Глава 34. Ледяная вода

Иногда забота — это не тёплая ладонь. Иногда это хлеб, вода и удар холодом по человеку, который слишком долго разговаривает как мёртвый. Из заметок, которые Гермиона Грейнджер никогда бы не показала Снейпу

Драко снова стоял перед Исчезательным шкафом. Комната была тиха. Слишком тиха. Выручай-комната дала ему то же пространство, что и раньше: голые стены, инструменты, сухой запах дерева, магии и пыли. Ничего лишнего. Никаких кресел. Никакого камина. Никакого милосердия. Шкаф почти ответил. Почти стало самым ненавистным словом в мире. Руническая линия вспыхнула, дрогнула и погасла на том же участке, что и вчера. Тонкий дымок поднялся над резьбой и исчез, будто дерево выдохнуло ему в лицо насмешку. Драко сжал палочку так сильно, что заболели пальцы. — Ещё раз, — прошептал он. Шкаф молчал. Он повторил связку. Точнее. Холоднее. Лучше. Механизм внутри отозвался слабым низким звуком, почти дыханием. На секунду Драко почувствовал: сейчас. Сейчас контур сойдётся, проход закрепится, дерево перестанет сопротивляться, пространство узнает пространство. И рука сбилась. На последнем движении. Едва заметно. Достаточно. Линия разорвалась. В груди поднялось что-то горячее, мутное, похожее на тошноту. Не ярость. Ярость была проще. Её можно было бросить в стену, в дерево, в себя. Это было хуже: липкое понимание, что ошибка произошла не в формуле. В нём. Он ударил кулаком по шкафу. Не так, как раньше. Без красивой злости. Только чтобы боль вернула руку в тело. Шкаф принял удар молча. Как всё в этом проклятом мире. — Вы не чините шкаф, мистер Малфой. Драко не обернулся. — Прекрасно. Вечер стал ещё хуже. Снейп стоял у входа. — Вы спорите с ним. — Он не работает. — Он работает ровно настолько, насколько вы позволяете себе закончить. Драко медленно повернулся. — Вы пришли обсуждать мою технику? — Вашу технику я бы ещё смог терпеть. Ваше самосаботирующее благородство раздражает сильнее. — Благородство? Драко рассмеялся. Сухо. Плохо. — Вы правда выбрали это слово? Снейп прошёл ближе к шкафу, остановился у линии разорванного контура и посмотрел на дерево так, будто оно было учеником, провалившим очевидный ответ. — Вам стало страшнее справиться, чем провалиться. Драко молчал. В комнате было холодно. Или это только казалось. В пальцах ещё жила боль от удара. Он сосредоточился на ней, чтобы не слышать другое: зелёное пламя камина, мягкий голос Лорда, слово «скоро», снег в голове, Грейнджер за кухонным столом, кровь на салфетке, которую он не видел и всё равно видел слишком ясно. — Если я справлюсь, — сказал он наконец, — они войдут. — Да. — Если не справлюсь, он придёт ко мне. — Да. — Вы великолепно утешаете. — Я не утешаю. Снейп посмотрел на него. — Я напоминаю вам, что выбор между двумя смертями всё ещё требует техники. Драко почувствовал, как под матовым льдом что-то тяжело шевельнулось. — А если я не хочу выбирать? — Тогда за вас выберут те, кто испытывает меньше сомнений. Обычно это заканчивается хуже. Драко отвернулся к шкафу. Пальцы снова легли на резьбу. Дерево было холодным и гладким. Под ним скрывался проход. Невозможность. Приказ. Его смерть. Чужая смерть. — Она получила откат, — сказал он. Голос вышел ровнее, чем он ожидал. Снейп не ответил сразу. — Да. Драко закрыл глаза. Одного слова хватило. Да — она задыхалась. Да — у неё шла кровь. Да — снег держал его лёд. Да — цена была настоящей. — Вы не знаете достаточно, — сказал Снейп. — Иначе перестали бы смотреть так, будто ваша смерть решила бы проблему. Драко обернулся. — А разве нет? Снейп оказался рядом так быстро, что Драко не успел отступить. — Нет. Одно слово. Хлеще пощёчины. — Если вы попытаетесь ослабить защиту, чтобы избавить мисс Грейнджер от отката, вы сделаете её предыдущую цену бессмысленной. И, возможно, подставите её ещё сильнее. — Вы так спокойно говорите о её цене. — Я говорю спокойно, потому что кто-то