Глава 4. Сквозь стекло

Снейп сообщил об этом утром, когда Драко ещё не успел допить чай. Впрочем, жидкость в щербатой чашке едва ли заслуживала такое название. Горькая, тёмная, слишком долго простоявшая на заварке, она казалась очередным способом дома на Паучьем тупике доказать, что вкус относится к избыточным удобствам и потому вызывает у хозяина закономерное подозрение. — Сегодня вы идёте в Косой переулок. Драко поднял глаза. Снейп стоял у стола, перебирая пузырьки с таким видом, будто объявил о вероятности дождя, а не отправлял его туда, где половина магической Британии могла разглядывать сына арестованного Пожирателя смерти, а вторая половина — делать вид, что не разглядывает. — Один? — Сначала с матерью. Пальцы Драко плотнее сомкнулись вокруг чашки. — Она будет там? — Ваша мать по-прежнему способна появляться в общественных местах без вашего разрешения. Поразительная самостоятельность. — Я не это имел в виду. — Разумеется. Вы хотели спросить, безопасно ли это. Драко промолчал. Снейп поставил на стол небольшой флакон с измельчённым корнем и наконец посмотрел на него. — Нет. Честность ударила неприятно и всё же успокоила сильнее, чем успокоила бы убедительная ложь. — Тогда зачем? — Потому что исчезновение Драко Малфоя после ареста Люциуса привлечёт не меньше внимания, чем его появление. Вы должны бывать там, где вас ожидают увидеть. Достаточно часто, чтобы никто не решил, будто вас прячут, и достаточно осторожно, чтобы никто не понял зачем. Драко поставил чашку. На дне остался тёмный осадок, похожий на грязь с улицы за окном. — И это всё? Снейп чуть склонил голову. — Нет. После встречи с Нарциссой вы пойдёте к Горбину и Бэрксу. Воздух в комнате стал плотнее. За грязным стеклом тянулась мокрая серость Паучьего тупика. В Малфой-мэноре такое окно давно заменили бы, а стену вокруг него заново зачаровали, чтобы дождь выглядел живописнее. В доме Снейпа стекло оставалось мутным, рама — потрескавшейся, и мир снаружи не пытался казаться красивым только потому, что на него смотрел Малфой. — Один, — произнёс Драко. — Да. Он уже знал. Понял в тот момент, когда Снейп сказал "после" — слишком ровно, слишком точно, тем голосом, которым обсуждали вещи, не имевшие права стать словами. Шкаф. Горбин. Связь между двумя предметами. Задание, за которым стояла смерть, если хотя бы один человек услышит больше необходимого. Снейп достал из внутреннего кармана сложенный лист и положил перед ним. — Не называйте предмет без необходимости. Не угрожайте тем, что не сможете исполнить. Не пытайтесь выглядеть бесстрашным: нарочитая храбрость обычно напоминает страх, которому велели выпрямить спину. Драко усмехнулся без веселья. — Вы сегодня особенно вдохновляете. — Сегодня вы будете прятать не мысли, мистер Малфой. Вы будете прятать реакцию. — На что? — На всё дорогое, что окажется достаточно неразумным, чтобы попасться вам на глаза. Пергамент во внутреннем кармане словно прибавил в весе. Гермиона могла оказаться в Косом переулке. Лето, покупки к школе, книги, перья, новые мантии. Гарри Поттер почти наверняка потащится туда, где его не просили появляться, Рон Уизли будет шуметь громче, чем думать, а Гермиона пойдёт с ними, потому что нормальная жизнь ещё продолжала притворяться доступной. — Вы думаете, она будет там. Драко не спрашивал. Снейп продолжил складывать пузырьки в кожаный футляр. — Я думаю, что люди, которых вы особенно старательно не хотите видеть, обладают неприятной привычкой появляться тогда, когда ваша выдержка ещё не заслуживает доверия. Драко отвёл взгляд. — Если увидите её, не пытайтесь спасти положение выражением лица. — Что это значит? — Люди вроде вас совершают одну и ту же ошибку. Сначала изображают полное равнодушие, потом смотрят так, будто умоляют единственного нужного человека понять всё без единого слова. Снейп защёлкнул футляр и подошёл ближе. — Не просите её понимать. Сегодня это опаснее признания. Под рёбрами шевельнулось озеро. Чёрная вода оставалась подо льдом, в глубине дрожал синий свет. — А если она решит, что подо льдом пусто? Снейп задержал на нём взгляд. — Тогда вам придётся выдержать первую цену за то, что под ним не пусто. Драко стиснул зубы. Ему захотелось выбросить чашку в стену, хотя чай в ней был ни в чём не виноват, кроме собственного существования. Снейп едва заметно приподнял бровь. — Злитесь после завтрака. Нарцисса будет ждать вас в одиннадцать у мадам Малкин. — Почему именно там? — Потому что школьная мантия шестнадцатилетнего мальчика является достаточно скучной причиной для появления на публике. Даже Тёмный Лорд пока не объявил покупки к школе государственной изменой. — Как предусмотрительно с его стороны. — Не испытывайте судьбу. У неё и без того дурной вкус.

