Глава 1. Чужое утро

Сначала был грохот. Не один звук, а сразу сотни: камень крошился, стекло звенело, чьи-то голоса срывались на крик, проклятия вспарывали воздух. Большой зал, который когда-то встречал первокурсников свечами, звёздным потолком и запахом праздничного ужина, теперь был полон пыли, дыма и крови. Гермиона Грейнджер бежала, почти не чувствуя ног. В голове не было места страху. Страх остался где-то там: в лесу, в палатке, в поместье Малфоев, на полу под резким, холодным смехом Беллатрисы. Сейчас работало только одно — надо успеть. Успеть закрыть собой младшекурсника, которого отбросило к колонне. Успеть выкрикнуть заклинание. Успеть найти Гарри взглядом. Успеть понять, откуда летит следующая вспышка. Она успела почти всё. Почти. Каменная арка над боковым проходом треснула с таким звуком, будто в небе раскололся гром. Гермиона обернулась на крик — высокий, испуганный, детский — и увидела девочку в форме Хаффлпаффа, прижавшуюся к стене. Заклятие ударило в потолок над ней. Плиты дрогнули. Гермиона не подумала. Она рванулась вперёд, взмахнула палочкой, выкрикнула защитное заклинание и оттолкнула девочку в сторону. Щит вспыхнул перед ними прозрачной стеной. На один миг ей показалось, что получилось. Потом сбоку ударила другая вспышка — белая, слепящая, не похожая ни на одно заклинание, которое она знала. Гермиона почувствовала, как воздух вырывается из груди. Пол ушёл из-под ног. Палочка выскользнула из пальцев. Где-то совсем рядом кто-то закричал её имя. — Гермиона! Голос был сорванный, отчаянный. Гарри? Рон? В грохоте рушащегося камня она не смогла разобрать. Она хотела ответить. Хотела сказать: «Не останавливайтесь. Бегите. Вы должны закончить». Но губы не слушались. Перед глазами мелькнул закопчённый потолок Большого зала. Несколько свечей всё ещё висели под ним, упрямо горели среди дыма, словно не понимали, что праздник давно закончился и детство — тоже. Гермиона подумала, что это было несправедливо: пережить тролля в туалете, василиска, маховик времени, Турнир, Министерство, крестражи, бегство, голод, страх и бесконечные ночи, когда она делала вид, будто всё ещё знает, что делать, — и умереть сейчас, в восемнадцать, когда всё почти решилось. Мысль оборвалась. И на её место пришла другая. Мама. Папа. От боли в груди стало тесно. Не от проклятия. От памяти. Она увидела их не такими, какими оставила в Британии, а уже другими — с чужими именами, с чужой мечтой, с искусственно созданным желанием уехать далеко-далеко и начать новую жизнь, в которой у них никогда не было дочери. Гермиона сама сделала это с ними. Сама стёрла себя из их памяти. Сама заставила поверить, что они другие люди. Тогда она сказала себе, что поступает правильно. Что так безопаснее. Что, если выживет, обязательно найдёт их. Вернёт всё. Объяснит. Будет просить прощения столько, сколько потребуется. Она должна была вернуться. Обязана была. Но свет погас. И после него пришла тишина. ─── Гермиона проснулась от запаха лаванды. Этот запах был таким обычным, таким домашним, что первые несколько секунд она не поняла, почему от него хочется плакать. Где-то поблизости потрескивал огонь. За окном шелестел дождь. Половицы тихо поскрипывали, будто по дому кто-то прошёл совсем недавно и старался не шуметь. Не было криков. Не было взрывов. Не было грохота камня. Не было чужой крови на руках. Гермиона резко открыла глаза. И первое, что увидела, — потолок. Низкий. Деревянный. С тёмными балками, потемневшими от времени. Между ними лежали мягкие тени, а в углу, там, где начиналась стена, дрожало тёплое отражение огня. Не Большой зал. Не больничное крыло Хогвартса. Не палатка, пахнущая сыростью и старой тканью. Не дом на площади Гриммо. Она не шевельнулась. Несколько секунд просто лежала, глядя вверх, и пыталась заставить память выстроиться в правильном порядке. Хогвартс. Битва. Дым. Девочка у стены. Защитное заклинание. Белая вспышка сбоку. Голос, выкрикнувший её имя. Потом — ничего. Гермиона медленно вдохнула. Воздух был чистым. Сухим. Пах лавандой, древесным дымом, дождём и чем-то ещё — едва уловимым, серебристым, холодным, будто ночь каким-то образом проникла в комнату и осталась на подоконнике. Она повернула голову. Комната была маленькой, но тёплой. У стены стоял деревянный шкаф, на спинке кресла лежало аккуратно сложенное платье из плотной тёмно-синей ткани. На столике у кровати — стакан