Глава 31. Пустые комнаты

После отъезда человека вещи ещё долго лежат так,

будто он вернётся к ужину.

Из заметки на обороте неотправленного письма

Дом родителей пах кофе, тёплым хлебом и мятной зубной пастой. Гермиона забыла, насколько этот запах отличался от Хогвартса. Воздух здесь был обычным, маггловским, домашним; в нём не было старого камня, пергамента, горьких трав из кабинета Снейпа и холодного следа заклинаний, который иногда задерживался на одежде даже после стирки. Именно поэтому Гермиона почувствовала себя почти неприлично, словно принесла в чистую кухню что-то тёмное на подошвах. — Ты похудела, — сказала мама. Гермиона поставила чашку на клетчатую скатерть. — Мам. — Я стоматолог, Гермиона, а не слепая. Отец, стоявший у чайника с двумя кружками в руках, обернулся. — У вас в этой школе всё ещё кормят детей или вы окончательно перешли на книжную пыль? — Нас кормят. Просто год тяжёлый. Родители обменялись взглядом, который Гермиона слишком хорошо знала. Мама решила пока не давить, а папа уже искал шутку, достаточно лёгкую, чтобы не выдать тревогу. — Тяжёлый год — это когда пациент уверен, что зубная боль пройдёт, если достаточно долго её игнорировать, — сказал он, ставя кружки на стол. — Школа не должна доводить до такого. Гермиона почти улыбнулась. — В Хогвартсе зубы — меньшая из проблем. Мама присела напротив. — Это шутка? Гермиона посмотрела в чай. — Неудачная. На подоконнике стоял горшок с розмарином. Электрический чайник щёлкнул, батарея под окном шипела мягким теплом. Рядом с сахарницей лежала мамина заколка, у двери висели ключи, на краю стола осталась сложенная отцом газета. Слово "Круциатус" здесь прозвучало бы почти непристойно. Драко Малфой — невозможным. — Ты останешься хотя бы на два дня без учебников? — спросила мама. Гермиона слишком быстро отвела взгляд. Отец вздохнул. — Я знал. Она привезла их. — Только несколько. — В переводе с Гермиониного — половину библиотеки. — Они разрешённые. Мама прищурилась. — Разрешённые кем? Гермиона сделала глоток чая. — Профессором. — Тем самым, после которого у тебя всегда вид, будто тебя заставили пересчитать все кирпичи в школе? — У меня от многих преподавателей такой вид. — Неправда. После профессора Макгонагалл ты выглядишь так, будто готова заслужить памятник. Гермиона рассмеялась. По-настоящему, хотя и недолго. Мама увидела и мягко коснулась её руки. — Вот. Уже лучше. От прикосновения стало больнее. Гермиона посмотрела на короткие ногти, тонкое кольцо, едва заметный след от медицинской перчатки на мамином запястье. Эта рука когда-то поправляла ей шарф перед школой, удерживала за плечи после первых магических вспышек и гладила волосы, когда она болела. Такой руке не полагалось знать о тёмных проклятиях. — Я просто устала, — сказала Гермиона. Мама кивнула, хотя не поверила до конца. — Тогда сегодня отдыхаешь. — Мам… — Гермиона. Отец поставил перед ней тарелку с тостами. — Предлагаю перемирие. Ты ешь, мы временно не обсуждаем твоё весьма творческое понимание отдыха, а вечером ты рассказываешь нам что-нибудь о школе, не связанное с экзаменами и смертельной опасностью. Гермиона замерла. Он понял по её лицу, что шутка попала не туда. — Я сказал что-то не то? — Нет, — ответила она слишком быстро. — Всё нормально. Мама сжала её пальцы. — Гермиона. Она заставила уголки губ подняться. — Правда. Просто не выспалась. Отец больше не шутил. Он подвинул тарелку ближе, а Гермиона взяла тост и заставила себя откусить, пока родители старательно разговаривали о расписании клиники, новом администраторе и соседях, которые снова неправильно выставили мусорные контейнеры.