* * *

Гермиона получила письмо утром. Сова постучала в окно так настойчиво, будто маггловский дом, стеклянная створка и отсутствие специальной жерди для почтовых птиц были личным оскорблением её профессионального достоинства. Гермиона впустила её, отвязала записку и узнала почерк Гарри ещё до того, как развернула пергамент. Короткие неровные строчки сообщали, что он и Рон собираются в Косой переулок. Джинни встретит их там. Нужно купить учебники, заказать мантии, заглянуть к близнецам и попытаться провести хотя бы один день так, словно лето остаётся летом. Гермиона перечитала письмо дважды. На столе лежала раскрытая книга по окклюменции. Поля уже стали тесными от стрелок, вопросов, переписанных формул и замечаний, которые автор, вероятно, счёл бы оскорбительными. На отдельном листе Гермиона вывела: "Если защита — поверхность, не бей по ней. Ищи след". Она смотрела на эту фразу, пока буквы не начали терять форму. Драко писал реже. Гермиона знала причину и повторяла её всякий раз, когда пергамент молчал дольше, чем она могла вынести. Он не исчезал. Он учился не превращать её в дорогу для человека, который мог войти через него. Понимание не делало тишину легче. Она достала зачарованный пергамент. Перо зависло над пустой поверхностью. Первым желанием было написать: "Я буду в Косом переулке". Сообщить прямо, чтобы он знал, чтобы мог избежать встречи или, наоборот, оставить ей тот самый след. Гермиона почти коснулась пером листа, но остановилась. Это было слишком открыто. Она не знала, где он находится, кто может увидеть пергамент и какие слова уже стали опасными. Вместо этого написала: "Ты здесь?" Ответ пришёл не сразу. Гермиона успела сложить письмо Гарри, снова его развернуть, закрыть книгу, открыть на той же странице и прочитать один абзац три раза, не поняв ни слова. Наконец появились чернила. "Сегодня не ищи меня". Она замерла. Фраза выглядела ровной. Не холодной — тщательно охлаждённой, как вода, которую слишком долго держали возле льда. "Это приказ?" Пауза. "Просьба". Вот это оказалось хуже. Приказ можно было оспорить, разбить по пунктам, назвать малфоевской попыткой управлять всем вокруг и из принципа сделать наоборот. Просьба лежала на пергаменте без защиты, и обращаться с ней приходилось осторожнее. В ней не было превосходства. Там был страх. Гермиона прижала пальцы к переносице, посидела так несколько секунд, затем написала: "Я иду за книгами". "Разумеется". Она почти услышала его голос — сухой, усталый, живой. "Грейнджер идёт за книгами. Как неожиданно". Гермиона не удержалась. "А Малфой идёт туда, где его не надо искать. Как оригинально". Ответа долго не было. "Не сегодня". Два слова стянули грудную клетку. Не сегодня. Не ищи. Просьба. Гермиона закрыла пергамент, но не убрала его далеко. Письмо Гарри осталось на столе, рядом с книгой и исписанным листом. Она собиралась уважать просьбу Драко. Именно это она сказала себе, когда начала одеваться.

