Глава 2. Три инсталляции на границе моих воспоминаний

Приезжать в галерею за полдня до официального открытия выставки было вовсе не обязательно. Мишель прекрасно и сама руководила рабочими, которые заносили экспонаты, размещали их на стенах, настраивали освещение и неизбежно косячили, потому что ну кто так вешает, это же совершенно не симметрично, под этим углом слишком резкие тени, нам нужен рассеянный свет, а не вспышкой в лоб, Бон, посмотри на это недоразумение, ну скажи хоть что-нибудь. Бонту с огромным трудом давалось вербальное “что-нибудь”. Глядя на установщиков, он понимал, что прекрасно описал бы техническое задание по установке света в печатном виде — в минуты своей лучшей работоспособности он с лёгкостью вёл переговоры в нескольких окнах мессенджеров параллельно — но в нынешней обстановке абсолютно реальных хлопот и спешки едва ли мог выдавить из себя что-либо. Мишель намного лучше справилась бы без него, не отвлекаясь на попытки расшевелить друга и интегрировать его в процесс, но конкретно в этот день Бонт готов был податься куда угодно, лишь бы не находиться дома. Там на него волнами накатывало недоверие ко всему окружающему, которое он не мог объяснить никакими разумными доводами. Словно что-то случилось, пока он спал, но все доказательства оказались стёрты, а Бонт аккурат в перемену фаз сна успел что-то уловить и теперь не может вытащить конкретные факты с десятого уровня подсознания. Весь день юноша не мог отделаться от этой причудливой вариации синдрома самозванца, который находится там, где не должен, делает то, что не понимает и выдаёт себя за того, кем не является. При попытке вдуматься в своё состояние только росло напряжение внутри черепной коробки и начинало тупо ныть где-то вглубь от переносицы. Беспокойство, настигающее дома, тоже было непонятным по своей природе: пугало ли его что-то, напрямую связанное с этим местом, или сама потеря защитной функции своей “крепости” усиливала провалы в памяти и дезориентацию. В галерее было спокойнее. Вокруг него выстраивалась с нуля новая картинка, которая отвлекала от дурных мыслей, а мелкие рабочие неурядицы создавали эффект, что прямо здесь и сейчас существуют куда более важные насущные проблемы. Достойно представить социально значимую экспозицию — вот что истинно, а не фантомные картинки из young-adult-фэнтези. При беглом просмотре пространства галереи зрение сразу выхватывало визуальные образы, хорошо знакомые даже тем, кто от искусства находился дальше Луны. “Мона Лиза” Леонардо Да Винчи, фрагмент “Сотворения Адама” Микеланджело с божественной искрой, “Звёздная ночь” Винсента Ван Гога, “Чёрный квадрат” Казимира Малевича, “Крик” Эдварда Мунка, “Большая волна в Канагаве” Кацусики Хокусая, текучие часы из “Постоянства памяти” Сальвадора Дали и ещё с десяток узнаваемых картин или их фрагментов. Но стоило присмотреться получше, как становилось ясно: контуры элементов местами подразмыты, кое-где сливались, колористика не в полной мере соответствовала оригиналам, да и само изображение состояло из цветных пятен с довольно грубым переходом, будто прогнанных через арт-фильтр в мобильном приложении. Впрочем, это вовсе не указывало на низкопробность или издевательский тон выставочных образцов. Все экспонаты являлись репродукциями всемирно известных картин, созданных при помощи… микробиологических культур. Холстами для них служили питательные среды на прямоугольных чашах Петри размера А3, а красками — колонии условно-патогенных или низкой степени опасности микроорганизмов, местами тонированных в нужный оттенок. Оригиналы никто, безусловно, не стал бы тащить в открытое пространство — из эпидемических соображений. Потому на стенах висели широкоформатные фотографии оригинальных