Глава 1. Дневник беспамятства

В палате было раздражающе светло и пахло дезинфектором. От этих светло-голубых стен, мониторов, которые казались неестественно яркими, и окон, пропускающих лучи солнца даже через шторы, хотелось отворачиваться, но сил не хватало даже на то, чтобы повернуть шею. Писк приборов резал по ушам, а когда в какой-то момент начал отдаляться, это принесло не облегчение, а наоборот, тревогу, что что-то пошло не так. Что-то пошло не так ещё пару недель назад, когда на рутинном анализе крови после совсем не рутинных для двадцатипятилетнего юноши обмороков обнаружились куда более не рутинные лимфобласты. Но сейчас «не так» усугубилось куда сильнее. Удивительным образом слух выхватил из общего калейдоскопа звуков женский крик, доносящийся откуда-то из коридора: весьма странный фильтр, когда остальные звуки будто погружаются под воду. Где-то в коридоре девушка требовала пропустить её в палату. Его сердце внеочерёдно сократилось в экстрасистоле и мучительно сжалось. — Впустите, — он не узнал свой голос. Хриплый, подавленный. В теле практически не оставалось энергии даже для самых мелких мышц. Даже для шевеления языком или управления голосовыми связками. Веки рухнули и поднять их снова не удалось. Уже проваливаясь в обволакивающую трясину, он почувствовал, как сжимает ладонь его мать, как звук на кардиомониторе превращается в хаотический, как обдаёт лицо поток холодного воздуха распахнутой двери палаты, как возглас отца разрезает свинцовое напряжение в воздухе: «Врача! Ему хуже!» Спокойствие. Внезапно охватившее парализующее спокойствие. Ему не хуже. Ему уже достаточно. И в этот момент, когда все органы чувств окончательно перешли из режима энергосбережения в аварийное отключение, по вискам вдруг прокатилась волна жара, а прямо в голове зазвучал голос, который он всегда считал своим внутренним, когда вёл монологи размышлений: — Ну здравствуй, мой светлый концентрат. Горячая волна пронзила тело. Ударила по сердцу. Грудная клетка, казалось, вскрылась и выпустила из себя столб пламени. Вспышка. Немой крик. Тишина. *** Один из наиболее распространённых штампов в кино — резкое пробуждение главного героя после кошмара. Иногда он ещё и в кровати рывком садится с искажённым в панике лицом. Излюбленный приём сценаристов, не имеющий ничего общего с реальностью — люди не просыпаются настолько дёргано, настолько быстро. Тем не менее, Бонта буквально подбросило, как от удара, а лёгкие шумно и судорожно втянули в себя воздух, будто до этого дыхание перекрывали и только сейчас возобновили подачу. Какое-то время он вовсе не мог понять, где находится, что происходило вчера, какой сегодня год. Взгляд скользил по родным стенам, отчего-то не узнаваемым более, и хоть обстановка вокруг была совершенно обыденной, она не вызывала доверия, а наоборот, наращивала тревогу — Бонт был уверен, что в данный момент должен находиться не здесь. Но вот где тогда, и почему собственная комната стала враждебной, установить удавалось с трудом — память словно закатали в каучук и на все попытки расшевелить воспоминания она отзывалась крайне неохотно. Из недр визуальных образов выплыли меняющиеся капельницы с разноцветными растворами, складывающиеся в графики неоновые линии на чёрном фоне, отрисовывающие биение сердца, синяки на локтевых сгибах от катетеров. Суета медперсонала. Шелест жалюзи на стеклянных вставках дверей. Мигающая с треском лампа дневного света. Всё это казалось близким и одновременно далёким, как фильм, просмотренный накануне — не вызывало сомнений насчёт своей реальности, но был ли это по-настоящему прожитый компонент этой самой реальности, или просто лицезримая со стороны сцена? Бонт попытался встать с кровати, но ноги подкосились при контакте ступней с полом, в глазах потемнело и картинка интерьера спальни сменилась на очертания, что никак не могли быть правдой, исходя из их фантастичности. Высокие белоснежные своды классических