* * *

Комната почти не изменилась, и это оказалось страннее, чем если бы родители переделали её полностью. На полке стояли маггловские книги, которые Гермиона читала до Хогвартса, а потом перечитывала летом из упрямства, словно прежнюю жизнь можно было удержать простым повторением. На столе лежали старая линейка, несколько карандашей и блокнот с синими звёздами на обложке. У окна родители повесили маленькую рождественскую гирлянду. Кровать была застелена пледом, связанным бабушкой. Гермиона поставила чемодан у шкафа и долго не открывала. Когда-то в этой комнате она училась выводить буквы, читала под одеялом с фонариком и строила планы на будущее, где хорошая учёба непременно приводила к хорошей жизни, а правила существовали затем, чтобы умные люди могли понимать мир. Теперь в чемодане лежал справочник по восстановительным составам и тетрадь, где было написано: Подвал: место внутренней идентичности. Имя. Память. Выбор. Гермиона достала книгу, положила на стол рядом со старой линейкой и почти сразу убрала обратно. Справочник выглядел здесь так, будто его принесли из чужой комнаты, однако оставить его в чемодане тоже казалось ложью. Она села на край кровати и вынула зачарованный пергамент. Поверхность молчала. Вчера на ней стояло короткое "Я постараюсь". Гермиона провела пальцем рядом с тем местом, где высохли исчезнувшие чернила, и убрала перо. Сегодня она не станет писать первой. По крайней мере, пока не поймёт, что именно хочет спросить и имеет ли право требовать ответ из дома, где любое слово может стать уликой. Она спрятала пергамент в книгу и занялась вещами. Повесила рубашки, положила щётку на туалетный столик, убрала носки в ящик. Мантия оказалась на спинке стула и сразу сделала комнату темнее, словно в пространство с блокнотом в синих звёздах внесли предмет из другой жизни. Гермиона поймала себя на том, что слушает собственное дыхание. Медленный вдох, короткая пауза, выдох. Слишком внимательно для человека, приехавшего на каникулы. Холод возник внезапно и прошёл под кожей слабой царапиной, будто где-то далеко ногтем провели по льду. Гермиона остановилась с рубашкой в руках. Снизу донёсся голос отца, мама ответила ему смехом. Батарея шипела ровно. За окном падал мягкий лондонский снег. Ничего не происходило. И всё же на языке появился сухой привкус пепла. Гермиона медленно сглотнула. — Нет, — прошептала она, не зная, кому именно. Ощущение исчезло так быстро, что его легко было принять за последствие недосыпа. Гермиона положила рубашку в ящик и закрыла его аккуратнее, чем требовалось.