* * *

Косой переулок оказался слишком ярким. После нескольких дней дома, книг и молчащего пергамента магический мир ударил по Гермионе сразу всем: криками сов, звоном дверных колокольчиков, дымом от уличных котелков, сладкой пряностью из магазина близнецов, запахом мокрого камня, новых мантий, чернил и древесины витрин. Люди двигались вокруг шумно и раздражающе живо, словно газетные заголовки ничего не изменили, Люциус Малфой не сидел в Азкабане, а Волдеморт не вернулся. Гарри шёл рядом и постоянно оглядывался. После Министерства он стал смотреть на улицы так, будто опасность не пряталась, а просто выбирала момент выйти ему навстречу. Рон уже успел пожаловаться на цены, на жару, на тесную обувь, на то, что Фред и Джордж "ведут себя как богатые мерзавцы", и на молчание Гермионы. — Я не молчу. — Ты молчишь так, будто готовишь обвинительное заключение против воздуха. — Возможно, воздух виновен. Гарри слабо улыбнулся, но взгляд остался напряжённым. Джинни догнала их возле магазина близнецов. Рыжие волосы горели на солнце, на носу проступили веснушки, а под глазами лежали тени, которых раньше Гермиона не замечала. Джинни выглядела одновременно уставшей и живой — словно у неё всё ещё получалось удерживать это состояние на поверхности, даже когда внутри давно происходило другое. — Ты в порядке? — спросила она тихо, пока Гарри и Рон разглядывали витрину с набором для симуляции тяжёлой простуды. — Да. — Отвратительный ответ. — Зато универсальный. Джинни посмотрела на неё внимательнее. — Ты кого-то ждёшь? Гермиона слишком быстро отвела взгляд к витрине. — Нет. — Значит, ждёшь. — Джинни. — Я пока ничего не спрашиваю. Это "пока" прозвучало достаточно выразительно. К мадам Малкин они добрались ближе к полудню. В магазине пахло новой тканью, паром гладильных чар и лёгкой пудрой. Мадам Малкин хлопотала возле зеркала, где на подставке стоял высокий светловолосый юноша. Серебряные булавки удерживали рукав недошитой мантии, ворот был приподнят, тёмная ткань подчёркивала бледность лица. Рядом сидела Нарцисса Малфой. Гермиона остановилась так резко, что Рон налетел ей на плечо. — Эй... Нарцисса повернула голову. Драко тоже посмотрел на них. Всего на долю секунды. Этого хватило. Он выглядел как прежний Малфой: дорогой, холодный, безупречно воспитанный и неуместно красивый в комнате, где даже зеркала словно отражали его осторожнее. Лицо оставалось ровным до болезненности, ни один мускул не дрогнул, взгляд скользнул по Гарри, Рону, Джинни и Гермионе с одинаковым отсутствием интереса. Именно это "прежний" ударило первым. Гермиона знала, что перед ней маска. Знала, зачем он её надел и чего стоит ему удерживать поверхность. Тело всё равно не успело за разумом. Ей захотелось увидеть хоть что-нибудь: движение губ, лишний вдох, задержавшийся взгляд, синюю вспышку на воде. Любой след, который подтвердил бы, что тот Драко, который писал ей ночью, не исчез между Паучьим тупиком и этой подставкой. Ничего. Его лицо оставалось льдом. Нарцисса посмотрела на Гарри, затем на Рона и Джинни. На Гермионе её взгляд задержался чуть дольше — без узнавания, с холодной оценкой, настолько тонкой, что никто рядом, кажется, не заметил. — Поттер, — произнёс Драко. Голос был ленивым и чистым, совершенно чужим. Гарри сразу напрягся. — Малфой. Рон пробормотал что-то неприличное. Драко перевёл на него взгляд. — Уизли. Как приятно видеть, что некоторые семейные традиции не меняются. Например, способность появляться там, где дорогая ткань чувствует себя неуверенно. — Драко, — сказала Нарцисса. Тихо, без резкости, но он замолчал. Гермиона почувствовала неприятный укол. Нарцисса остановила сына движением голоса, которым удерживают человека на краю, когда знают: ещё одно слово может сорвать его не туда. Гарри шагнул ближе. — Странно видеть тебя без охраны. Драко чуть наклонил голову. — А тебя — вместе с ней. Хотя Уизли и Грейнджер давно выполняют обязанности аксессуаров к твоей героической неосмотрительности. Гермиона