в этой комнате должен сохранять способность мыслить. Драко сжал зубы. — Вы не видели её. — Я видел достаточно людей после откатов, пыток и неверных решений. Не романтизируйте свою вину, мистер Малфой. Она и без того занимает много места. Драко хотел ответить. Не смог. Слова встали в горле, как лёд. Слишком много из них были жалкими. Слишком много — правдивыми. Снейп шагнул к двери. — Повторите контур завтра. Сейчас вы только калечите дерево и самолюбие. — Скажите ещё что-нибудь вдохновляющее. — Поспите. — Убийственно. — Именно поэтому шанс, что вы послушаете, ничтожен. Он ушёл. Драко остался перед шкафом. Рука всё ещё болела. Контур всё ещё не сходился. Где-то в другой части замка Грейнджер дышала. Он не знал, легче от этого или хуже.

* * *

В гриффиндорской гостиной пахло дровами, шерстяными пледами и остатками сладостей, которые кто-то притащил из поезда. Гермиона стояла у лестницы в том же образе, в котором вернулась в Хогвартс: чёрные джинсы, тяжёлые ботинки, мягкий тёмный свитер, сползающий с одного плеча. Под ним — чёрный верх, который вечером появился вместо топа. Под свитером был купальник. Чёрное бикини. Не бельё. Не приглашение. Практичная вещь для того, кто собирался идти в ванную старост, лезть в воду при необходимости и вытаскивать из чужой головы мёртвую аристократическую дурь. Гермиона не стала бы объяснять это вслух. Во-первых, потому что никто не спрашивал бы нормально. Во-вторых, потому что ответ всё равно звучал бы безумно. На столе рядом лежал свёрток: хлеб, сыр, яблоки, пара мясных пирожков, шоколад, фляга с водой. Рядом — небольшой тёмный мешочек с полотенцем, согревающими чарами на тонкой ткани, флаконом геля для душа с амброй и перцем и маленьким стеклянным сосудом масла с мятой и розмарином. Не романтический ужин. Не свидание. Антикризисные меры в патовых сероглазых ситуациях. Гермиона затянула узел на свёртке. — Куда это ты собралась на ночь глядя? Рон сидел у камина и делал вид, что не смотрит на её плечо. Получалось хуже, чем у её матери утром после отката. Гермиона остановилась у портрета. Не обернулась сразу. За день она уже устала от мужских голосов, которым вдруг стало важно, куда она идёт, как выглядит и для кого открыто её плечо. — Проверить кое-что. — В таком виде? Джинни, сидевшая на подлокотнике кресла, подняла глаза. — Рон, если тебе так хочется обсуждать наряды, начни с Лаванды. Она, кажется, ждёт, когда ты заметишь её новую заколку уже третий час. Рон покраснел. — Я просто спросил. — Нет, — сказала Джинни. — Ты опять звучишь так, будто у Гермионы нужно брать у тебя разрешение на плечо, ботинки и ночной воздух. Гарри, сидевший у окна с книгой на коленях, поднял взгляд. Гермиона наконец обернулась. — Спасибо за заботу, Рон. Но если я когда-нибудь решу отчитываться о своём маршруте, начну не с тебя. Рон открыл рот. Джинни щёлкнула языком. — Не надо. Правда. Я ещё слишком молода, чтобы видеть вторую смерть одного и того же человека за день. Гарри почти улыбнулся. Почти. Гермиона подошла к нему и протянула руку. — Карта. Он не стал делать вид, что не понял. — Опять? — Да. — Это связано с Малфоем. Не вопрос. Гермиона держала свёрток в одной руке, вторую не опускала. — Гарри. Он смотрел на неё долго. Слишком долго. Потом достал Карту из-под книги и отдал. — Десять минут. — Пятнадцать. — Десять. — Двенадцать. — Гермиона. — Хорошо. Двенадцать. Он выдохнул. — Если это опасно… — Я знаю дорогу назад. — Ты уже говорила. Мне всё ещё не нравится этот ответ. — Он честный. Гарри не отпустил Карту сразу. — Когда сможешь, — сказал он тихо. — Не всё. Но хоть что-нибудь. Гермиона посмотрела на него. На его растрёпанные волосы, очки, тёмную тревогу в глазах, которую он уже не прятал злостью. Её друг, её первый дом в магическом мире. И она опять уходила туда, куда не могла взять его с собой. — Я попробую, — сказала она. Это было мало. Но не ложь. Она вышла.