* * *

Малфой-мэнор умел быть тихим так, что тишина становилась ещё одним жильцом. Драко стоял перед дверью отцовского кабинета, не касаясь ручки. Это была всего лишь дверь: тёмное дерево, тонкий серебряный узор по краю, полированная поверхность, в которой отражалась часть его лица. Он знал кабинет с детства. Когда-то казалось, что именно здесь решается устройство мира: Люциус сидел за столом, трость лежала рядом, пергаменты были разложены с точностью, будто порядок сам доказывал право на власть. Люциуса не было. Азкабан стоял между ним и домом даже тогда, когда никто не произносил его названия. Драко открыл дверь. Кабинет сохранил мебель, книги, печать под чёрной тканью и пустое место у камина, где всегда стояла трость. В комнате пахло кожей, чернилами и старой властью. Отсутствующий хозяин ощущался в ней сильнее любого портрета: счета и уведомления продолжали приходить на его имя, бумаги лежали там, где он оставил бы их сам, а свободное кресло требовало внимания. Драко вошёл и закрыл за собой дверь. В детстве ему запрещали садиться в отцовское кресло. Потом разрешили стоять рядом. Затем — читать некоторые письма и присутствовать при разговорах. Теперь кресло было свободно. Драко коснулся края стола, и пальцы свело так резко, будто дерево оказалось горячим. Он боялся не возвращения отца. Дом уже начинал примерять пустое место на него. — Я знала, что найду тебя здесь. Нарцисса стояла в дверях. Драко не обернулся сразу. — Сентиментально? — Нет. Она вошла и закрыла дверь. На ней было тёмное платье, волосы собраны безупречно, словно тревога не имела права касаться формы. — Это было ожидаемо, — сказала Нарцисса. — Какая разница? — Большая. Сентиментальность ищет прошлое. Ты пришёл проверить, сколько власти осталось после него. Драко повернулся. — И сколько? Нарцисса посмотрела на стол, накрытую печать, пустое место у камина. — Достаточно, чтобы давить. Её взгляд опустился к его руке. — Сними перчатку. — Мама. — Драко. Он снял перчатку. Кожа на костяшках была натянута, местами потемнела и снова треснула в дороге. Нарцисса взяла его руку осторожно. Не ахнула, не спросила, с кем он дрался, и не сделала вид, будто не отличает удар по дереву от чужого кулака. — Дверь? — спросила она. Драко усмехнулся. — Почти. — Оно того стоило? — Тогда мне так казалось. Нарцисса достала палочку. Лечащие чары легли мягко и точно; тепло прошло по пальцам, боль стала глуше. Драко смотрел на портрет дальнего предка, который с выражением оскорблённого достоинства притворялся спящим. — Ты смотришь на эту руку так, будто удар пришёлся не по двери, — сказала Нарцисса. Он дёрнул пальцами. Она удержала ладонь. — У всех бывают неудачные вечера. — Раньше после них ты злился на боль. Сейчас проверяешь, не повредил ли что-нибудь ещё. Драко встретил её взгляд. Она видела слишком много, а он мог сказать слишком мало. — Я знаю, что делаю. Нарцисса закончила чары и отпустила его руку. — Ты уже стоишь за его столом, Драко. В коридоре послышались шаги. Они оба замолчали. Шаги прошли мимо — служанка или домовик, но в мэноре даже обычный звук умел превращаться в предупреждение. — Кто будет к ужину? — спросил Драко, надевая перчатку. Нарцисса убрала палочку. — Беллатриса. Он закрыл глаза на секунду. — Разумеется. — И, возможно, позже… Она не договорила. Ей не требовалось. Холод в кабинете стал плотнее. — Он придёт? — Никто не сообщает нам его решения заранее. Голос Нарциссы оставался ровным, но пальцы чуть сильнее сжались на краю стола. — Мама. Она посмотрела на него. — Сегодня не время быть мальчиком, Драко. Он ощутил в этих словах и приказ, и просьбу, и всё наследство рода, которое она сама ненавидела, но продолжала передавать ему ради выживания. Драко кивнул. Под матовым льдом чёрная вода лежала глубоко. Снег в трещинах не двигался.