воды, свеча в низком подсвечнике и раскрытая книга, в которую кто-то заложил тонкую серебристую ленту. На подоконнике росло странное растение. Его листья были узкими, почти прозрачными, с серебряными прожилками. Они чуть мерцали в полумраке, хотя на них не падал свет. Гермиона моргнула. Потом ещё раз. Растение не исчезло. Она медленно повернула голову к книжной полке. Полка стояла у дальней стены, узкая, но плотно заставленная. Переплёты были незнакомыми: тёмная кожа, серые ткани, белёсое дерево, на корешках — символы, похожие на буквы и одновременно на фазы луны. Некоторые надписи едва заметно светились, словно чернила были смешаны с толчёным серебром. Гермиона почувствовала, как внутри холодеет. Это была не комната в Хогвартсе. И не Больница святого Мунго. И не дом Уизли. И, что хуже всего, не её дом. Она осторожно села. Голова закружилась, но не сильно. Тело слушалось, только казалось тяжёлым и чужим от резкого перехода из боли в тишину. Гермиона опустила ладонь на одеяло и сжала ткань. Ткань была настоящей. Комната была настоящей. Дождь за окном был настоящим. Значит, это не сон. Или не обычный сон. — Спокойно, — прошептала она. Голос прозвучал хрипло. Её голос. Только сорванный, словно она долго кричала или долго молчала. Гермиона осторожно спустила ноги на пол. Доски оказались холодными. Она встала, ухватившись за край кровати, и почти сразу замерла. На стуле рядом с платьем лежала небольшая серебряная пластина. Тонкая. Овальная. С гладкой пустой поверхностью. Она не была похожа ни на значок старосты, ни на школьный герб, ни на медальон, ни на что-то из волшебного мира, который Гермиона знала. Но от неё тянуло магией. Не той привычной, которая собиралась в пальцах, отзывалась в дереве и выплёскивалась заклинанием. Эта магия звучала тихо где-то под кожей. Гермиона отступила на шаг. Сердце забилось быстрее. Она хотела найти палочку. Рука сама дёрнулась к месту, где та должна была быть, но там ничего не было. Ни кармана, ни мантии, ни ремня, ни сумки. Только тонкая ночная сорочка и чужая комната. Палочки не было. Паниковать нельзя. Паника мешает думать. Паника убивает быстрее, чем проклятие, если дать ей власть. Гермиона заставила себя сделать вдох. Потом второй. Потом третий. Она подошла к окну и осторожно выглянула. За стеклом был сад. Мокрые деревья. Узкая дорожка. Каменная ограда, покрытая тёмным мхом. Дальше — крыши домов, которых она никогда не видела. Не английские. Не австралийские. Не похожие ни на один город из её памяти. Над ними висело серое дождливое небо. И в этом небе, несмотря на утро, бледнел огромный лунный диск. Слишком большой. Слишком низкий. Слишком серебряный. Гермиона отпрянула от окна. — Нет, — прошептала она. Слово вышло тихим и беспомощным. Она снова посмотрела на книжную полку. Потом на серебряное растение. Потом на пластину на стуле. Потом на странные символы на корешках книг. Ни Хогвартса. Ни Британии. Ни привычной магии. Ни палочки. И где-то глубоко уже поднималось ужасное, почти невозможное понимание. Это был не её мир. Дверь распахнулась. — Гермиона? Она обернулась. И всё, что ещё держалось внутри, рухнуло окончательно. На пороге стояла её мать. С тревожными глазами, в домашней кофте, с тем самым выражением лица, которое появлялось у неё всякий раз, когда Гермиона слишком долго читала ночью и утром выглядела бледной. За её плечом появился отец. — Милая? — спросил он. — Тебе снова приснился плохой сон? Гермиона не ответила. Она смотрела на них и не могла сделать ни вдоха, ни шага. Мама. Папа. Они должны были быть далеко. Они должны были жить в Австралии. Они не должны были помнить её имени. Не должны были смотреть на неё так, будто она их дочь, их Гермиона, которую они любят и за которую боятся. Она сама сделала это с ними. Сама стёрла себя из их памяти. Сама заставила их стать другими людьми. И перед смертью — если это была смерть — успела подумать только о том, что не вернулась. Не нашла. Не исправила. А теперь они стояли здесь. Живые. Помнящие. Родные. В чужом доме. В чужом мире? — Гермиона? — мать сделала шаг к ней. — Что случилось? Гермиона хотела ответить. Сказать: «Где мы?» Сказать: «Почему вы меня помните?» Сказать: «Это не может быть правдой». Сказать: «Я была в Хогвартсе. Я была на битве. Я, кажется, умерла». Но из горла вырвалось только: — Мам… Лицо матери изменилось. Тревога стала мягче и глубже. — Я