ювелирных работ микробиологов. Рядом с каждым экспонатом была прикреплена табличка с описанием, какие культуры использовались при создании конкретной репродукции, а также краткой сводкой об их потенциальном вреде. Вся же выставка была посвящена популяризации вопроса антибиотикорезистентности и спонсировалась Британским обществом по антимикробной химиотерапии. Именно по их заказу отдельная команда контрактной аналитической микробиологической лаборатории Aspire “нарисовала” все эти картины, и стоило признать, более чем неплохо, учитывая, что работа велась не профессиональными художниками, а учёными. “Ваш организм — не холст”, гласил слоган выставки. В день её официального открытия, то бишь сегодня, было запланировано выступление нескольких специалистов для лучшей актуализации проблемы, после чего экспозиция должна была проработать ещё две недели. Такие крупные заказы, относящиеся не только к искусству, но и к его синтезу с неожиданными отраслями, поступали в молодую галерею нечасто, очень льстили и заставляли выкладываться на все двести. Хотя и двухсот было мало для безнадёжной перфекционистки Мишель. Она была уверена, что совершенство — не предел, и сейчас активно пенетрировала этим убеждением нервную систему рабочих. — Может, я просто поправлю свет сам? — робко предложил Бонт после того, как Мишель в который раз поменяла дислокацию и теперь громко возмущалась, что с этого угла всё выглядит, как под лампой следователя на допросе. Лицо девушки смягчилось. — С полуслова понимаешь, — вздохнула она. — Если тебе не сложно. А то я с ума сойду. Никакого пространственного мышления у людей! Она заметно нервничала, хоть и пыталась выдать это под соусом грозной бизнес-леди. Даже моменты слабости Мишель старалась изображать с точностью до наоборот, с удвоенной силой, но Бонт давно научился распознавать её неустойчивость. Годы наблюдения за людьми и их поведением со стороны многое ему дали, ведь после выхода в свет в шестнадцать ему многое пришлось навёрстывать в плане социализации. Экстраверсии не прибавилось, зато научился различать тонкие душевные изменения. Если бы ещё с пониманием сарказма и иронии это работало!.. Бонт подвинул стремянку к Джоконде, поднялся к одной из осветительных ламп и сделал вид, что подтягивает трос. Затем спустился, достал телефон и в программе дистанционной настройки убавил пару единиц яркости, а после сразу вернул их обратно. Свет был выставлен правильно и грамотно. А вот Мишель уже стала заложницей своего мандража, и в погоне за эфемерным лучшим вполне могла всё испортить. Эффект плацебо подействовал — руки расслабленно раскинулись в стороны, морщинка между бровей разгладилась. — Ну вот, совсем другое дело! Ты просто чудо небесное, — воскликнула она. — Не то что эти неучи дремучие. Мишель с облегчением выдохнула и развернулась к стеллажу спиной. Хороший знак. Впрочем, надолго её равновесия не хватило — в состоянии предвкушения ей было необходимо, как воздух, во всё вносить свои коррективы. — А ты так и собираешься встречать гостей? — округлила глаза девушка и указала пальцем на руки Бонта. — Только не говори, что планировал на открытие явиться в своих рукавах-перчатках. Лето на носу! — Вообще-то, середина мая, — Бонт спрятал ладони. — И довольно холодная. — Слушай, я ничего не имею против твоего стиля. Но не на подобных мероприятиях, — категорично покачала головой Мишель. — Лицо галереи — ты, а не я. Меня никто и не заметит, — попытался отбиться парень. — Не желаю этого знать! Ты — такой же соучредитель, на тебе вся организационная часть держится. Страна должна знать своих героев! Я как знала, что ты выкинешь нечто подобное, и подготовилась заранее, — энтузиазм в голосе не сулил ничего такого, чего можно было бы