* * *

За ужином мама спросила, есть ли у Гермионы кто-нибудь. Гермиона подавилась водой. Отец отложил вилку и посмотрел на жену с выражением человека, который понял: разговор вышел на опасный участок, а его никто не предупредил. — Что? — Мама подняла брови. — Я спросила нормально. — Мам. — "Мам" не является ответом. — Это просьба сменить тему. — Значит, ответ интересный. Отец осторожно потянулся за хлебом. — Я бы сказал, потенциально опасный. — Вы оба невозможны. Мама улыбнулась мягко, без насмешки. — Ты изменилась. — За несколько месяцев? — Иногда нескольких месяцев хватает. Гермиона опустила взгляд на тарелку. Картофель, рыба, салат, маленькая баночка папиной любимой горчицы. Родители сидели напротив, тёплые, живые, внимательные. Они старались спрашивать осторожно, но любовь всё равно замечала больше, чем Гермиона могла позволить себе рассказать. — Главное, чтобы человек был хорошим, — сказал отец, пытаясь вернуть разговору лёгкость. Перед Гермионой возникли пальцы Драко на последнем узле её шнуровки, чёрное кружево в его кармане, Чёрная Метка на руке, шкаф, который он обязан был починить, и холодный страх в его лице, когда он понял, кто войдёт через открытый проход. Ни одно слово не могло вместить это так, чтобы родители не испугались. — Гермиона? — позвала мама. Она поняла, что молчит слишком долго. — Никого нет. Мама посмотрела на неё внимательно. — Хорошо. Она не поверила, но вернулась к еде и больше не задала ни одного вопроса. Гермиона медленно выдохнула. — Я потом помогу убрать со стола. — Ты гостья, — возразил отец. — Я дочь. Он улыбнулся. — Сильный аргумент. На несколько минут разговор перешёл к рождественским планам. Отец рассказывал о пациенте, перепутавшем день приёма, мама спорила с ним о десерте, а Гермиона позволила домашним голосам лечь вокруг себя ровным теплом. Холод прошёл по позвоночнику внезапно. Резче, чем утром. Она замерла с вилкой в руке. Воздух вошёл неглубоко, на языке снова появился сухой пепельный привкус. — Гермиона? — Мама заметила сразу. — Голова закружилась. Мама поднялась, подошла и приложила пальцы к её запястью. — Ты холодная. — Я не выспалась. — Пульс слишком быстрый. Отец уже был рядом. — Тошнит? Темнеет в глазах? Боль в груди? — Нет. Просто голова. Гермиона заставила себя сделать более глубокий вдох. Холод начал отступать, словно где-то далеко лёд выдержал короткое давление и снова замер. — Мне нужно умыться. — Я пойду с тобой, — сказала мама. — Мам, я могу дойти до ванной. — Я знаю. И всё равно пойду. Спорить при отце, который уже следил за её дыханием, было бессмысленно. В ванной Гермиона включила холодную воду. Мама осталась в дверях, не входя внутрь, но и не оставляя её одну. — Такое уже случалось? — спросила она. Гермиона намочила ладони. — После сильной магической нагрузки. Иногда тело реагирует позже. Это было достаточно близко к правде, чтобы голос не дрогнул. — В школе тебя осматривали? — Да. — И что велели делать? Гермиона подумала о флаконе Снейпа. — Спать. Есть. Не перегружаться. Мама скрестила руки. — В таком случае я начинаю испытывать к твоему профессору почти тёплые чувства. — Не говори ему. Он расстроится. Мама не улыбнулась. — Если это повторится, мы связываемся со школой. Сразу. А если ты снова не сможешь нормально вдохнуть, мне всё равно, магическая причина или нет: мы вызываем скорую. — Хорошо. — Ты говоришь это слишком быстро. — Потому что спорить сейчас бесполезно. — Хоть чему-то ты научилась. Гермиона ополоснула лицо, пока остаточный холод медленно уходил из тела. Мама стояла в дверях до тех пор, пока она не выпрямилась и не смогла спокойно вдохнуть несколько раз подряд.