здесь. Этого оказалось достаточно. Гермиона, которая варила Оборотное зелье на втором курсе, спорила с профессорами, летала на драконе, уничтожала крестражи и держалась, когда держаться было уже невозможно, вдруг шагнула к ней и вцепилась в мать обеими руками. Судорожно, почти отчаянно, как человек, который только что потерял всё — и вдруг увидел перед собой самое невозможное из возвращений. Отец обнял их обеих. Его ладонь легла Гермионе на затылок, осторожно приглаживая непослушные волосы. — Всё хорошо, — говорил он. — Всё хорошо, Гермиона. Ты дома. Дома. Слово должно было утешить. Но Гермиона, прижимаясь к матери и чувствуя, как та дрожит вместе с ней, уже знала: это не дом. Или, во всяком случае, не тот дом, из которого она ушла на войну. ─── Ей потребовалось почти полчаса, чтобы перестать плакать. Ещё десять минут ушло на то, чтобы убедить родителей: нет, лекаря звать не нужно, голова не болит, дыхание в порядке, просто приснился ужасный сон. Гермиона ненавидела врать родителям. Она уже делала это однажды. Делала хуже. Гораздо хуже. Но правда в данном случае звучала бы так: «Мама, папа, я участвовала в битве за Хогвартс. Перед этим я стёрла вам память и отправила в другую страну, чтобы вас не нашли тёмные волшебники. Потом меня ударило неизвестным заклинанием, и теперь я проснулась здесь, в мире, где вы снова помните меня, но, кажется, ничего не знаете ни о Хогвартсе, ни о войне, ни о том, что я сделала». Даже для волшебников это требовало доказательств. А доказательств у неё не было. Кроме родителей, которые называли её по имени. Кроме комнаты, которой она не знала. Кроме странных книг с лунными символами. Кроме огромной луны за окном. И кроме ощущения под кожей — тонкого, настойчивого, неправильного. Магия вокруг была другой. Не той, которую Гермиона знала. Она ощущалась иначе. Эта магия не пряталась от мира, не жила отдельно, не отделяла себя от домов, дождя, растений и дыхания людей. Она была везде: в стенах, в огне, в серебристых листьях на подоконнике, в самих каплях дождя, которые стекали по стеклу так медленно, будто тоже слушали. Гермионе это не понравилось. Не потому что было страшно, хотя было, а потому что она ничего не понимала. Непонимание всегда раздражало её сильнее страха. Когда родители наконец оставили её одну, строго велев позвать их, если ей снова станет плохо, Гермиона подождала, пока шаги стихнут в коридоре, и только тогда заставила себя снова осмотреть комнату. Теперь уже не как перепуганный человек, очнувшийся после битвы, а как Гермиона Грейнджер. Если мир сошёл с ума, нужно начинать с источников. Она подошла к книжной полке и взяла первый том. На обложке серебром было выведено: «Начальные законы лунного резонанса». Гермиона нахмурилась. Лунного чего? Она открыла книгу. Страница шевельнулась под пальцами и сама развернулась к оглавлению. Гермиона отдёрнула руку. — Очень смешно, — пробормотала она. Хотя смешного ничего не было. Оглавление выглядело одновременно научным и совершенно нелепым. «Семь лунных фаз и первичная склонность дара». «Родовая связь и наследственная линия». «Звериная природа и признаки раннего отклика». «Опасность подавления резонанса у детей смешанной силы». «Домашнее обучение до совершеннолетия: требования и ограничения». «Академия Семи Лун как основной институт распределения». Гермиона медленно перечитала последние строки. Домашнее обучение. Совершеннолетие. Распределение. Академия Семи Лун. Это не было похоже ни на Хогвартс, ни на Шармбатон, ни на Дурмстранг. Ни на одну магическую школу, о которой она читала. И точно не на британскую систему волшебства. Она потянулась за следующей книгой. Потом за третьей. Нашла на столе тетрадь с плотными желтоватыми листами и несколько собственных записей, сделанных знакомым почерком. Её почерком. Гермиона застыла. На первой странице было выведено: «Если человеческая линия считается слабой, означает ли это, что отклик Академии может компенсировать отсутствие родовой силы? Найти подтверждение. Источники противоречат друг другу». Она смотрела на запись очень долго. Почерк был её. Мысль была её. Но она не помнила, чтобы писала это. Не помнила эту комнату. Не помнила эти книги. Не помнила Академию Семи Лун. Гермиона медленно положила тетрадь на стол. Вот тогда она впервые повернулась к зеркалу. Оно висело на стене рядом со шкафом, высокое, в узкой тёмной раме. До этого она