* * *

Карта привела её сначала к пустому коридору возле седьмого этажа. Точка с именем Драко Малфой двигалась медленно. Не в подземелья. Не к спальням. В сторону старого крыла, где по ночам почти никто не ходил. Гермиона шла следом, держа свёрток прижатым к груди. Каменные стены отдавали холодом. В окнах темнела ночь, и каждый шаг звучал слишком ясно. Она увидела его у поворота. Драко стоял у окна, прислонившись плечом к камню. Школьная мантия на нём была застёгнута криво — почти незаметно, но для Малфоя это было равносильно публичному падению с башни. Слизеринский галстук ослаблен, ворот белой рубашки чуть сбился, рука сжата в кулак так сильно, что костяшки побелели. В другой руке была фляга. Разумеется. Он услышал её шаги и не обернулся. — Поттер наконец научил тебя следить за людьми? Голос был ровный. Слишком ровный. — Нет, — сказала Гермиона. — Ты слишком предсказуемо исчезаешь из Большого зала. Он повернул голову. Взгляд скользнул по свёртку. — Это что? — Еда. — Я вижу. Вопрос был глубже. — Ты не ужинал. — Ты следишь за моим расписанием питания? — Сегодня — да. Завтра, если начнёшь вести себя как живой человек, возможно, перестану. Он посмотрел на неё так, будто она предложила ему станцевать на столе в Большом зале. — Я не голоден. — Это не аргумент. — Для большинства людей является. — Для большинства людей, возможно. Для тех, кто исчезает после ужина, выбирает флягу вместо еды и выглядит так, будто весь вечер дрался с чем-то, у чего нет лица, — нет. Его лицо стало холоднее. — Осторожно, Грейнджер. — Ешь. — Ты решила начать пытку с хлеба? — Нет. Пытка начнётся, если ты продолжишь говорить как трагический портрет в семейной галерее. — У портретов хотя бы есть право молчать. — У тебя тоже было. Ты им не воспользовался. На секунду он почти улыбнулся. Почти. Гермиона развернула свёрток на ближайшем каменном подоконнике. Хлеб, сыр, пирожки, яблоко. Простые вещи. Слишком простые для человека, который весь вечер спорил со смертью, чужой волей и собственной рукой. — Ешь, — повторила она. — Приказываешь? — Да. — Какая неожиданная черта. — Ты просто раньше был занят тем, что пытался меня вывести, и не замечал очевидного. Он взял кусок хлеба. Не потому, что уступил. Просто понял: она не уйдёт. Первый кусок он прожевал почти с раздражением. Второй — медленнее. На третьем его плечи опустились на едва заметную долю. Гермиона заметила. Не сказала. Она протянула ему флягу с водой. Он посмотрел на неё, потом на свою. — Я уже пью. — Нет. Ты обеззараживаешь самоненависть алкоголем. Это другое. — У тебя сегодня особенно богатый словарь. — Я провела вечер со Снейпом. — Сочувствую. — Взаимно. Ты провёл вечер с чем-то не менее дружелюбным. Он посмотрел на неё слишком быстро. Почти выдал себя. Гермиона заметила. Тоже не сказала. Она не знала, что именно он делал. Не знала про шкаф. Не знала про контуры, срывающиеся на последнем движении. Но видела его руки, напряжение плеч, флягу, пустое место за слизеринским столом и этот ровный голос, которым люди говорят, когда внутри уже всё горит. Иногда тело было честнее признаний. Драко сделал глоток воды. Слишком быстро. Будто тело вспомнило раньше гордости. Гермиона смотрела, как двигается его горло. Как рука с флягой наконец перестаёт быть такой белой от напряжения. Как он, сам того не замечая, возвращается в тело через хлеб, воду, раздражение и её присутствие. Это было почти невыносимо интимно. И совершенно не романтично. — Теперь вставай, — сказала она. Он медленно поднял глаза. — У тебя есть ещё пункты? — Разумеется. — Я боюсь спросить. — Правильно. — Грейнджер. Она забрала его флягу с алкоголем и сунула себе в карман. — Доверься мне. — Ужасное начало. — Для тебя — полезное. Он посмотрел на свёрток, потом на неё. — Это свидание? — Нет. — Тогда что? Гермиона улыбнулась. Не ответила. И пошла вперёд.