* * *

Беллатриса прибыла к ужину так, словно дом должен был быть благодарен за её появление. Она вошла в столовую в чёрном. Волосы были собраны кое-как и всё равно напоминали корону беспорядка. На Нарциссу Беллатриса посмотрела почти нежно, на Драко — с хищным интересом. — Племянник, — протянула она. — Как вырос. Как побледнел. Хогвартс отвратительно действует на слабые нервы. — Тётя. Нарцисса села во главе стола так, словно могла одной осанкой удержать комнату. — Белла. Мы ждали тебя позже. — Я соскучилась по семейным ужинам. Драко посмотрел на неё. Беллатриса рассмеялась. — Не делай такое лицо. Я почти поверю, что ты мне не рад. — Я был бы потрясён, если бы вы поверили во что-нибудь, кроме собственного удовольствия. В комнате стало тихо. Улыбка Беллатрисы расширилась. — Смотри-ка. У мальчика появились зубы. — Белла, — предупредила Нарцисса. Она села, даже не взглянув на приборы. — Мне говорили, ты усердно работаешь. Драко взял бокал. — Вам говорили много вещей. — А ты скажи одну. Правдивую. Он выдержал её взгляд. — Работа продолжается. — Как сухо. Люциус хотя бы умел оборачивать провал в красивую фразу. Вилка Нарциссы едва слышно коснулась тарелки. Драко почувствовал этот звук под кожей. Люциус. Азкабан. Свободное кресло в кабинете. Беллатриса наклонилась ближе. — Ты научился молчать. Кто учит? Северус? Драко поставил бокал. — Он мой профессор. — Профессор, — повторила она с насмешкой. — Как мило. Значит, он всё ещё делает вид, будто дети спасаются домашними заданиями. Нарцисса посмотрела на сестру. — Достаточно. Беллатриса откинулась на спинку стула. — Я только разговариваю. — Именно. Воздух изменился. Он стал тяжелее, и все предметы в комнате словно вспомнили, кому теперь обязаны тишиной. У Драко пересохло во рту ещё до того, как в камине вспыхнуло зелёное пламя. Нарцисса выпрямилась. Тонкая цепочка у неё на шее дрогнула. Беллатриса замолчала на полуслове впервые за вечер не по собственной воле. Тёмный Лорд вышел из огня без спешки. Дом сжался вокруг его присутствия. — Нарцисса, — произнёс Волдеморт почти мягко. — Милорд. Она склонила голову. Беллатриса опустилась ниже всех, и на её лице появился восторг, будто само давление в комнате было милостью. Драко поклонился. Внутри он удержал матовую поверхность. — Драко. Имя прозвучало без интереса. — Милорд. Волдеморт приблизился. Взгляд прошёл по лицу Драко, рукам, плечам. Никто в столовой не дышал достаточно громко, чтобы звук можно было услышать. — Ты вернулся на каникулы. — Да, милорд. — Каникулы, — повторил Волдеморт, словно слово показалось ему забавной ошибкой. — Дети возвращаются домой. Семьи собираются. Все делают вид, что время принадлежит им. Беллатриса издала тихий восхищённый смешок. — Работа продвигается? — спросил Волдеморт. — Да, милорд. — Насколько? Драко почувствовал за стенами пустой кабинет отца, Нарциссу рядом, Беллатрису, ожидающую крови в каждом ответе, зачарованный шов внутреннего кармана и пергамент в другом. — Связь стала стабильнее. Механизм отвечает. Осталось закрепить проход. — Осталось. Волдеморт позволил слову повиснуть. Драко не сглотнул. — Я завершу. — Ты уверен? — Да, милорд. Тёмный Лорд посмотрел на него чуть внимательнее. — Покажи. Легилименция вошла без заклинания. Она не ударила и не попыталась немедленно разорвать защиту. Волдеморт пока только искал место, которое откроется само: проверял, насколько легко привычный страх отдаст ему направление и где Драко начнёт защищаться слишком отчаянно. Первый слой уступил ровно настолько, насколько было задумано. Холодная вежливость, выученные ответы, страх провала, шкаф, руны, пустые коридоры, Люциус в Азкабане — всё правдивое и достаточно безопасное, чтобы удержать внимание. Волдеморт прошёл дальше. Ложные комнаты, закрытые двери, ненужные воспоминания, горечь и стыд, которые Снейп неделями заставлял раскладывать по местам, не заинтересовали его. Он не ломал их. Просто скользил вдоль поверхности, ожидая естественной трещины. Драко оказался на берегу. Под матовым льдом двигалась чёрная вода. Снег в разломах оставался тихим. Чужое давление коснулось озера. Лёд ответил низким стоном. Под перчатками вспотели ладони. Пальцы прилипли к коже, и Драко удерживал их распрямлёнными, чтобы не выдать телом место, где становилось больно. Волдеморт надавил сильнее. Он всё ещё не штурмовал. Драко чувствовал разницу: настоящая сила оставалась выше, не обрушиваясь полностью. Это была проверка, короткая и почти небрежная для того, кто мог позволить себе вернуться позже и пройти глубже. Снег поднялся над трещинами лёгкой пылью. Давление искало путь к воде, и ветер пошёл по поверхности, стирая линию берега. Белизна сгущалась, превращала расстояние в шум, заставляла каждый взгляд возвращаться к одной и той же матовой плоскости. Озеро оставалось внизу. Прямой дороги к нему больше не было. Волдеморт усилил нажим ещё на мгновение. Лёд дрогнул. Под ним шевельнулась вода, а пурга взвилась выше, забила пространство холодом и лишила чужую волю направления. Драко почувствовал, как сжимается место, удерживающее вдох, но руки оставались вдоль тела. Он не посмотрел на мать и не позволил мысли о Гермионе оформиться в лицо, голос или прикосновение. Снег был связан с ней, однако говорил языком его ландшафта. Он удерживал только инструкцию Снейпа: Поверхность. Матовая белизна. Никакой глубины. Волдеморт мог продолжить. Драко ощутил это так же ясно, как ощущают лезвие, ещё не коснувшееся кожи. Ещё один настоящий удар вскрыл бы лёд или заставил бы снег подняться с силой, которой его тело уже не выдерживало. Но Тёмный Лорд искал не тайну Гермионы. Он проверял, чему Северус успел научить мальчика, и ответ его удовлетворил. Давление исчезло. Драко остался стоять. В столовой Волдеморт смотрел на него с лёгким интересом. — Лучше. — Благодарю, милорд. — Северус научил тебя полезным вещам. Спасительная ошибка. Драко опустил глаза. — Он требователен. — Требовательность полезна. Особенно тем, кому недостаёт естественной силы. Беллатриса тихо рассмеялась. В её голосе не было веселья — только злой восторг охотника, который впервые заметил сопротивление. — Наш мальчик стал интереснее. Нарцисса побледнела. Волдеморт повернул голову к Беллатрисе. Она сразу склонилась ниже. — Простите, милорд. — Интереснее ещё не означает полезнее. Он снова посмотрел на Драко. — Завершишь проход. — Да, милорд. — Скоро. У слова не было даты, но срок внутри него ощущался отчётливо. — Да, милорд. Волдеморт направился к выходу так спокойно, словно владел не только комнатой, но и воздухом в чужих лёгких. Беллатриса последовала за ним. У двери она задержалась и оглянулась. — Надеюсь, когда дверь откроется, ты окажешься достаточно умён, чтобы выбрать правильную сторону порога. Нарцисса едва заметно двинулась. Беллатриса улыбнулась и вышла. Дверь закрылась. На столе остывал ужин. Свечи продолжали гореть, серебро блестело, как будто несколько минут назад ничего не изменилось. Драко понял, что почти не дышит. Нарцисса подошла. — Драко. — Я в порядке. Она протянула руку, но остановилась, не коснувшись его. — Не лги мне сейчас. Драко посмотрел на мать. Под матовым льдом всё ещё кружился снег. — Если я начну говорить правду, этот дом не выдержит. Нарцисса закрыла глаза на секунду, затем кивнула. — Тогда молчи правильно.