замечала его краем глаза, но избегала смотреть. Слишком много было других вопросов. Слишком много несостыковок. Теперь избежать этого уже не получалось. Если здесь есть её почерк. Если родители знают эту версию её жизни. Если комната принадлежит ей. Если в этом мире есть Гермиона, которая росла здесь, училась по этим книгам, ждала письма из Академии… Тогда нужно было понять, что осталось от неё самой. Гермиона медленно подошла к зеркалу. Почти так же, как когда-то подходила к зеркалу Еиналеж, хотя тогда ещё не знала, насколько опасным может быть отражение. В зеркале стояла она — Гермиона Грейнджер. С большими карими глазами, слишком серьёзным взглядом и густыми каштановыми волосами, которые всё так же не желали подчиняться порядку. Лицо было её. Но не совсем таким, каким она помнила его в последние дни войны. Не измождённым. Не осунувшимся. Не с серыми тенями под глазами после ночей в палатке. Не с грязью на щеке и не с привкусом страха на губах. Это была она — но будто прожившая другую жизнь. Жизнь без Хогвартса. Без Гарри. Без Рона. Без крестражей. Без Беллатрисы, вырезающей боль на руке. Гермиона подняла левую руку. Рука в зеркале повторила движение. Она резко закатала рукав. Шрама не было. Там, где должно было быть уродливое слово, вырезанное чужой ненавистью, кожа оставалась чистой. Гермиона перестала дышать. Потом провела пальцами по предплечью. Раз. Другой. Третий. Ничего. Ни боли. Ни рубца. Ни следа. В груди что-то оборвалось. Не облегчение. Нет. Скорее ужас. Потому что шрам был доказательством. Страшным, ненавистным, но доказательством того, что всё случилось. Что поместье Малфоев было настоящим. Что пытка была настоящей. Что война была настоящей. Что она сама была настоящей. А здесь её тело этого не знало. — Нет, — сказала Гермиона тихо, почти беззвучно. Она снова посмотрела в зеркало. Её лицо. Её глаза. Её волосы. Её голос. Но тело принадлежало не той жизни, из которой она пришла. И мир за её спиной тоже был не тем. Гермиона очень медленно отступила от зеркала. Потом села за стол, взяла перо и написала наверху чистого листа: Что известно. Рука дрожала, но буквы получились ровными. 1. Я умерла или почти умерла во время битвы за Хогвартс. Рука дрогнула. Гермиона стиснула перо крепче. 1. Я проснулась в другом мире. Тело взрослое, почти совпадает с моим. 2. Родители живы, помнят меня и считают происходящее нормальным. 3. Мир магический, но система магии отличается от известной мне. 4. Упоминаются семь лун, резонанс, звериная природа, домашнее обучение и Академия Семи Лун. Она остановилась. За окном дождь стал сильнее. Комната казалась слишком мирной для таких записей. Гермиона перевернула лист и написала второй заголовок: Что необходимо выяснить. Пункты появились быстро. Где она находится. Как называется страна. Существует ли здесь Британия. Существует ли Хогвартс. Существует ли Министерство магии. Есть ли в этом мире Волдеморт. Есть ли Гарри. Есть ли Рон. Переместился ли кто-то ещё. На последнем пункте перо застыло. Гермиона смотрела на чёрные буквы и понимала: если она одна, ей придётся справляться одной. Она уже справлялась. Но в этот раз всё было иначе. Потому что её родители снова были рядом. Потому что она не знала правил. Потому что в этом мире ей, похоже, предстояло поступать в Академию, о которой она до сегодняшнего утра не знала ничего. А самое ужасное — потому что где-то глубоко внутри, под страхом, виной и отчаянным желанием найти ответы, жила крошечная, почти предательская мысль. Она получила второй шанс. И пока не понимала, награда это или наказание. ─── К завтраку Гермиона пришла с тремя выводами, четырьмя новыми вопросами и почти непреодолимым желанием потребовать у родителей семейную библиотеку, карту мира и полный список местных магических учебных заведений. Она не потребовала. Во-первых, потому что родители и без того смотрели на неё с беспокойством. Во-вторых, потому что осторожность ещё никому не вредила. Особенно человеку, который проснулся в неизвестном мире после собственной смерти. В-третьих, потому что ей нужно было понять, кем именно она является здесь. Не кем была. А кем её считали. Кухня оказалась светлой и тесной. На окнах висели короткие занавески. На столе стояли тёплые булочки, масло, варенье и высокий кувшин с чем-то похожим на молоко, только с лёгким серебристым отливом. Гермиона задержала на нём взгляд. — Не хочешь