* * *

Он понял, куда она его ведёт, только когда коридор стал влажнее и теплее, а за поворотом показалась знакомая дверь ванной старост. Драко остановился. — Ты привела меня в ванную. — Наблюдательность возвращается, — сказала Гермиона. — Хороший знак. — Зачем? Она обернулась через плечо. Свитер всё ещё сползал с одного плеча, волосы темнели у лица, пепельная прядь цепляла свет факелов. В одной руке — свёрток с едой, в другой — маленький тёмный мешочек, который она несла так спокойно, будто ночные прогулки с неизвестным содержимым были частью учебной программы. — Доверься мне. Драко посмотрел на неё с выражением человека, которому предложили проглотить яд и не задавать вопросов. — Ужасное начало. — Для тебя — полезное. — Каждый раз, когда ты это говоришь, моя жизнь становится хуже. — Зато длиннее. Она открыла дверь. Ванная старост встретила их влажным теплом. Пар стоял у потолка мягкими слоями, оседал на зеркалах, собирался каплями на латунных кранах. Огромная ванна в центре комнаты блестела мрамором. Витражные окна темнели синими и зелёными пятнами, будто ночь за ними была глубокой водой. Здесь не пахло пылью, камнем и палёной магией. Здесь пахло чистотой. Почти невозможной после всего, что они принесли с собой. Драко замер у входа. — Грейнджер. — Малфой. — Ты понимаешь, насколько это безумно? — Ты только что ел в коридоре по моему приказу. Не делай вид, что у нас остались приличия. Она закрыла дверь и наложила запирающие чары. Плотные, тихие, без ощущения ловушки: чтобы никто не вошёл случайно, чтобы никто не услышал больше, чем должен. Драко, конечно, заметил. — Ты стала слишком быстро закрывать двери. — А ты слишком часто из них сбегаешь. Она поставила свёрток на мраморную скамью, достала полотенце, маленький тёмный флакон и стеклянный сосуд с маслом. Драко посмотрел на них с подозрением. — Если это яд, я почти польщён. — Гель для душа. — Ещё хуже. — Амбра и перец. Он медленно поднял глаза. — Ты пришла подготовленной. — Я пришла не импровизировать на голодный желудок. — Это угроза? — Организационный принцип. Он перевёл взгляд на второй флакон. — А это? — Масло. Мята и розмарин. — Ты решила устроить мне спа-пытку? — Для пытки я бы выбрала лаванду. Чтобы тебя окончательно добить. В его глазах мелькнуло что-то живое — смех, опасность, недоверие — и тут же исчезло. Гермиона включила один из кранов. Тёплая вода хлынула в ванну, ударилась о мрамор, разбилась на пар. Звук заполнил комнату, и она впервые за вечер почувствовала, как собственное дыхание перестаёт быть таким громким. Потом наклонилась и расшнуровала ботинки. Драко замолчал. Сразу. Гермиона снимала обувь спокойно, будто всё происходящее было абсолютно разумным. Ботинки тяжело стукнули о мрамор. За ними — носки. Потом она выпрямилась и стянула свитер через голову. Пепельная прядь зацепилась за тёмную ткань, выскользнула и легла на плечо. Драко перестал дышать. Она поняла это по тишине. Под свитером было чёрное