выпрямилась. — Удивительно, Малфой. Ты всё ещё путаешь язвительность с умом. Его глаза скользнули к ней. Ровно. Холодно. Без единой трещины. — А ты всё ещё путаешь ум с правом говорить. Слова ударили публично, точно в старую рану. Драко знал, как Гермиона всю жизнь отвоёвывала право быть услышанной в мире, где для многих её происхождение заранее делало любой голос лишним. Именно поэтому он выбрал эту реплику. Внутри что-то дёрнулось, но не от обиды. Гермиона узнала механику: он бил туда, куда от него ждали удара. Слова должны были убедить Гарри, Рона, мадам Малкин и Нарциссу. Возможно, самого Драко тоже. Рон вспыхнул. — Закрой рот, Малфой. — Рон, — сказала Гермиона. Слишком быстро. Гарри повернул к ней голову. Она увидела, как в его лице возник вопрос. Драко тоже заметил. На мгновение его взгляд стал ещё холоднее. Предупреждение пришло без движения губ: Не спасай. Гермиона заставила руки разжаться. Нарцисса положила ладонь в перчатке на спинку кресла. — Драко, мы закончили. — Почти, мадам, — нервно возразила мадам Малкин, мечтая исчезнуть из собственной лавки. — Остался только левый рукав... — Закончили, — повторила Нарцисса. Булавки были сняты с такой скоростью, словно ткань внезапно загорелась. Драко спустился с подставки, и мантия легла на плечи тяжёлой тенью. Он прошёл мимо Гермионы, не посмотрев на неё. Совсем. Это оказалось хуже ненависти. Ненависть хотя бы признавала существование того, кого ненавидят. Нарцисса вышла первой. У двери Драко задержался на одно мгновение. Его взгляд остановился на Гарри. В этом коротком молчании ещё можно было уйти без последней колкости. Гермиона почти увидела, как он выбирает. — Поттер, — произнёс Драко, — постарайся сегодня не совать нос туда, где его наконец могут оставить без остального лица. Гарри шагнул вперёд. — Что это значит? Но Драко уже вышел. Колокольчик над дверью звякнул слишком громко. — Мерзавец, — выдохнул Рон. Гарри смотрел через окно. — Он что-то задумал. — Малфой всегда что-то задумывает, — сказала Гермиона. Опять слишком быстро. Рон повернулся к ней. — Поразительно здраво прозвучало. Она подняла бровь. — В отличие от твоего предложения броситься за ним через витрину? — Я пока ничего не предлагал. — Ты был очень близок лицом. Гарри не улыбнулся. Снаружи Нарцисса сказала сыну несколько слов. Он ответил, и её ладонь на мгновение легла ему на плечо. Прикосновение выглядело почти деловым, однако пальцы задержались на ткани дольше необходимого. Затем Нарцисса пошла в сторону выхода из переулка. Драко свернул один. К Лютному. Гарри уже двигался к двери. — Гарри, нет. — Ты слышала, что он сказал? — Я слышала, что ты собираешься сделать. — Он идёт к Горбину и Бэрксу. — Мы этого не знаем. — Тогда проверим. — Именно такое рассуждение обычно заканчивается больничным крылом. Рон выглянул из-за плеча Гарри. — Справедливости ради, иногда сначала бывает интересно. Гермиона закрыла глаза. — Вы оба невозможны. Гарри посмотрел на неё пристально. — Ты не хочешь знать, куда он идёт? Вопрос попал точно. Она хотела. Сильнее, чем Гарри мог представить, и совсем не по той причине, которую он сейчас предполагал. — Я хочу, чтобы мы не погибли в лавке тёмных артефактов только потому, что ты решил считать подозрение полноценным планом. Гарри достал мантию-невидимку. — Значит, пойдём осторожно. Это был самый опасный его ответ: он сделал вид, будто согласился с Гермионой, и одновременно продолжил делать именно то, что собирался. Она могла отказаться. Могла остаться с Джинни, позволить Гарри и Рону идти вдвоём, выполнить просьбу Драко хотя бы со своей стороны. Гарри уже накинул мантию на плечи. Гермиона вспомнила его взгляд после Сириуса. То, как он бросался туда, где чувствовал угрозу, потому что однажды уже потерял человека, пока взрослые скрывали от него правду. — Подвинься, — сказала она. Она шла за Гарри. Это была первая правда. Вторая заключалась в том, что остановить его Гермиона попыталась недостаточно сильно.