лунного молока? — спросила мама. Гермиона медленно перевела на неё глаза. Лунного. Разумеется. — Хочу, — сказала она осторожно. Ей нужно было вести себя обычно. Насколько возможно. Отец, сидевший с раскрытой газетой, выглянул из-за страницы. — После такого сна лучше поесть как следует. Сегодня у нас много дел. Гермиона взяла булочку, но не откусила. — Каких дел? Мама и отец обменялись быстрым взглядом — слишком быстрым. Гермиона сразу это заметила. — Мы собирались поговорить с тобой после завтрака, — сказала мама мягко. — Но, наверное, лучше не откладывать. Гермиона положила булочку обратно. — Что случилось? — Ничего плохого, — поспешил сказать отец. — Наоборот. Просто вчера пришло официальное подтверждение. Он достал из-за газеты плотный конверт. Гермиона узнала бы такой конверт в любом мире. Не потому что он был похож на письмо из Хогвартса. Нет. Пергамент был темнее, печать — серебряной, а вместо герба с четырьмя животными на ней выделялись семь тонких лунных дуг. Но ощущение было тем же. Письмо, которое меняет жизнь. Гермиона почувствовала, как пальцы похолодели. — Это из Академии? — спросила она. — Да, милая. Из Академии. Твоё первичное пробуждение дара признали устойчивым. Значит, тебя допустили к вступительному распределению. Первичное пробуждение дара. Вступительное распределение. Гермиона мысленно добавила два новых термина в список. — И это обязательно? — спросила она. Отец опустил газету окончательно. — Для всех совершеннолетних с подтверждённым резонансом — да. Ты же знаешь, Академия принимает только с восемнадцати. До этого дети обучаются дома, с наставниками, если семья может их нанять, или в малых магических школах при родах и общинах. Гермиона медленно кивнула. Мама отвела взгляд. Всего на мгновение. Но Гермиона заметила. — У нас не было возможности нанять тебе постоянного наставника, — сказала она тихо. — Ты знаешь это, милая. Гермиона не знала. Но теперь должна была сделать вид, что знает. — Да, — произнесла она осторожно. — Конечно. Отец сложил газету. — Мы люди, Гермиона. Обычные люди с очень слабой линией. У нас нет родового дома, нет покровителей, нет семейного архива, нет права на закрытые школы. Когда твой дар начал проявляться, мы сделали всё, что могли. В его голосе не было оправдания — только усталость и боль. Гермиона почувствовала, как внутри что-то неприятно сжалось. Она привыкла быть маглорождённой среди волшебников. Привыкла доказывать, что право на магию не передаётся с фамилией. Привыкла к взглядам тех, кто считал её грязной кровью. И вот теперь другой мир предлагал ей почти то же самое. Только другими словами. Люди. Слабая линия. Нет наставников. Нет денег. Нет доступа. — Поэтому я училась по книгам, — сказала Гермиона. Она не спрашивала, утверждала. Мама улыбнулась устало и с такой нежностью, что у Гермионы защипало глаза. — Ты почти всё делала по книгам. Нам иногда казалось, что ты знаешь больше, чем те справочники, которые мы смогли достать. Отец тихо хмыкнул. — Иногда? Я полностью в этом убеждён. Гермиона должна была улыбнуться. Почти получилось. Значит, в этом мире она снова была собой. Девочкой, которая тянулась к знаниям так отчаянно, будто книги могли построить ей лестницу туда, куда её не пускали люди. Только здесь времени на подготовку почти не осталось. — Когда мы едем? — спросила она. Мама чуть выпрямилась. — Через три дня. Дорога займёт почти сутки. До этого нужно подготовить документы, проверить твои записи и собрать вещи. Три дня. Гермиона внутренне выпрямилась. Три дня — это мало. Но не ничего. За три дня можно выяснить основы географии, политическое устройство, систему магии, роль Академии, признаки родовых линий и хотя бы приблизительно понять, что с ней произошло. Если не спать. Спать, конечно, придётся. Тело уже сейчас казалось подозрительно уставшим после пережитого. Это было возмутительно, но разумно. — Можно мне посмотреть письмо? — спросила она. Отец улыбнулся. — Вот теперь узнаю нашу Гермиону. Нашу. Слово снова ударило под рёбра. Она опустила взгляд, чтобы родители не заметили выражения лица. Письмо положили перед ней. Печать с семью лунными дугами была холодной на ощупь. Когда Гермиона коснулась её пальцем, серебро едва заметно вспыхнуло. Внутри что-то ответило. Не как магия палочки. Не как привычное тепло, которое поднималось в руке перед заклинанием. Это было похоже на тонкий звук, который