бикини. Матовая ткань. Тонкие завязки. Ничего лишнего. Купальник, выбранный человеком, который действительно собирался лезть в воду и не хотел утонуть в собственной одежде. Именно это, кажется, ударило по нему сильнее всего. Практичная, проклятая Грейнджер действительно пришла спасать его: кормить, поить, отмывать от виски, холода и желания красиво умереть. И выглядела при этом так, что у Драко на секунду исчезло всё: комната, вода, стены, привычная злость, даже собственное имя. Осталась только она. Живая. Почти невыносимо живая. Она расстегнула джинсы. — Грейнджер. Голос у него стал ниже. Сорваннее. — Что? — Ты пришла в купальнике. — Я пришла в ванную, Малфой. Иногда я делаю выводы из назначения помещения. — В чёрном бикини? Она стянула джинсы и отбросила их к свитеру. — Министерство пока не утвердило форму для спасения упрямых аристократов из самопохорон. Пришлось импровизировать. Он смотрел на неё слишком долго. Слишком откровенно. Гермиона почувствовала этот взгляд на коже: на ключицах, животе, бёдрах, пепельной пряди, прилипшей к влажному плечу от пара. И не отвела глаз. Сегодня её тело принадлежало ей. Она сама решила, что с ним делать. Драко выдохнул сквозь зубы: — Блять, Грейнджер. Она чуть улыбнулась. — Не начинай. — Что именно? — Делать вид, что мой вид — ещё одно преступление, за которое ты должен себя наказать. Драко поднял глаза к её лицу. — Ты не знаешь, что со мной делает твой вид. — Знаю. Я видела в поезде. Его челюсть напряглась. — Уизел тоже начал замечать. Гермиона моргнула. Потом тихо рассмеялась — не мягко, с настоящим, почти опасным весельем. — Сначала Маклагген. Теперь Рон. Что дальше, Драко? Он шагнул ближе. — Не смешно. — Нет, смешно. Просто тебе не нравится сюжет. — Мне не нравится, когда на тебя смотрят так, будто имеют право. — И кто именно имеет право, Малфой? Тишина ударила сильнее воды. Ответ был слишком очевиден. Слишком опасен. Гермиона подошла вплотную, взялась за узел его галстука и потянула вниз. — Снимай. — Галстук? — Всё, что мешает тебе перестать изображать фамильный портрет. Он посмотрел на неё. — Ты решила меня раздеть. — Я решила тебя отмыть. Не путай бытовую необходимость с комплиментом. — Сложно, когда ты стоишь передо мной в чёрном бикини и называешь это бытовой необходимостью. — Страдай молча. Это тоже часть лечения. Шёлк скользнул под её пальцами и лёг на мраморную скамью тонкой тёмно-зелёной полосой. Следом — жилет. Потом мантия, слишком тяжёлая от холода коридоров и его дурных решений. Драко стоял неподвижно. Слишком неподвижно. Гермиона чувствовала, как он держит себя на одном упрямстве: в сбитом дыхании, в напряжённых плечах, в пальцах, которые то сжимались, то разжимались у бедра. — Руки. — Командуешь? — Спасаю. Разница есть, но тебе сейчас всё равно недоступна. Он протянул руки. Она расстегнула манжеты, закатала рукава, увидела сбитые костяшки и задержала пальцы у его запястья. Там бился пульс. Быстро. Неровно. Живо. — Рубашку тоже. Драко медленно поднял бровь. — Ты уверена, что это всё ещё уход? — Малфой, если ты сейчас начнёшь кокетничать, я выберу ледяной кран раньше времени. — Раньше времени? Гермиона улыбнулась. — Доверься мне. — Блять, каждый раз, когда ты это говоришь, моя жизнь становится хуже. — Зато длиннее. Она расстегнула первую пуговицу. Потом вторую. Третья не поддалась сразу: ткань была влажной от пара, пальцы — тоже. Драко смотрел на её руки