* * *

Гермиона сидела за кухонным столом, когда воздух перестал входить в лёгкие. Отец рассказывал о пациенте, перепутавшем день приёма, мама смеялась, чайник щёлкнул, батарея под окном шипела ровным маггловским теплом. Кухня вдруг отдалилась, словно между ней и миром поставили толстое стекло. Снег ударил изнутри. Белый, злой, слепящий, он возник за веками и разорвал мысли на короткие вспышки. Боль сдавила виски, будто кто-то нажал на них большими пальцами изнутри. Гермиона вцепилась в край стола. Только тогда она поняла, что не может вдохнуть. — Гермиона? — Мама поднялась. Рот заполнился пепельной горечью. Она зажмурилась, но снег не исчез. Внутренняя пурга стирала линию берега, которого в её сознании не существовало, глушила направление и отвечала на огромное чужое давление. Это был не её разум. Снег принадлежал её магии. Где-то далеко кто-то пытался пройти к воде. Гермиона не видела лица и не слышала мыслей. Тело распознало только масштаб: так не касался человек, привыкший просить разрешения. Сила вдавливала, занимала пространство и требовала путь, словно мир обязан был расступиться. Разум ещё пытался сомневаться, но тело уже знало направление. Драко. И кто-то, перед кем даже он боялся неправильно вдохнуть. Воздух наконец сорвался в лёгкие хриплым рывком. Что-то тёплое потекло по губе. — У тебя кровь! — Голос отца изменился. Кухня вернулась частями: клетчатая скатерть, испуганное лицо мамы, отец рядом с салфеткой в руке, красная капля на столе. Гермиона прижала салфетку к носу. — Не запрокидывай голову, — быстро сказал отец. — Наклонись вперёд. Мама уже считала пульс. — Дыши медленно. Посмотри на меня. Гермиона подчинилась. Снег внутри начал оседать, хотя не исчезал полностью. — Боль в груди? — спросил отец. — Онемение? Тошнота? — Нет. — Ты только что задыхалась. — Это магический откат. Родители замолчали. Гермиона заставила себя говорить ровно: — После сильного магического воздействия реакция иногда возвращается позже. В школе меня осматривали. У меня есть разрешённое средство и инструкции. Она не уточнила, что воздействие происходило сейчас и в чужом сознании. — Кто тебя осматривал? — спросила мама. — Школьная целительница. И профессор, который занимается последствиями. Это уже было сложнее назвать правдой, но достаточно близко, чтобы не рассыпаться. Отец смотрел на неё с жёсткой тревогой. — Магическая причина не делает отсутствие дыхания менее опасным. — Я знаю. — По твоему поведению не видно. Мама прижала чистую салфетку к её носу. — Мы сейчас связываемся со школой. — Не нужно. — Гермиона. — Пожалуйста. Дайте мне десять минут. Если кровотечение не остановится, если снова станет трудно дышать или пульс не замедлится, мы свяжемся с ними. Я не спорю. Родители переглянулись. — Пять минут, — сказал отец. — Десять. — Семь. Гермиона почти рассмеялась, но от движения снова заболело за глазами. — Хорошо. Мама проводила её в ванную и оставила дверь приоткрытой. Отец остался в коридоре с телефоном и часами, демонстративно не скрывая ни того ни другого. Гермиона включила воду и согнулась над раковиной. Кровь капала в белую керамику. Она смыла её с губ, подбородка и пальцев, несколько раз прополоскала рот, но пепельная горечь не ушла. Колени дрожали. Гермиона упёрлась бедром в край тумбы и заставила себя дышать медленно, считая вдохи так, как учил Снейп. В зеркале лицо казалось чужим: бледная кожа, тёмные глаза и пепельная прядь, которая теперь выглядела предупреждением. В коридоре родители говорили шёпотом. О ней. Разумеется. Гермиона опёрлась ладонями о раковину. — Держи поверхность, — прошептала она. Слова предназначались не ей. Она не знала, способен ли Драко услышать, но снег был её и только что поднялся внутри него пургой. — Гермиона? — позвала мама из коридора. — Я здесь. — Дверь не закрывай. — Не закрываю. Кровь постепенно остановилась. Когда Гермиона вышла, родители посадили её на диван, отец снова проверил пульс, мама принесла воду и потребовала показать флакон Снейпа. Гермионе пришлось объяснить его состав, действие и право мадам Помфри проверить дозировку. Только после этого ей позволили подняться в комнату. Отец остался у лестницы. — Дверь открытой. — Папа. — Это не обсуждается. Гермиона не стала спорить.