* * *

Лютный переулок принимал свет неохотно. Косой остался за спиной шумным и наглым в своей торговой бодрости. Здесь воздух был гуще, стёкла темнее, а лица прохожих словно складывались из старых долгов и подозрений. Под мантией-невидимкой было жарко и тесно. Гарри двигался впереди с такой напряжённой спиной, будто ткань могла выдать его злость. Рон постоянно наступал им на ноги и шептал извинения достаточно громко, чтобы Гермиона дважды ткнула его локтем. — Я стараюсь, — прошипел он. — Старайся тише. — Это противоречивое требование. Лавка Горбина и Бэркса стояла впереди — тёмная, пыльная, с витриной, где мёртвые вещи выглядели терпеливее живых. Драко вошёл внутрь без колебаний. Он знал, куда идёт. Гарри остановился возле грязного окна и приподнял край мантии ровно настолько, чтобы они могли заглянуть внутрь. Рон устроился ниже и пробормотал, что его мать убьёт их раньше любого тёмного мага, если узнает, чем они занимаются. Гермиона не ответила. За мутным стеклом Драко стоял возле прилавка один, без Нарциссы и Снейпа. Рядом не было человека, способного положить руку ему на плечо и остановить прежде, чем он зайдёт слишком далеко. Горбин появился из глубины лавки — сутулый, масляный, с улыбкой человека, давно привыкшего считать чужой страх валютой. Драко произнёс что-то тихо. Гарри вытянул шею. — Я ничего не слышу. — Именно поэтому прекрати шевелиться. Горбин покачал головой. Драко наклонился ближе, и его плечи стали жёстче, хотя лицо оставалось спокойным. Гермиона не различала слов. Возможно, это было милосердием: язык тела она понимала достаточно хорошо. Драко не просил. Он давил с холодной аристократической ленцой, которую Гермиона ненавидела в нём годами. Пальцы легли на прилавок, под рукавом блеснула серебряная запонка — та самая, которую она помнила слишком хорошо, хотя сейчас не имела права помнить ни прикосновение металла к коже, ни ночь, когда сама расстёгивала её. Горбин что-то ответил. Драко улыбнулся. Улыбка принадлежала Люциусу Малфою. У Гермионы похолодело в груди. Он играл слишком убедительно, и на одно мгновение она перестала понимать, где заканчивается роль и начинается привычка. Рядом резко вдохнул Гарри. — Он ему угрожает. — Ты не слышишь. — Мне не обязательно слышать. Именно этим Гарри был опасен: иногда он чувствовал правду слишком рано и хватал её прежде, чем успевал понять форму. Драко достал из кармана небольшой предмет и положил на прилавок. Сквозь мутное стекло Гермиона увидела узкую полоску чёрного лакированного дерева с потемневшим латунным зубцом на конце. Она помещалась между двумя пальцами и выглядела отколовшейся частью чего-то большего. Горбин взял её, провёл ногтем по краю и резко перестал улыбаться. Страх на его лице оказался настоящим. Гермиона почувствовала, как поднимается злость: на Горбина, на Снейпа, на Драко и на весь мир, в котором страх служил языком, а Драко говорил на нём слишком свободно. Он поднял взгляд к мутному стеклу за прилавком.

* * *

Отражение показывало Лютный переулок грязными пятнами света и тени. Никого. Разумеется. Однако Поттер не умел оставлять подозрение в покое. Драко понял это ещё у двери мадам Малкин, едва увидел его лицо после своей последней реплики. Молчание выглядело бы подозрительно. Прежний Малфой обязан был бросить угрозу, усмехнуться и уйти, не объясняясь. Он выбрал привычный язык и слишком поздно понял, что предупредил Поттера единственным способом, гарантировавшим погоню. Если Поттер пошёл следом, Уизли находился рядом: наступал кому-нибудь на ноги, дышал громче допустимого и считал себя незаметным. И Гермиона... Драко не позволил мысли закончиться. Озеро возникло внутри сразу. Серый лёд лёг поверх воды, сгладил первое движение, не дал лицу повернуться к окну. Горбин держал обломок латунного крепления между пальцами. — Я уже говорил вашему отцу: такие вещи не чинят по инструкции из школьного учебника. — Моего отца сейчас нет, — произнёс Драко. — Именно это и беспокоит меня. — Вас беспокоит не отсутствие отца. Вас беспокоит вероятность, что вместе с ним исчезла защита, которой вы пользовались. Горбин положил фрагмент на прилавок. — Осторожнее, мальчик. Драко улыбнулся той же улыбкой, которую видел у Люциуса сотни раз: лёгкой, почти вежливой, обещавшей человеку достаточно времени, чтобы представить последствия. Она пришла слишком легко. От этого захотелось стереть её с лица рукой. — Вы оставите второй шкаф у себя, — сказал он. — Не продадите, не переместите и никому не позволите осматривать внутренние чары. Мне нужны записи о прежнем ремонте, свойства древесины и всё, что вы знаете о связи между парой. Горбин прищурился. — И что будет, если я откажусь? Драко назвал одно имя. Тихо. Выражение лица Горбина изменилось. Серый лёд внутри Драко дрогнул, но выдержал. Он ненавидел себя за то, насколько правильно прозвучала угроза. — Вы не станете приводить его сюда, — сказал Горбин. — Тогда не давайте мне причины. Молчание затянулось. За стеклом не двигалось ничего, однако Драко чувствовал присутствие Поттера почти так же ясно, как чувствовал бы направленную палочку. Гермиона могла быть рядом. Мысль ударила в поверхность и ушла под лёд, не подняв отражения. Горбин открыл ящик под прилавком, достал тонкую книгу в потрескавшемся переплёте и вырвал несколько страниц. — Здесь всё, что осталось от старых записей. По одному обломку я ничего не обещаю. — Я не просил обещать. Драко забрал листы и фрагмент крепления. — Я приду снова. — С кем? — Это будет зависеть от того, насколько полезным вы окажетесь сегодня. Горбин побледнел ещё сильнее. Драко убрал предметы в карман и направился к выходу, удерживая походку ровной. Лишь за дверью он позволил плечам опуститься на едва заметную долю дюйма. Они были рядом. Возможно. Поттер почти наверняка. Уизли — вместе с ним. Гермиона обещала не искать, но никогда не обещала остаться в стороне, если Поттер уже сунул голову в петлю. Драко прошёл мимо грязного окна, не поворачивая головы и не меняя дыхания. Если они стояли под мантией, любое движение могло выдать больше, чем слова. Он удержал лицо. Удержал шаг. Удержал озеро. Возле витрины соседней лавки пальцы сами коснулись края перчатки. Драко остановился на одно мгновение. Это было глупо. Опасно. Снейп назвал бы движение провалом и оказался бы прав. Он снял перчатку и положил ладонь на сырое стекло. Холод с кожи перешёл на поверхность раньше, чем Драко успел передумать. Под пальцами проступила белёсая дымка. Он увидел иней и понял, что должен стереть его. Не стёр. Слишком поздно было притворяться, будто он способен выдержать мысль, что Гермиона посмотрит на его лицо у мадам Малкин и решит: подо льдом действительно ничего не осталось. Драко надел перчатку и ушёл, не проверяя, увидела ли она.

* * *

Гермиона стояла под мантией и почти не дышала. Драко прошёл мимо места, где они прятались, не посмотрел в их сторону и не замедлился. На секунду остановился возле соседней витрины, снял перчатку и коснулся стекла. Одно ненужное движение. Затем ушёл. — Что это было? — шепнул Рон. — Ничего, — ответил Гарри, глядя Драко вслед. На тёмной поверхности осталась тонкая белая дымка. Она таяла почти сразу, сжимаясь по краям, и через несколько секунд от неё не должно было остаться ничего. Гермиона поняла. Не потому, что Драко знал наверняка. Он не мог знать, стоит ли она рядом с Гарри. Он оставил след для единственного человека, который мог увидеть в случайном инее больше, чем отпечаток холодной руки. Лицо удержал. Голос удержал. Рука сорвалась. Иней таял, но он был. Подо льдом оставалось живое. — Уходим, — сказала Гермиона. — Подожди, — возразил Гарри. — Горбин что-то ему дал. — Именно поэтому нужно уйти, пока нас не заметили. — Гермиона... — Сейчас, Гарри. В её голосе прозвучало что-то такое, что он всё же отступил. Они свернули за угол, оставаясь под мантией. Рон наступил на выброшенную кость, дёрнулся и выругался уже в полный голос. — Тише! — Я наступил на часть кого-то! — Сообщишь об этом громче — познакомишься с остальными частями. До Косого переулка они добрались молча. Лишь там, в боковом проходе между двумя лавками, Гарри снял мантию. Шум улицы ударил по ушам. После Лютного обычная торговая суета казалась почти неприличной. Рон немедленно купил пирожок с мясом и откусил половину с выражением человека, пережившего серьёзное приключение и заслужившего компенсацию. — Он точно что-то замышляет, — сказал Гарри. — Он Малфой, — отозвался Рон с набитым