так, будто каждая пуговица была последним замком на двери, которую он сам боялся открыть. — Грейнджер. — Молчи. — Ты всегда такая нежная? — Только с пациентами, которые сопротивляются лечению. Рубашка соскользнула с его плеч и упала рядом с мантией. Гермиона на секунду замолчала. Тело перед ней было слишком настоящим после всего, что она видела в его лице: бледная кожа, напряжённые мышцы, следы усталости, сбитое дыхание, живой человек под фамилией, страхом и приказом. Драко заметил её паузу. — Что? Она подняла глаза. — Ничего. Проверяю, не умер ли ты под школьной формой. — И? — Пока спорно. Продолжаем. Он тихо усмехнулся, но смех оборвался, когда она опустилась ниже, чтобы снять с него ботинки. — Грейнджер. — Что? — Ты стоишь на коленях. — Наблюдательность действительно возвращается. — Передо мной. Она подняла на него глаза снизу вверх. Не мягко. Не покорно. С таким озорством, что у него сбилось дыхание. — Для аристократов — всё самое лучшее. Это должно было выглядеть как покорность. Не выглядело. Гермиона могла стоять на коленях и всё равно держать ситуацию так, будто это он сейчас стоял на краю обрыва. Она расшнуровала ботинки, сняла их, потом носки. Поднялась медленно, всё ещё слишком близко. Её пальцы легли на застёжку его брюк. Драко перехватил её запястье. Резко. Не больно. Гермиона посмотрела на его пальцы, потом ему в глаза. — Если можешь держать себя — держи меня. Если нет — отпусти. Он отпустил сразу. Именно поэтому она не отступила. — Я не прошу, Малфой, — сказала она тише. — Я беру. Он сглотнул. — Что именно? — Тебя. Обратно. После этого он больше не спорил. Не потому что сдался. Потому что понял: она пришла забрать его из того места, куда он уже начал укладываться как в могилу. Когда последние остатки школьной формы оказались на мраморе, Драко выглядел так, будто с него сняли не одежду, а последнюю возможность прятаться за тканью, цветами факультета и привычным ядом. Гермиона смотрела на него без жалости. Слава Мерлину, без жалости. — В воду. Он сел в ванну медленно, с выражением человека, который уступает поражению, но собирается потом подать апелляцию. Вода поднялась вокруг него, скрыла то, что больше не было защищено школьной бронёй, и оставила главное: плечи, шею, сбитое дыхание, руки на мраморе, живое тело в тёплой воде. Драко попытался сохранить осанку даже сидя в ванне. Гермиона закатила глаза. — Расслабь плечи. — Я расслаблен. Она обошла ванну, поднялась на широкий мраморный бортик позади него и села так, что её колени оказались по обе стороны от его плеч. Тёплая кожа почти касалась его влажных волос и плеч. Пар оседал на её ногах, животе, ключицах. Драко застыл. Полностью. — Теперь точно нет. — Грейнджер. — Дыши. — Сложно. — Почему? Он чуть повернул голову. — Потому что ты сидишь у меня за спиной почти голая и делаешь вид, что это медицинская процедура. Она улыбнулась. Он не видел, но услышал. — Почти голая — неточный термин. Я в купальнике. И да, это процедура. — Тебе нельзя давать власть. — Поздно. Она выдавила на ладони гель. Амбра и перец сразу поднялись в воздух — тёплые, густые, слишком живые. Не школьная чистота. Не больничная стерильность. Запах кожи, тепла, дыхания. Её руки легли ему на плечи. Сначала осторожно. Почти нежно. Пальцы прошли по напряжённым мышцам у шеи, ниже, к лопаткам. Драко попытался удержаться ровно, но тело предало его раньше гордости: плечи дрогнули, голова