колонн. Витые лестницы с парящими в воздухе лазурными кристаллами вдоль перил. Вальяжно расхаживающие по просторным коридорам крылатые люди. Зависшие в облаках островки с диковинными деревьями. Сады со свисающими с оград растениями, коих Бонт раньше не встречал даже на картинках, и мраморные статуи с подвижными глазами, с каменных уст которых, казалось, слетал шёпот на языке, не похожем ни на один земной. Извивающиеся лентой высоко в небесах чешуйчатые создания, похожие на восточных драконов. Бонт широко распахнул глаза в надежде, что привычные картины интерьера заменят сюрреалистические пейзажи, но те попросту наложились на обзор, как витражные элементы цветного стекла. Видения вертелись в ускоренной перемотке, возникая в голове так быстро, что Бонт не успевал фиксировать их происхождение — они всплывали хаотичной нарезкой и сопровождались шлейфом из вспыхивающих чувств, которые, впрочем, казались чужеродными, словно кто-то вакцинировал его сценами из чужой жизни и теперь разум вырабатывал эмоции, как антитела, в ответ на эту стимуляцию. От бешеного калейдоскопа закружилась голова, а потом резко подступила к горлу тошнота. Бонт на шатающихся ногах поднялся с пола, практически наощупь бросился из спальни в ванную — видения мешали сосредоточиться на окружающих реальных вещах — и едва успел добежать до умывальника, прежде чем его вывернуло вчерашним ужином. Удивительно, но сумасшедший вальс миражей после этого отступил, будто очищению подвергся не только желудок, но и мысли. — Дорогой, ты в порядке? — снизу донёсся обеспокоенный голос матери. — Да… Кажется, перепил вчера, — тяжело дыша, Бонт выдал первое, что пришло в голову, и тотчас запнулся: даже мысль о таком была ему не свойственна. Вчерашнему ему. — Ты же не пьёшь, — похоже, высказанный вариант озадачил не только самого Бонта. — Ну, да… Потому половины бокала хватило, — юноша выкручивался на ходу, пытаясь удерживать максимально непосредственный тон. Что у него неплохо получалось, ведь метальная бомбардировка отступила и всё, что окружало его сейчас, не вызывало никаких сомнений в своей реалистичности. Светло-серый кафель ванной, большое зеркало эллипсовидной формы, гранитная чаша-умывальник… С наполнением. Бонт поспешно включил воду и смыл последствия своего приступа. Подождав, пока чаша очистится, выкрутил кран в холодную сторону до упора и сунул под струю голову. Ледяное покалывание пробрало до корней волос, а дыхание на мгновение сбилось от резкой перемены температур, но простое действие возымело эффект — в голове щёлкнула перезагрузка и дурные ощущения отступили. Бонт подождал ещё десять секунд, чтобы закрепить успех. Возможно, эти экспресс-методы аукнутся ему завтра утром заложенным носом, но уж лучше насморк, чем пируэты крыши. В дверь заскреблись маленькие лапки, а после их обладатель появился в ванной собственной персоной: трёхцветный бассет-хаунд воспользовался тем, что хозяин в спешке не закрылся в комнате за защёлку, и прошмыгнул в зазор. — Триди? Пёс приветливо завилял хвостом, отзываясь на кличку, и принялся исполнять какой-то дивный собачий танец из прыжков и наскоков вокруг хозяина. Бонт нахмурился, присел на корточки и притормозил питомца левой рукой. Друг на друга уставились два голубых глаза и один карий. Что-то с этой рутинной ситуацией было не то. Бонт смотрел на питомца с недоумением, тогда как тот в привычной манере вылизывал ему ладони и периодически наклонял голову в сторону выхода, намекая на желанную прогулку. Как делал каждое утро вот уже пять лет. Вот только… Пса здесь попросту не могло быть. Он пропал четыре месяца назад. Да, точно, четыре месяца — после вечерней прогулки по Холланд-парку, когда Бонт привычно отцепил поводок от ошейника, позволяя Триди немного порезвиться, а в это самое время несколько пьяных придурков запустили фейерверк. Всего-то в паре десятков метров. Взрывы грохотали так, что закладывало уши, парковые аллеи