ртом. — У них, наверное, семейный завтрак начинается с вопроса "кого сегодня шантажируем". Гермиона не улыбнулась. Гарри заметил. Он смотрел на неё несколько секунд, словно возвращался мысленно к каждому её движению за последний час. — Ты видела его лицо у Горбина. — Да. — И то, как Горбин испугался. — Видела. — Тогда почему ты всё время выбираешь слова так, будто боишься сказать лишнее? Гермиона почувствовала, как напряглись плечи. — Потому что мы ничего не слышали. Мы видели неприятный разговор, неизвестный предмет и реакцию Горбина. Этого недостаточно для вывода. — Мне достаточно. — Тебе всегда достаточно подозрения, когда ты уже решил, что прав. Гарри побледнел от злости. Рон перестал жевать. — Может, не будем... — Почему ты так уверена, что нам нельзя вмешиваться? — перебил Гарри. — У мадам Малкин ты остановила Рона раньше, чем он успел что-то сделать. Потом не хотела идти за Малфоем. У лавки заставила нас уйти, хотя Горбин передал ему записи. — Я заставила нас уйти, потому что стоять втроём под одной мантией перед лавкой тёмных артефактов — идиотизм. — Это раньше тебя не останавливало. Слова попали точно. Гермиона выпрямилась. — Раньше у нас хотя бы иногда был план. — У нас? — Гарри усмехнулся без радости. — Или у тебя? — Гарри, хватит, — сказал Рон. — Мы посреди улицы. Гарри продолжал смотреть на Гермиону. Подозрение ещё не оформилось окончательно, но уже искало форму. — Ты его защищаешь? Вокруг проходили люди, смеялись школьники, продавцы зазывали покупателей. Гермионе стало страшно от того, насколько легко можно стоять рядом с лучшими друзьями и держать внутри тайну, которая делала тебя чужой. — Я защищаю нас от твоего желания броситься вперёд раньше, чем мы поймём, куда именно. — Это не ответ. — Другого у меня сейчас нет. Гарри вздрогнул едва заметно. Именно слово "сейчас" выдало больше, чем Гермиона собиралась. — Ты странная, когда речь идёт о Малфое, — произнёс он тише. — А ты невыносим, когда думаешь, что от тебя что-то скрывают. — Потому что обычно так и есть. В его голосе прозвучал Сириус. Гермиона увидела не только злость. Увидела усталость, боль и новую привычку Гарри смотреть на любое умолчание как на начало катастрофы. Он уже слишком дорого заплатил за то, что взрослые говорили ему не лезть. Это не делало его правым. Но мешало продолжать бить туда же. — Я не говорю, что ты ошибся насчёт опасности, — сказала она. Гарри замолчал. — Я говорю, что если ты прав, то всё гораздо хуже, чем "Малфой что-то задумал". И идти напролом сейчас — лучший способ заставить человека по ту сторону понять, что мы следим. Он услышал. Не простил и не согласился, но услышал. Рон проглотил пирожок. — Отлично. Значит, все согласны, что день окончательно стал мерзким? — Рон. — Я пытаюсь сохранить командный дух. Гарри отвернулся к толпе. Гермиона знала: он не отпустит это. Гарри Поттер редко отпускал подозрение после того, как оно приобретало лицо. Теперь он ходил по поверхности, под которой Драко прятал всё живое, и уже искал, чем проверить толщину льда.

* * *

Вечером Гермиона долго не писала. Она сидела у окна, пока маггловское лето медленно темнело, и смотрела на пергамент так, будто тот обязан был объяснить, что делать с увиденным. Драко был ужасен. Не только внешне убедителен. Не просто хорошо играл роль. Он умел давить, унижать и внушать страх. Улыбка Люциуса пришла к нему слишком естественно, а слова нашли нужные места без паузы. Именно это пугало сильнее всего. Роль знала его язык. Иней на стекле ничего не отменял. Оба образа принадлежали одному человеку: холодная улыбка возле прилавка и голая ладонь, оставившая тающий след там, где его могли понять только случайно. Гермиона взяла перо. "Я видела тебя". Ответ появился не сразу. "Знаю". Она сжала перо. "Ты был ужасен". Пауза. "Да". Злость вспыхнула резче. "Ты даже не собираешься спорить?" "А должен?" Гермиона встала, прошлась по комнате, вернулась к столу и села слишком резко. "Я не хочу, чтобы ты соглашался так, будто тебе всё равно". "Мне не всё равно". "Тогда почему ты был таким?" Ответа не было долго. "Потому что Горбин должен был поверить". Гермиона закрыла глаза. Конечно. Горбин должен был поверить. Гарри и Рон тоже. "И я?" Чернила появились