возник не в ушах, а где-то под кожей. Гермиона резко убрала палец. — Что такое? — спросила мама. — Ничего, — сказала Гермиона. — Печать холодная. Отец тихо рассмеялся. — Лунное серебро редко бывает тёплым. Гермиона сделала ещё одну мысленную пометку. Лунное серебро. Прекрасно. Ещё один термин, о котором она ничего не знала. Она открыла письмо. Текст был аккуратным, строгим и совершенно незнакомым по устройству. Не приглашение в Хогвартс. Не список учебников, мантии, котлов и палочек. Здесь говорилось о предварительном прибытии, проверке устойчивости дара, обязательном присутствии родителей или законных представителей, регистрации родовой линии и допуске к распределению под Семью Лунами. Палочки не упоминались. Ни разу. Гермиона перечитала письмо трижды. Потом четвёртый раз — уже медленнее. — У меня будет список необходимых вещей? — спросила она. — Конечно, — ответила мама. — Но сначала регистрация. После неё станет ясно, какие предметы тебе назначат. — Предметы зависят от распределения? — Частично, — сказал отец. — Основы общие для всех, но факультет определяет направление дара. Факультет. Гермиона вдруг вспомнила Большой зал Хогвартса в первый вечер. Длинные столы. Свечи. Распределяющую шляпу. Собственный страх, тщательно скрытый за высоко поднятым подбородком. Тогда ей казалось, что самое страшное — попасть не туда. Ошибиться. Оказаться хуже, чем все вокруг. Сейчас она бы многое отдала за обычную Шляпу и четыре понятных факультета. Даже за слизеринский стол, за которым в прежней жизни сидел Драко Малфой и смотрел на неё так, будто само её существование было личным оскорблением. Драко. Гермиона поморщилась. Ей определённо не следовало думать о Малфое за завтраком. Особенно после смерти. — Гермиона? — позвала мама. — Я слушаю, — быстро сказала она. — Мы понимаем, что тебе страшно, — сказала мать. — Ты занималась дома. Ты многое освоила сама. Но Академия — не наказание. Там тебе помогут разобраться с даром. Гермиона посмотрела на неё. Помогут. Она слишком хорошо знала, как часто взрослые называли помощью то, что на самом деле было контролем. — Я знаю, — сказала она. И снова соврала. ─── После завтрака Гермиона получила доступ к семейной библиотеке. Семейной библиотекой оказалась не огромная комната с лестницами до потолка, как она тайно надеялась, а уютный кабинет с двумя шкафами, письменным столом и креслом у окна. Но после нескольких минут осмотра Гермиона решила, что жаловаться неразумно. Для начала хватит. Она закрыла дверь, прислушалась к шагам родителей и принялась за работу. Сначала география. Карта мира нашлась в большом атласе с серебряными застёжками. Гермиона разложила его на столе и долго смотрела на очертания материков. Они были похожи. И не похожи. Некоторые береговые линии совпадали с тем, что она помнила, другие отклонялись. Названия стран были другими. Британии на карте не было. Во всяком случае, не под этим именем. Европа тоже не называлась Европой, хотя часть земель примерно соответствовала знакомому положению. Гермиона почувствовала неприятный холод в животе. Это не скрытый магический мир. Это не другая страна. Это действительно другой мир. Она сделала запись. Потом нашла общий справочник по магическим родам и поняла, что слово «магический» здесь вообще означало другое. В этом мире магия не делилась на маглов и волшебников. Не было Статута секретности, Министерства магии, магических улиц, спрятанных за стенами обычных городов. Здесь магия была частью порядка вещей, но проявлялась у разных народов и родов по-разному. Лунные расы. Звериные линии. Драконы. Эльфы. Волки. Люди с резонансом. Гермиона читала всё быстрее. И всё чаще возвращалась к одному слову. Люди. В книгах о них писали странно. Вежливо, но снисходительно. «Наиболее гибкая, но наименее устойчивая форма магической природы». «Слабые родовые линии». «Высокая зависимость от наставнической системы». «При отсутствии доступа к обучению часто демонстрируют фрагментарное развитие дара». Гермиона стиснула зубы. Фрагментарное. Прекрасно. Она нашла несколько собственных старых тетрадей и поняла, что здешняя Гермиона — если можно было так назвать жизнь, которую она теперь должна была принять за свою, — действительно училась почти в одиночку. Аккуратные записи. Выписки из учебников. Сравнительные таблицы. Попытки систематизировать лунные фазы. Ошибки, исправленные на полях. Сомнения. Вопросы. Много