залились кроваво-красным, а искры рассыпались в разные стороны ослепляющим дождём — что-то пошло не так, не все залпы полетели вверх, некоторые из них устремились в стороны. Вакханалия творилась несколько минут… Их, кажется, задержали полицейские. Но это было уже неважно, ведь Бонт так и не дозвался Триди тем вечером. И следующим утром. Не помогли ни совместные поиски всей семьёй, ни развешенные по столбам района объявления. Пёс не вернулся. И всё обстояло именно так, ведь боль, пронзившая сердце в момент, когда обстоятельства вспомнились, не могла возникнуть на ровном месте, по ошибке или из-за дурного сна. О нет, это была боль горькой потери верного друга. И тем не менее, друг сидел напротив, абсолютно реальный и изнывающий от предвкушения утренней пробежки. Бонт тряхнул головой, будто это могло помочь уложить всё на свои места. С его волос слетели капли воды, что раззадорило пса, и тот снова перешёл в режим буйства: ему показалось, что хозяин с ним играет, и с удовольствием принял правила. Никаких сомнений, перед ним был именно Триди — его весёлый нрав, безграничную любовь и взгляд, остающийся светлым и радостным даже с учётом его особенности, Бонт узнал бы из тысячи бассет-хаундов, хоть бы и все они были одинакового окраса и одноглазыми. Триди вырос у Бонта на руках. Питомец неожиданности, он появился в доме изначально на передержку — кто-то оставил на пороге ветеринарной клиники отца корзинку с сюрпризом и был таков. Щенок был, без сомнения, чистокровным, но с изъяном — отсутствовал левый глаз. Отец часто сталкивался с ситуациями, когда недобросовестные хозяева подбрасывали животных, за которыми больше не хотели ухаживать, и вместе с коллегами подыскивал для бедняжек дом. Часто кто-то из коллектива временно забирал подкидыша к себе, пока не отыщутся новые хозяева, потому в доме Бонта часто появлялись хвостатые и пернатые гости. Но в тот конкретный вечер хватило одного лишь взгляда на малыша, чтобы понять: этот не станет просто гостем. — Люди странные, — только и произнёс тогда Бонт, подхватывая щенка на руки. — Выбирают друга по породе, платят бешеные деньги за родословную и выкидывают за борт за любое несовершенство. Они просто его недостойны. Кличка Триди была выбрана неслучайно — именно так, помимо прочего, именовал себя скандинавский бог Один, также бывший одноглазым. Пёс стал верным и единственным, на долгое время, товарищем Бонту. Его потеря стала для юноши трагедией, а неожиданное обретение вновь — потрясением, будто утру и без того не хватало сюрпризов. — Похоже, ты не успокоишься, — Бонт сжал пальцами переносицу и, опираясь на тумбу возле умывальника, медленно поднялся. Ответственность за тех, кого приручили, не задаёт вопросов. Пропадал ли он, возвращался ли, в конкретный момент не снимало с парня обязательств. Раз Триди здесь, его нужно вывести на улицу, а продолжать думать над приключившимися чудесами можно и по дороге. Отворяя дверь, Бонт хотел было громко поинтересоваться у родителей, когда это пёс успел вернуться и почему он об этом ничего не помнит, но до него донёсся обеспокоенный голос матери с кухни на первом этаже и он, неожиданно для самого себя, вслушался в разговор, едва ли адресованный ему. — Антуан, мы что-то упустили, — всегда спокойная и уравновешенная, мама впервые звучала настолько тревожно. — Он никогда не пил, ни грамма. Это не к добру. Как считаешь, что-то меняется? — Элинор, ты зря переживаешь, — последовал успокаивающий отцовский тембр. — Ему двадцать пять и его окружают ровесники. Ты же не думала вечно беречь его от соблазнов? — Нет, ты не понимаешь. Это не в его природе. Ох, Шепфа не будет доволен… — Он просто отметил с друзьями последний экзамен. Поверь мне, Шепфа нет никакого дела до одного бокала вина на студенческой вечеринке. Бонт замер, пытаясь понять, что из услышанного удивило его больше — странное имя, которое он совершенно точно не мог слышать раньше, но при этом ощущал