чуть опустилась вперёд, воздух вышел из груди коротким, сорванным выдохом. — Вот, — тихо сказала Гермиона. — Видишь? У тебя есть тело. — Я был в курсе. — Нет. Ты им пользовался как вешалкой для мантии и чувства вины. Он хрипло усмехнулся. — Какая жестокая женщина. — Очень заботливая. Просто без соплей. Она массировала его плечи медленно, сильно, с пугающей сосредоточенностью, будто разбирала не мышцы, а узлы чужого упрямства. Он почти не двигался. Только пальцы на бортике ванны сжались, когда она наклонилась ниже и коснулась губами мокрых волос у его виска. Драко перестал дышать. — Это тоже часть процедуры? — спросил он глухо. — Да. — Название? Она поцеловала его за ухом — легко, почти лениво. — Возвращение пациента к признакам жизни. — Пациент сейчас, нахер, умрёт. — Не преувеличивай. Ты ел. Он рассмеялся низко, сорванно, но смех оборвался, когда её губы скользнули ниже, к шее. Медленно. Почти лениво. Как кошка, которая сама решила, когда приблизиться, где коснуться, сколько позволить. От этой ленивой власти у Драко окончательно треснуло самообладание. — Грейнджер. — Молчи. — Ты сейчас серьёзно приказываешь мне молчать? — Да. Я ухаживаю. — Ты издеваешься. — Совмещаю. Её ладони скользнули по его плечам, по рукам, снова к сбитым костяшкам. Она промыла их тёплой водой, растирая пену большими пальцами. Потом наклонилась и поцеловала одну костяшку. Почти насмешливо. Почти ласково. Драко открыл глаза. — Ты опасная. Гермиона встретила его взгляд в зеркале. За его плечом она выглядела невозможной: влажная пепельная прядь у виска, чёрное бикини, пар на коже, глаза тёмные от света и какого-то нового, почти безумного огня. Сексуальная, шикарная, опасная кошка, которая сама решила, кому сегодня разрешено выжить. — Для аристократов — всё самое лучшее. Он повернулся к ней настолько, насколько позволяла вода. — Ты понимаешь, что делаешь? — Наконец-то да. — Нет. Ты не понимаешь. — Тогда объясни. Он смотрел на неё через влажный пар: на чёрные завязки купальника, мокрую кожу, рот, который только что касался его шеи и теперь выглядел слишком довольным собой. — Если ты продолжишь, — сказал он, — я перестану быть приличным. — Мерлин, наконец-то. Он потянулся к ней, но Гермиона уже двигалась. Она соскользнула в воду, обошла его медленно, почти лениво, как кошка, которая знала: добыча никуда не денется. Вода стекала по её животу, бёдрам, чёрной ткани купальника. Драко следил за каждым движением с таким выражением, будто его окклюменция только что сгорела в учебном камине. Когда она села к нему на колени лицом к лицу, он замер. Не из приличия. Из последней попытки не потерять себя. — Грейнджер. Голос у него стал ниже. Почти сорвался. — Что? — Ты садишься ко мне на колени и всё ещё называешь это уходом? Она выдавила немного геля на ладонь и провела по его груди, туда, где под пальцами слишком быстро билось сердце. — Я многофункциональна. — Это не ответ. — Это предупреждение. Его руки зависли у её талии. Не коснулись. Гермиона посмотрела вниз, потом ему в глаза. — Ты опять боишься? — Я пытаюсь быть человеком. — Поздно. Он замер. Она наклонилась ближе. — Поздно, Малфой. Ты уже человек. Очень упрямый, плохо питающийся, отвратительно драматичный, но человек. — Ты просишь? Гермиона подняла глаза. В них был огонь. — Нет. Я не прошу. Я беру. Его пальцы дрогнули у её талии. — Что именно? — Тебя. Обратно. Пока ты окончательно не