вопросов. На одной странице было написано: «Если у людей нет выраженной родовой линии, значит ли это, что Академия определяет нас не по происхождению, а только по отклику?» Ниже, другими чернилами: «Найти подтверждение. Источники противоречат друг другу». Гермиона долго смотрела на эту запись. Почерк был её. Мысль тоже. Даже в другом мире, в другой жизни, без Хогвартса, без библиотеки с запретной секцией, она всё равно пыталась проложить себе путь через книги. Ей стало одновременно легче и тяжелее. Следующая книга рассказывала об Академии Семи Лун. Гермиона открыла её с таким чувством, с каким когда-то открывала «Историю Хогвартса»: если учреждение старое, странное и полное тайн, значит, кто-то уже написал о нём достаточно подробный труд. К счастью, здесь этот принцип тоже работал. Академия оказалась не школой. Скорее центром, где определяли склонность дара, обучали контролю силы и распределяли студентов по лунным факультетам. Туда поступали после совершеннолетия — в восемнадцать лет, когда первичный резонанс считался достаточно устойчивым, чтобы не разрушить носителя и не исказиться под давлением чужой силы. До Академии всё зависело от семьи. Древние рода нанимали наставников или отправляли детей в закрытые школы при своих домах. Звериные кланы обучали наследников внутри стаи. А люди… Гермиона перелистнула страницу. Люди выкручивались. Не буквально, конечно. Книга выражалась куда изящнее: «семьи человеческого происхождения чаще прибегают к самостоятельной подготовке, общинным школам низшего уровня или открытым учебным пособиям». Но смысл был именно таким. Если у тебя нет денег, фамилии, клана или сильной родовой защиты — учись как можешь. Гермиона откинулась на спинку кресла. В прежнем мире она была маглорождённой ведьмой. В этом — девушкой из человеческой семьи со слабой линией, без наставника и без настоящей подготовки. Вселенная явно обладала сомнительным чувством юмора. Она снова склонилась над книгой и выписала названия факультетов. Они шли по лунному кругу: 🌒 Варнэй — начало, рождение. 🌓 Элхар — рост. 🌔 Раэнтор — расцвет. 🌕 Лувейра — связь, жизнь. 🌖 Сейрхар — убывание, угасание. 🌗 Тарвен — порог, переход. 🌘 Морнэй — предел, смерть. Названия не давались легко. Они казались красивыми, но чужими. В них было слишком много шёпота, серебра и древности. Она попыталась найти прямое соответствие с факультетами Хогвартса и быстро разозлилась. Ничего не совпадало. Здесь не было привычного ей деления на храбрость, ум, амбиции и трудолюбие. Лунные факультеты описывали не характер, а силу: как она рождается, растёт, раскрывается, связывает, угасает, переходит грань и завершается. Это было сложнее. И неприятнее. Потому что в Хогвартсе распределение можно было хотя бы понять. Шляпа смотрела внутрь, выбирала главное, иногда даже слушала просьбы. А здесь пластина на груди не спрашивала. Она отвечала. Обычно, как следовало из текста, знак факультета появлялся на пустой серебряной пластине после распределения. Гермиона потянулась за следующим томом, но остановилась. На полке, между двумя справочниками, стояла тонкая книга без названия. На корешке был только серебряный полумесяц. Она достала её. Книга открылась не сразу. Страницы будто слиплись, хотя на вид были сухими. Гермиона нахмурилась, провела пальцем по краю обложки, и в этот момент под кожей снова прозвучала та самая тонкая нота. Полумесяц на обложке вспыхнул. Книга открылась. На первой странице была всего одна фраза: Не всякая душа приходит впервые. Гермиона перестала дышать. Она перечитала строку. Потом ещё раз. Чернила не исчезли. Страница не изменилась. — Что это значит? — прошептала она. Ответа, разумеется, не последовало. Гермиона перевернула страницу. Дальше текст был почти пустым. Отдельные строки проступали и тут же исчезали, словно книга не решила, имеет ли она право быть прочитанной. Гермиона успела разобрать только несколько обрывков. «Переход между мирами невозможен без разрыва…» «Память сохраняется не у всех…» «Связь узнаёт связь…» «Семь Лун не возвращают мёртвых без причины…» Книга резко захлопнулась. Гермиона отдёрнула руки. Сердце колотилось так сильно, что стало больно. Семь Лун не возвращают мёртвых без причины. Мёртвых. Значит, она умерла. Или кто-то хотел, чтобы она так подумала. Гермиона уставилась на книгу с ненавистью. — Ненавижу неполные источники, — сказала она. Голос прозвучал