его хорошо знакомым, или же упоминание последнего экзамена как события, которое произошло вчера. Учитывая, что в голове всё ещё путались факты, Бонт ухватился за эту информацию, как за спасательный круг, хотя она по неведомым причинам и вызвала у него скепсис. Последний экзамен. Вчера. Вечеринка… Он же обычно на них не ходит? Ну, в этот раз, похоже, сходил. И это было даже не настолько плохо, как он себе представлял! Ушёл довольно рано, вернулся домой до полуночи… Откуда же тогда взялась больничная палата? Ему стало плохо ещё на вечеринке? Попал под машину? Получил по лицу в драке? Но тело не болело, да и при беглом взгляде в зеркало глаз не зацепился ни за синяки, ни за ссадины. Но он ведь точно помнил койку, лекарства и врачей. Сопровождал кого-то из однокурсников? Нет, лежал на кровати сам. Странно, очень странно… Не мог же он быть в двух местах одновременно? Бессмыслица какая-то. Вероятно, ему что-то подмешали в газировку. От некоторых личностей, которых, по их же словам, “бесила правильность” Бонта, вполне можно было ожидать. Что ж, это многое объясняло, и юноша сосредоточился на этом варианте. Логично и ничего сверхъестественного. Прекрасный вариант. Вернее, прекрасного в экспозиции психотропами мало, но во всяком случае, такая ясность выглядела куда лучше душевного помешательства. “Вот теперь можно и выходить”, — Бонт сделал несколько глубоких вдохов и выдохов, после чего последовал за Триди вниз по лестнице. Родители, только завидев его, одновременно подорвались со стульев. — С тобой всё хорошо? — всё ещё дрожащим голосом спросила мать. Бонт никогда не врал. Просто не видел смысла в том, чтобы выдавать заведомо неверную информацию людям, которые приходятся ему самыми родными, безгранично любят и всегда придут на помощь, даже в ущерб себе. Но это утро отличалось от всех остальных. Стоя напротив родителей, Бонт на долю секунды увидел их в длинных светлых одеждах вместо привычных пижам, а за их спинами — сияющее пространство вместо кухни в оливковых тонах. Моргнул — и видение пропало. Зато не пропало иррациональное опасение, внезапно вспыхнувшее в душе. И Бонт, который никогда не врал, впервые в жизни не поделился с родителями своим состоянием, не выложил, как на духу, все подробности странного утра, а лишь неловко улыбнулся и заверил: — Да, вполне. — Вот видишь, — отец мягко положил ладонь на плечо матери. — Завтрак, милый? — неуверенно предложила она. — Тут кое-кто не хочет ждать, — Бонт скосил глаза на вальсирующего у его ног Триди. — Я ненадолго. — У тебя сегодня то важное мероприятие, помнишь? — уже вдогонку прокричал отец, пока Бонт в лёгкой дезориентации натягивал джинсовку. “То. Важное. Вчера был последний экзамен. Выходит, сегодня…” — Ну, в галерее? С медиками? Юноша резко вскинул голову, отчего пространство на миг пошатнулось. Важное мероприятие в галерее с медиками. Ему всё ещё тяжело давалось восстановление хронологии вчерашнего вечера и грядущих планов, но кое-какие детали проступили на поверхность, пускай нечётко и не полностью. Что ж, и на том спасибо. — Забудешь такое! Бонт, который никогда не врал, второй раз за последние десять минут не подал виду, что замешкался перед не до конца искренним ответом. И за последние двадцать лет. *** Даже со всеми своими проблемами, чёрными полосами и невзгодами жизнь не так уж плоха, если задуматься. Особенно, если задуматься. А уж если есть, с чем сравнить, то и вовсе. Глупость, скажете. С чем вообще можно сравнивать жизнь? Не с её отсутствием же, в самом деле? Для качественного сравнения требуется побывать на обеих сторонах, что даже звучит фантастично. Бонт Ле Блан стоял напротив кампуса искусств университета Биркбек, фокусировал зрение где-то намного дальше ставших вторым домом стен и не мог отделаться от мысли, что побывал даже на трёх сторонах. Его жизнь никому бы не показалась ни заурядной, ни экстраординарной. Пожалуй, не так уж и плохо было быть Бонтом Ле