безболезненно избежать. — В подсобке я оставила для тебя кое-что. Дуй переодеваться. — Мишель, ну правда… — предпринял последнюю попытку Бонт, но моментально оказался перебит. — Давай-давай. Вылазь из башни. Надеяться выйти победителем из этой схватки убеждений было бы слишком наивно даже для Бонта, частенько страдающего от своей непосредственности. Перебирая в голове варианты, что могла подобрать Мишель и насколько это сумасшественно по шкале от базовости Max Mara до авангардизма Джона Гальяно, он пересёк галерею и отгородился от суеты последних приготовлений в небольшой комнатке для персонала. По факту, она не была подсобкой, но и до зоны отдыха не дотягивала. Под стеной стояли несколько этажерок, заполненных всякой бытовой дребеденью, шкаф и простенькое напольное зеркало в чёрной раме, а с противоположной стороны — два стула и потрёпанный диванчик. На нём, собственно, и лежало дизайнерское решение а-ля Руан в чехле для одежды. Бонт улыбнулся, когда расстегнул молнию: всё оказалось не так уж и плохо. Похоже, Мишель пощадила его психику и не собиралась лепить из друга главную дебютантку вечера. Светло-серые брюки чинос, блейзер в мелкую клетку на полтона темнее и белая рубашка с воротником-стойкой. О последнем можно было догадаться: подруга неоднократно подчёркивала необходимость интеграции этого решения в гардероб Бонта, потому что классический воротник носят соблазнители, чтобы потом его расстёгивать, а стойка напоминает целомудренные наряды католических священников, но не настолько скучная — идеальный вариант для таких милых святош, как он. Обувь к костюму не прилагалась, но и тут Мишель всё продумала: белые кеды, в которых ходил Бонт большую часть времени, прекрасно вписывались в смарт-кэжуал образ. Юноша закрылся на внутренний замок и стащил вещи с вешалки. Готовясь переодеваться, он машинально потянулся к левому запястью, словно желая предотвратить бесконтрольное падение чего-то в процессе, но пальцы не нащупали ничего, кроме воздуха поверх ткани. Этот момент ненадолго притормозил Бонта, но как он ни старался вспомнить, что же пытался неосознанно защитить, успеха не последовало. Тогда он отмахнулся от вновь распускающейся тревоги и постарался сосредоточиться на максимально мирских мыслях. К примеру, как на нём сидит подобранная без его участия одежда. Скинув свитшот с прорезями для больших пальцев на рукавах, Бонт передёрнул плечами. Спина противно зачесалась в районе лопаток. Взгляд зацепился за отражение в зеркале, и парень застыл, как вкопанный: кожа в этой области резко покраснела и пошла пятнами. Неприятные ощущения усиливались, проникли глубже и начали мигрировать, напоминая ползание мурашек. Бонт принялся сводить и разводить лопатки, поднимать руки, чтобы прочувствовать лучше и убедиться, что ему не кажется. Дискомфорт не уходил. Что-то мешало. Ситуация усугублялась тем, что сойти с дистанции сейчас и испортить Мишель ответственный вечер шло вразрез с моральными установками Бонта. Он никогда не был аллергиком, не реагировал на материалы или продукты, не обладал повышенной чувствительностью кожи или склонности к местной атопии. “Плюс один к тому, что вчера мне подмешали какую-то гадость”, — подумал Бонт и снова уставился на спину, будто под его пристальным взглядом раздражению станет стыдно и оно исчезнет. Странно, но то ли так совпало, то ли ему очень хотелось не выпасть из строя и сыграли механизмы самовнушения, но зуд частично отступил, а пятна побледнели. Выждав ещё пару минут и убедившись, что ситуация не становится хуже, Бонт надел подготовленные для него вещи и с большой надеждой на то, что пронесёт, вернулся в зал. До официального открытия выставки оставалось около получаса. Мишель, похоже, наконец умерила