дрожащим. Она закрыла глаза и заставила себя вдохнуть. Раз. Другой. Третий. Если книга реагирует на неё, значит, это важно. Если она упоминает память и переход между мирами, значит, подобное уже случалось. Если Семь Лун имеют к этому отношение, значит, Академия может дать ответы. Или окончательно запутать. Скорее всего, второе. Но другого направления у неё пока не было. ─── К вечеру Гермиона знала достаточно, чтобы испугаться ещё сильнее. Мир был огромным, сложным и магическим до самой основы. Академия Семи Лун действительно принимала студентов в восемнадцать лет, после подтверждения устойчивого резонанса. Распределение проходило не по решению преподавателей, а через отклик лунной силы. До этого будущих студентов готовили семьи, наставники, родовые школы или общинные учебные заведения. У неё не было ничего из этого. Только открытые книги. Собственные записи. И родители, которые, судя по всему, любили её так же сильно, как в прежнем мире, но не могли дать ей того, что давали детям сильных домов. Это объясняло многое. Не объясняло главного. Почему она здесь? Она сидела у окна в своей комнате, держа на коленях тетрадь с записями. Дождь прекратился. Небо очистилось, и над садом висела луна. Не такая, как в прежнем мире. Слишком большая. Слишком серебряная. И Гермионе на мгновение показалось, что где-то далеко за ней есть другие — ещё шесть, скрытые, невидимые, но всё равно присутствующие. Она передёрнула плечами. — Я схожу с ума, — сказала она тихо. Но сама себе не поверила. С ума сходят беспорядочно. А здесь был порядок. Чужой, опасный, непонятный — но порядок. Гермиона снова открыла тетрадь. На новой странице она написала: Гипотезы. 1. Смерть в Хогвартсе стала точкой перехода. 2. Перемещение связано с местной лунной магией. 3. Родители перенесены или существуют в этом мире как часть новой реальности. На третьем пункте она задержалась. Существуют. Это слово было безопаснее, чем другое. Безопаснее, чем «воссозданы». Безопаснее, чем «копии». Она не будет думать о родителях так. Не сейчас. Не пока они дышат, называют её по имени и помнят, что она любит читать за завтраком. Гермиона перевернула страницу. 1. Я могу быть не единственной. Эта мысль была опаснее всех остальных. Потому что в ней жила надежда. Если она не одна, значит, кто-то ещё мог помнить, что Хогвартс был настоящим. Что война была настоящей. Что Гарри, Рон, Джинни, Невилл, Луна, все они существовали не как сон и не как бред после пробуждения дара. Гермиона сжала перо. Гарри. Рон. Она не знала, победили ли они. Не знала, успел ли Гарри сделать то, ради чего шёл умирать. Не знала, кричал ли Рон её имя или это был чей-то другой голос, сорванный грохотом камня. Боль поднялась так резко, что пришлось зажмуриться. Нет. Не сейчас. Сейчас нельзя разваливаться. Она уже однажды развалилась утром, в руках у матери, и до сих пор не понимала, как сумела остановиться. Гермиона посмотрела на свои записи. Потом на письмо Академии. Потом на тонкую книгу без названия, которую так и не решилась открыть снова. — Хорошо, — сказала она в темноту. — Я поеду в Академию. Я выясню, что произошло. Найду все источники, все записи, все упоминания о переходах между мирами. И если здесь есть кто-то ещё из нашего мира, я найду его. Луна за окном будто стала ярче. Гермиона раздражённо прищурилась. — И не надо делать вид, что вы меня слушаете. Разумеется, луна ничего не ответила. Но серебристое растение на подоконнике тихо шевельнуло листьями, хотя окна были закрыты. Гермиона посмотрела на него. Потом на луну. Потом снова на растение. — Прекрасно, — сказала она сухо. — В этом мире даже комнатные цветы ведут себя подозрительно. И впервые за весь день её губы почти дрогнули в улыбке. Почти. Потому что улыбаться было ещё рано. Где-то далеко остался разрушенный Хогвартс. Где-то там, возможно, лежало её прежнее тело. Где-то там Гарри мог победить или погибнуть. Рон мог выкрикивать её имя. Родители могли так никогда и не вспомнить, что у них была дочь. А здесь у неё были три дня до Академии, человеческая семья без денег на наставников, чемодан чужих книг и мир, который называл магию резонансом, а судьбу — выбором Семи Лун. Гермиона Грейнджер не знала, почему оказалась здесь. Но она знала одно. Она не позволит этому миру решить всё за неё. Ни этому миру. Ни лунам. Ни смерти, которая, как выяснилось, тоже не всегда умела ставить точку.