Бланом — во всяком случае, теперь, когда кошмары затворнической жизни остались позади. Конечно, далеко не каждый парень вынужден сидеть дома без минимальной социализации вплоть до старшей школы. Не каждый надеется по ночам “перерасти” своего загадочного врага — неоперабельную дисфункцию тимуса, которая, по словам родителей, отравляет его иммунитет и может сделать смертельной даже банальную простуду. В детали своей болезни Бонт не вникал: в детстве — скорее всего, не смог бы в полной мере понять, сейчас — не желал и пытаться, радуясь, что напасть отступила. И конечно, не каждый парень испытывал такие сложности с интеграцией в общество, через которые пришлось впоследствии пройти Бонту, и которые в полной мере не отступили до сих пор. Не сложись его детство так, как сложилось, Бонт наверняка ничем бы не отличался от подавляющего большинства лондонской молодёжи. Обычный парень с базовым набором юношеских мечтаний и детских травм. Даже смешанная национальность не вызывала удивлений: отец из Франции, мама из Англии — для кого сейчас такое в диковинку? Уж скорее, наоборот, в эпоху глобализации и размытия культурно-социальных границ норму с большей вероятностью репрезентует смешанная кровь от двух смешанных кровей, эдакий генетический Лонг Айленд*. Француз и британка на фоне миксов из рас — даже скучно. А учитывая род их деятельности — ветеринар и преподавательница истории в университете — то скучно вдвойне. Потому что слишком благородно для эпохи романтизации телевизионных психопатов. Пожалуй, главная проблема Бонта Ле Блана, вскрывшаяся моментально при его первых социальных шагах, состояла в том, что он был до невозможности хорошим парнем. А хороших парней до тридцати лет не выбирают, предпочитая им драйв и эмоциональные качели. Бонту было двадцать пять, что означало ещё пять лет на скамейке запасных. Пять неспокойных лет, вопреки ожиданиям уединённости на этой скамье, подальше от основного матча. Ведь хорошие парни — это настоящий вызов для общества, которое пытается либо перетянуть их на сторону морально разлагающегося большинства, либо нарядить в карнавальный костюм из синих чулков и белого пальто и напоминать о неудачном образе при каждом удобном и неудобном случае. В старшей школе Бонта шпыняли за то, что отличник, в колледже — за пепельные волосы, которые окружение синхронно посчитало слишком театрализованными и вызывающими для интеллектуального общества историков, в университете — за фамилию. При том Бонт недоумевал, чем таким его фамилия не угодила местному заводиле и трендсеттеру Эдгару Орловскому, сыну русского нефтяного магната, от которого всё и разошлось — кажется, часть неё складывалась в нецензурное слово на его родном языке. Это слово не понимали 99% однокурсников,что, впрочем, не мешало им активно подживлять тенденцию задеть ранимого, докопаться до мнительного. Радовало только то, что в обществе искусствоведов никому уже не было дела до цвета волос. Пепельные так пепельные. На факультете истории искусств не удивлялись самовыражению, хоть похожий на седину оттенок и не был способом Бонта самовыразиться, а присутствовал с самого детства. Отец говорил, что частичная депигментация передалась сыну по генам и в их роду такое встречалось и раньше, но ни одной фотографии, подтверждающей его слова, в семейном альбоме не хранилось. Натуральный цвет, который все считали результатом трудов стилиста, и рукотворные мелкие кудряшки, так тщательно выдаваемые за подарок природы — они просто не могли не найти друг друга. — Ты решил встретить меня перед галереей! Незаконно быть таким милым. Вихрь из смеха, живущих своей буйной жизнью волос и нишевого парфюма закружил Бонта в вальсе. — Я знаю, где ты живёшь, Мишель. Я бы не потащился в кампус. — Не играй в плохого парня, Бон. Тебе это абсолютно не идёт. Она всегда откидывала последнюю букву его имени, произнося на родной манер. Французские корни были вторым фактом, объединившем