свой перфекционизм и отстала от персонала, потому что экспонаты, пояснения к ним и свет никто больше не трогал, а финальные приготовления сосредоточились у входа в галерею, куда уже подтянулись администраторы. Наслаждаясь последними минутами покоя перед запуском посетителей, Бонт неспешно прошёлся вдоль репродукций. Они выглядели для него в новинку, хотя, скорее всего, именно он и вёл доэкспозиционный этап организации мероприятия. Новые и знакомые одновременно. Далёкие-далёкие, как воспоминания об успешном проекте полугодовой давности. И тут же — на расстоянии вытянутой руки. Бонт снова потёр левое запястье, словно что-то, что могло там находиться, способно было уравновесить его. Ожидаемо напрасно. Часов он не носил, так к чему этот жест, отдающий стереотипией? Повернув за очередной стеллаж, Бонт неожиданно наткнулся на девушку, которая стояла к нему спиной и рассматривала фрагмент с божественной искрой. Тут же возникшее в голове сопоставление актуального времени и планируемого запуска гостей выдало результат, что посетителей здесь быть ещё не может, и выдвинуло гипотезу принадлежности нового человека к команде подготовки. Вот только он никак не мог припомнить, чтобы планировал встречу с кем-то, кроме Мишель, перед открытием. Донёсшийся звук шагов заставил её обернуться, и стоило Бонту увидеть её лицо, как сердце пропустило удар. Мощный удар как от атаки по грудной клетке, а возможно, и ниже, поскольку дыхание тоже сбилось. В попытке совладать с собой он заглотил ртом воздух и попытался выдавить из себя хоть что-нибудь, что могло бы сделать эту ситуацию менее неловкой, но голосовые связки парализовало. В голове моментально смешалась сотня различных мыслей и реакций. Внешность девушки что-то напоминала ему, скорее даже о чём-то — связанных событиях, ситуациях, эпизодах, но снова ничего конкретного, только фантомная уверенность, что видит он её не в первый раз. Никаких подробностей. В глазах защипало, свет внезапно стал слишком ярким, звуки окружило гулкое эхо. В теле оказалось критически мало места для органов. — О, вы уже нашлись! Прекрасно, — Мишель возникла из ниоткуда. Бонт моргнул, и его сознание буквально зашвырнулось обратно в черепную коробку. Свет снова вернулся в комфортную яркость. — Заочно вы друг друга знаете, потому что переписывались по вопросам организации. Теперь самое время привязать картинку к тексту! Мой соучредитель и друг Бон Ле Блан, и виновница всего этого мракобесия, Рэйчел Нортон, — Мишель поочерёдно повела рукой в одну и другую сторону в стиле стереотипных дворецких из кино. — Пожалуйста, просто Рэй, — тут же перебила девушка, неловко улыбаясь. — «Рэйчел» звучит как тётка-любительница порнографических любовных романов из девяностых. — Ты тоже родом из девяностых, Рэйче-е-ел, — нарочито подчёркивая, протянула Мишель, едва не срываясь на смех. — Я только родилась в девяностых, а эта абстрактная тётка уже была тёткой на тот момент. — Не слушай её, я лично видела её коллекцию порнографических любовных романов, — хихикнула Мишель на ухо Бонту и упорхнула в сторону основной экспозиции, оставив обоих пылать ушами один пуще другого. — Ничего такого она не видела, — в оправдание пробормотала Рэй. — Я знаю, — вырвалось у Бонта. — Знаешь? Они уставились друг на друга: она — с искренним непониманием, он — с видом застигнутого врасплох. — Точнее, так думаю, — настала очередь Бонта оправдываться. — Считаю, что ты не похожа… Вряд ли… Я верю, что она не видела. — Веришь, что не видела, или что их нет? Воцарилось неловкое молчание. Рэй нарушила его первым, нервно рассмеявшись. — Забудь. Это я пыталась обстановку разрядить. Но так волнуюсь перед открытием, что делаю только хуже. Бонт натянуто улыбнулся. Рядом с этой девушкой