почти сразу. "Ты особенно". Фраза ударила сильнее, чем оскорбление у мадам Малкин. Гермиона поставила перо, снова подняла и написала: "Я не могу смотреть, как ты становишься им". "Кем?" "Тем, кем тебя хотят сделать". Долгое молчание. "А я не могу позволить тебе смотреть на меня так, будто ты всё ещё ждёшь мальчика из пещеры. Его сегодня не было". Гермиона перечитала строку несколько раз. В груди поднялось что-то злее слёз. "Неправда". "Грейнджер". "Я видела его. Просто он очень старался умереть первым". Пергамент замолчал. Так надолго, что злость начала уступать страху. "Не пиши так". "Почему?" "Потому что я могу поверить". Гермиона провела ладонью по лицу. Он боялся её надежды. Осуждение подтверждало всё худшее, что Драко уже думал о себе. Надежда заставляла предположить, что внутри ещё осталось что-то доступное, живое, способное пережить происходящее. И тогда он мог ошибиться. Дрогнуть. Захотеть будущего. Она написала: "Ты оставил след". "Это была ошибка". "Я знаю". "Я просил тебя не искать". Гермиона замерла. Вот оно. Несколько секунд она смотрела на слова, потом ответила слишком быстро: "Я пошла за Гарри". "Это не ответ". Раздражение вернулось мгновенно. "А ты практически пригласил его следом". "Я пытался заставить его держаться подальше". "Угрозой отрезать ему лицо?" "В тот момент это звучало убедительнее, чем вежливая просьба". Гермиона против воли фыркнула, но злость не прошла. "Ты прекрасно знал, что после такой угрозы Гарри пойдёт за тобой". Пауза. "Понял сразу после того, как сказал". Вот теперь в ответе появился шестнадцатилетний Драко: умный, обученный контролю и всё равно способный в нужный момент произнести ровно ту фразу, которая разрушала собственный план. Гермиона опустила перо, затем снова взяла. "Я действительно пошла потому, что Гарри уже решил идти". "И только поэтому?" Она сжала губы. Можно было продолжать защищаться. Написать про мантию, Горбина, отсутствие плана и невозможность отпустить Гарри одного. Драко всё равно поймёт. "Нет". Пергамент оставался пустым. "Я хотела увидеть тебя". Ответ пришёл нескоро. "Я просил не делать этого". "Знаю". "И всё равно пришла". "Да". Гермиона почти чувствовала его злость через бумагу. Она не собиралась называть своё нарушение заботой и тем самым превращать его просьбу в пустой звук. "Ты имеешь право злиться". "Не разрешай мне". Несмотря ни на что, уголок её рта дёрнулся. "Я не настолько великодушна". "Наконец хорошие новости". Гермиона выдохнула и посмотрела на тёмное окно. В стекле отражалось её собственное упрямое лицо. "Я не могла позволить Гарри идти одному. И не смогла остаться, когда поняла, куда ты идёшь. Это не делает меня правой". Пауза. "Нет". Честность раздражала и одновременно удерживала разговор от разрушения. "Но я всё равно рада, что увидела". "Улыбку моего отца?" "Тебя. Вместе с ней". Долго ничего не появлялось. Гермиона написала: "Я не буду делать вид, что всё у Горбина было маской". "Не надо". "Ты умеешь быть жестоким". "Знаю". "Это меня пугает". На этот раз ответ задержался. "Меня тоже". Злость в груди изменилась. Она не исчезла, но перестала требовать немедленного удара. "Не заставляй меня думать, что подо льдом пусто". Минуту пергамент молчал. Пять. Гермиона услышала, как внизу родители включили телевизор. За окном проехала машина, у соседнего дома кто-то рассмеялся. Мир продолжал существовать так, будто на её столе не лежал лист, способный удерживать половину сердца над пропастью. Чернила проступили медленно. "Не пусто". Гермиона закрыла глаза и коснулась пальцами слова, стараясь не размазать ещё влажную линию. Этого было мало. Ужасно мало. Сегодня большего он дать не мог. Она снова взяла перо. "Я всё ещё злюсь". "Знаю". "И не обещаю в следующий раз послушаться". Ответ появился быстрее: "Это я тоже знаю". Гермиона почти улыбнулась. Почти. "Я не готова смотреть на тебя таким". Драко долго не отвечал. "Я тоже". Она перечитала фразу. В ней впервые за весь разговор он не пытался казаться человеком, который уже знает, как выдержать собственное лицо. Гермиона положила ладонь рядом с пергаментом. "Но я всё равно буду смотреть". На этот раз тишина растянулась, но не стала пустотой. Наконец появилась последняя строка. "Знаю".