Бонта Ле Блана и Мишель Руан в борьбе за выживание на магистратуре, хотя девушка была француженкой до мозга костей, в отличие от родившегося в Лондоне полукровки. Прожив в самом сердце Парижа до двадцати двух, она переехала в Англию в связи с переводом отца в Лондонский филиал строительной компании и перевезла в Туманный Альбион все свои парижские привычки и повадки. Потомки исторических врагов такое поведение не оценили, в отличие от такого же аутсайдера Бонта. Хотя, глядя на Мишель со стороны, скорее вероятно было бы поверить в то, что она приносит в жертву юных девственников каждый первый четверг месяца, чем в то, что такая яркая девушка может являться аутсайдером. И это было третьим фактом, скрепившим их дружбу и давшим впоследствии старт общему делу. Иначе и быть не могло! Мишель буквально фонтанировала идеями, но испытывала дефицит усидчивости, а Бонт всегда хотел создать нечто собственное и прекрасное, но был слишком скромен и остро нуждался в волшебном пинке. То, что их качества могли идеально дополнить друг друга, стало ясно очень скоро — когда в начале ноября первого года, сидя под осыпающимся золотым клёном на территории университета, они впервые заговорили о дипломной работе. — Мне кажется, мы стоим чего-то большего, чем скучное эссе с анализом чужого творчества, — заявила Мишель, уплетая стереотипнейший французский круассан. — Мы учимся по программе «История искусств и ведение коллекций», но все почему-то игнорируют вторую часть, а ведь это такое пространство для реализации! — У тебя есть идея, — даже не спросил, а утвердил Бонт и отломал часть круассана с неоткушенного конца. — Есть личинка идеи, — взгляд Мишель устремился куда-то вдаль, а пальцы принялись закручивать непослушный локон. — Возможно, галерея? Так и родилась «.mb gallery» — «возможно, галерея». Монограмма из первых букв имён соучредителей весьма иронично складывалась в сленговый вариант написания слова maybe, что придавало названию особой многогранности. И точка перед названием, чтобы все спрашивали, почему точка перед названием. — Успешный проект невозможен без легенды, — утверждала Мишель, — и даже если её нет, нужно сделать вид, что она есть. Все начнут ломать голову, что хотел сказать автор, и сами преподнесут легенды на блюдечке. Тебе останется только выбрать, какая из них жизнеспособнее. Задумка сработала. Несколько месяцев упорного труда, поисков помещения, ругани с подрядчиками (в основном Мишель) и дипломатических переговоров в деловой переписке (в основном Бонт) дали свои плоды: галерея распахнула свои двери сначала как публичная платформа для ребят с факультета изящных искусств, а вскоре и как самостоятельная площадка — спасибо сарафанному радио, местным преподавателям и студенческой богеме. Мишель чувствовала себя как рыба в воде в ипостаси публичного лица, а Бонт наслаждался ролью теневого организатора везде, где можно было уладить вопросы без личного контакта. Теория о том, что с друзьями бизнеса не построишь — потеряешь и друзей, и бизнес — эти двое разбивали вдребезги. Однокурсники и все, кто их знал, делились на две категории: пророчащие им скорый роман и уверенные, что он уже имеет место. Мишель на подобные предположения лишь фыркала и заявляла, что соблазнять Бонта — всё равно что насиловать ребёнка. Бонт не заявлял ничего. Только краснел и пытался мимикрировать под предмет интерьера. Иногда галерею арендовали не под немые и статичные выставки, а под тематические проекты. И этим вечером должно было произойти именно такое “иногда”. Важное мероприятие с медиками. — Сегодня у тебя выход в свет, — ясно дала понять, что не примет возражений, Мишель, водружая на голову шлем перед посадкой на ярко-жёлтый ретро-мопед. — Не в сторонке постоять, а полноценно участвовать. Буду лично водить тебя за руку, если понадобится. “Понадобится”, — мысленно ответил Бонт, принимая у неё из рук второй шлем. Она даже не представляла, насколько.