* * *

Драко добрался до своей комнаты поздно. Коридоры мэнора казались длиннее, чем в детстве. Комната встретила его выученным порядком: тёмная мебель, тяжёлые шторы, серебряные детали, книги на полке, безупречно застеленная кровать. Домовики приготовили воду, разожгли огонь и оставили свежую рубашку на кресле. Дом умел заботиться о теле. Для всего остального у него существовали фамилия и молчание. Драко снял перчатки. Пальцы дрожали. Он сжал кулаки, но дрожь только ушла глубже, в предплечья и плечи. На столе лежал зачарованный пергамент. Драко не помнил, когда успел его достать: возможно, сразу после входа, ещё до того, как снял мантию. Если снег поднялся так резко, Гермиона могла почувствовать. Мысль оказалась хуже легилименции. Он представил её у родителей, в тёплой кухне, среди обычных чашек и голосов. Его защита удержала разум закрытым, но могла протащить туда холод, боль и чужое давление. На пергаменте появилась строка: Ответь. Почерк был неровным. Драко взял перо. Рука слушалась плохо, и он заставил буквы стать ровными почти с яростью. Здесь. Ответ появился сразу: Кровь из носа. Не могла вдохнуть. Это был он? Драко закрыл глаза. Вина больше не нуждалась в предположениях. Он написал: Да. Почти сразу попытался зачеркнуть, но чернила уже ушли к ней. Несколько секунд поверхность оставалась пустой. Ты цел? Драко выдохнул без смеха. Грейнджер задыхалась в доме родителей, смывала собственную кровь и всё равно спрашивала о нём. Достаточно. Ответ пришёл резко: Ненавижу это слово. В груди возникло болезненное тепло. Знаю. После короткой паузы появилась новая строка: Он видел? Драко понял, что она спрашивает о снеге, о следе её магии и о том, распознал ли Тёмный Лорд источник. Похоже, решил, что это Снейп. На этот раз Гермиона отвечала дольше. Значит, пока безопасно. Слово "пока" Драко не понравилось, но спорить с ним было невозможно. Он написал: Связь ранила тебя. Она ответила: Это мы ещё проверим. Грейнджер. Я не собираюсь считать один приступ доказанной системой. Упрямая. Ты тоже. Драко почти улыбнулся. Не пиши больше сегодня. Тебе нужно лечь. Не командуй. Он уже приготовился ответить, когда появилась ещё одна строка: Но я лягу. Родители проверяют, дышу ли я каждые две минуты. Драко задержал перо над поверхностью. Хорошо. Это слово он не стал исправлять или дополнять. Чернила высохли.

* * *

В мэноре было тихо. Тёмный Лорд ушёл, однако воздух всё ещё сохранял давление его присутствия. Где-то в дальней части дома смеялась Беллатриса — или Драко слышал только эхо, оставшееся в коридорах. Нарцисса не пришла. Возможно, понимала: сейчас её взгляд окажется тяжелее любого вопроса. Драко подошёл к окну. Сад лежал под снегом, безупречно белый и неподвижный. Под матовым льдом его собственного разума чёрная вода снова ушла в глубину, пурга улеглась, а трещины остались плотно забиты снегом. Он приложил ладонь к холодному стеклу. Зачарованный шов внутреннего кармана касался рёбер. На столе сохли слова Гермионы о крови и потерянном дыхании. За окном белизна постепенно стирала дорожки сада, а Драко видел на ней единственное пятно, которого там не было: красную каплю на клетчатой скатерти в доме Грейнджеров.