       — Не всё, — сказала она. — Ты опять торопишься. Ты увидел половину и решил, что увидел всё. Открой вон ту. Дальнюю.       Дальняя дверь была другая. Не примятые незабудки — притихшие. Я открыл.       Ночь. Детская. Маленький сын в кровати — горячий, больной, лет пять. И на краю кровати сидит молодой я.       Всю ночь.       Я не уходил. Менял ему компресс, неловко, не умел — мокрая тряпка всё время съезжала. Слушал, как он дышит. Под утро он на секунду вынырнул из сна, мутными глазами нашёл меня и сказал: «ты тут». Не спросил. Сказал. И снова уснул. А я остался сидеть.       И вот это лицо у молодого меня — в три часа ночи, над больным ребёнком, когда никто не видит, — оно было не закрытое. Совсем не закрытое. Оно было такое, что я еле выдержал смотреть.       — Видишь, — тихо сказала Майя.       — Так почему же он так не смотрел днём?! — Я почти крикнул. — Ночью мог. А днём — «угу, молодец»?       — Потому что ночью никто не видел, — сказала она. — Тебе всю жизнь было не страшно любить. Тебе было страшно, чтобы это видели. Любовь ты прятал так же, как роман. Так же, как меня. На антресоль, под одеяла, в комнату со стеной. — Она смотрела на спящего мальчика. — Ты не был плохим отцом, дурашка. Ты был отцом, который любил тайком. А ребёнку тайная любовь не годится. Ему нужна та, которую видно. Ребёнок не умеет догадываться. Он верит тому, что показали.       Я молчал. На краю кровати молодой я поправлял сползающий компресс.       — Они выросли, не зная, — сказал я. — Дочь под конец почти не звонила. Я думал — ну, своя жизнь, дела. А она просто… так и не была уверена. Всю жизнь не была уверена, любит её отец или нет.       — Да, — сказала Майя. Не стала смягчать. — Скорее всего так.       Мы вышли в поле.       Детские двери тонули в незабудках за нашими спинами — синяя, жёлтая, та, дальняя. Я шёл и молчал, и было погано. Но погано как-то… чисто. Не так, как раньше. Раньше я про себя ничего не знал и поэтому был о себе хорошего мнения. Теперь знал — и мнение испортилось, но появилось что-то взамен. Не знаю, как назвать. Место, откуда можно начать.       — Майя. Можно посмотреть?       Она поняла, про что я. Кивнула.       Я обернулся.       Искра на горизонте больше не мигала. Не «была — нет — была». Она просто горела — маленькая, ровная, не ярче спички в огромной чёрной комнате. Но ровно. Сама.       — Она перестала мигать, — сказал я.       — Перестала, — сказала Майя.       — Почему?       — Потому что ты перестал врать себе про то, каким ты был. — Она тоже посмотрела на горизонт. — Мигала она, пока ты решал, смотреть на свою жизнь или зажмуриться. Ты выбрал смотреть. Вот она и успокоилась.       Мы постояли немного. Двое в поле, и далеко-далеко — крошечный ровный огонёк.       — Идём, — сказала Майя, и в её голосе что-то изменилось. Стало тише. — Следующая дверь — та самая. Я тебя про неё предупреждала. И возле неё мне придётся кое о чём тебя попросить. О трудном.       — О чём?       — Дойдём — скажу.       И мы пошли дальше — к чёрному году.

* * *