он ощущал себя как рыба, выкинутая из океана на берег — неловко, скованно и с критическим дефицитом кислорода. И его это пугало. Или пугала сама Рэй. Он ещё не определился. Её внешность не была отталкивающей, стиль её разговора не выражал враждебности, но тем не менее, сам факт её нахождения рядом парализовал мысли. Настолько, что Бонт даже не мог толком вспомнить подробности их общения по переписке. — Мишель назвала тебя “Бон”? Вроде как “хороший”? — Рэй попыталась спасти ситуацию, заметив, как её собеседник стремительно уходит в себя. — Это она так на французский манер произносит, — ответ скорее на автомате, пока мозг искал ответы на вопросы о нестандартной реакции. — Теперь ясно. Помню же, что ты подписывался как Бонт. Тоже не любишь своё полное имя? — Это и есть полное, — имя стало для парня островком стабильности в этом окутанном странностями разговоре. Хоть чем-то, насчёт реальности и однозначности чего не приходилось сомневаться. — Ох, прости. Звучит как сокращение. Вот я и подумала, что у нас похожие ситуации. Бонт покачал головой, готовясь сказать, что Рэй — не первая, кому так показалось, но его имя совершенно точно ни от чего не сокращалось, как вдруг… Мальбонте. Сокращение от Мальбонте. Имя протрубило громовым раскатом в голове. Незнакомое. И в то же время родное, естественное, как утерянная любимая игрушка, найденная через много лет за диваном. Имя, которое имело к Бонту самое непосредственное отношение. Исчезла Рэй, исчезла “божественная искра”, исчезла галерея. Вместо них прямо в подкорке, минуя орган зрения, появился ребёнок. Мальчик, запятнанный кровью, смотрит на своё отражение в разбитом зеркале. Тёмные волосы прилипли к взмокшему от пота лбу, грудь вздымается часто-часто от ускоренного в панике дыхания, за спиной раскрыты несоразмерные маленькому тельцу крылья. В его глазах — взгляд затравленного волчонка, который в равной степени напуган и готов наброситься. Мальчик, очень похожий на Бонта, хотя нет, это он и был, и в то же время являлся совсем другим человеком. Понимание факта, что он смотрит сейчас на себя самого, возникло из ниоткуда, хоть рациональная часть мышления противилась это принимать. Мальчик терял над собой контроль, и воздух вокруг него вибрировал, как от жара. Он проживал величайшую в своей жизни потерю, и эта же потеря разорвалась внутри Бонта ядерной бомбой. Его опять засасывало. Как утром. Огромного самообладания стоило выдавить из себя кривые извинения, сослаться на резкое недомогание, а затем перевести весь фокус своего внимания на внешний мир, чтобы добежать до подсобки. Закрыть за собой дверь. Дрожащими руками повернуть защёлку. Пол качнулся и ушёл из-под ног. Бонт рухнул на колени, подполз к зеркалу — в этот раз реальному — и ухватился за раму. Он видел себя — и одновременно нет. Комната позади него дрогнула и осыпалась, как дешёвый паззл, открывая позади себя зал с каменными стенами, стеллажами с книгами до самого потолка и высоким окном типичной средневековой формы, за которым виднелись бирюзово-сиреневые облака. Затем замигали и они, сменяясь грозовыми тучами. Под кожей спины нечто пришло в движение. Оно волнами расходилось в стороны, задевало мышцы и нервы, обжигало огнём. Бонт попытался сорвать с себя верхнюю одежду, но руки не слушались. Мир вокруг него двоился, троился, распадался на миллион частиц и собирался воедино, расширялся до размеров Вселенной и сжимался до маленькой точки. В зеркале снова появился мальчик, глядящий на Бонта со злобой. Сумасшествие всё нарастало и вот-вот, казалось бы, должно было достигнуть своего апогея, когда вдруг всё прекратилось. Внешний вид подсобки вернулся. Перестала кружиться голова. А в следующий миг за спиной распахнулись белоснежные крылья.