решил стать красивым экспонатом в собственной семейной гробнице. Драко смотрел на неё так, будто она ударила его заклинанием в грудь. — Блять. — Содержательно. — Ты хоть понимаешь, что делаешь? — Наконец-то да. Она взяла его руки и сама положила себе на талию. — Если можешь держать себя — держи меня. Он сглотнул. — А если не могу? — Тогда отпусти. Он отпустил бы. Она знала. Именно поэтому осталась. Потом Гермиона снова слезла с его колен. Драко резко вдохнул, будто его вытащили из воды, хотя вода была вокруг. — Грейнджер. Она не ответила. Только опустилась ниже — медленно, уверенно, не пряча взгляда. Вода сомкнулась у её бёдер, пар осел на плечах, мокрая пепельная прядь прилипла к виску. Она двигалась без суеты, без смущения, с той опасной точностью, с какой вскрывают сложный механизм и уже знают, где нажать, чтобы он наконец сработал. Драко застыл. Совсем. — Что ты делаешь? Гермиона подняла на него глаза снизу вверх. Озорство всё ещё было там. Но теперь под ним горело что-то темнее. — Забираю сероглазого безумца обратно. Он выдохнул её имя так, будто оно оказалось последним словом, которое ещё держало его в реальности. — Гермиона. — Молчи. — Ты не понимаешь… — Понимаю. Она положила ладони ему на бёдра. Уверенно. Так, будто сначала возвращала ему границы тела, которое он весь вечер пытался не чувствовать. Под её пальцами дрогнули мышцы, вода качнулась, и Драко вцепился в мраморный край ванны так резко, что костяшки побелели. — Не тяни меня за волосы, если я сама не разрешу, — сказала она тихо. Он посмотрел на неё мутным, почти неверящим взглядом. — Что? — Ты слышал. Пауза была короткой. Опасной. Потом он кивнул. Едва заметно. Именно поэтому она продолжила. Сначала ладонями — медленно, уверенно, заставляя его чувствовать не страх, не приказ, не холод, а кожу, воду, собственное дыхание. Потом наклонилась и коснулась его языком — нарочито медленно, так, чтобы он видел каждое движение, чтобы не мог спрятаться ни в потолок, ни в закрытые глаза, ни в привычную холодную маску. Драко ударился затылком о мрамор, когда его голова откинулась назад. Глухой звук растворился в шуме воды. Его рот приоткрылся, но вместо слова вышел только сорванный, почти злой выдох. — Грейнджер… Она подняла взгляд. Он замолчал. Сразу. В этом взгляде было всё: приказ, обещание, насмешка, огонь. Ни просьбы. Ни капитуляции. Она взяла его в рот. Уверенно, с той самой злой точностью, с какой весь вечер возвращала ему тело. Драко сжал мрамор так, будто только камень ещё удерживал его в мире. Его грудь резко поднялась, дыхание сорвалось, пальцы дёрнулись к её волосам — и остановились на полпути. Он помнил. Даже сейчас. Даже почти теряя себя. Гермиона сама позволила ему коснуться. На секунду. Его рука дрожаще запуталась в её мокрых кудрях, не давя, только удерживаясь, будто он боялся, что иначе его просто смоет этим невозможным теплом, водой, паром и её взглядом снизу вверх. — Хорошо, — прошептала она, чуть отстранившись. — Вот так. Эти два слова добили его почти сильнее всего. Он выдохнул её имя — уже не как предупреждение, а как последнюю попытку не сорваться. Гермиона снова наклонилась, взяла его глубже, и на этот раз у неё самой сбилось дыхание: тело среагировало раньше мысли, горло сжалось, пальцы сильнее впились в его бёдра. Драко услышал. Почувствовал. И застонал так низко, так сорванно, что у неё внутри всё резко, горячо стянулось. — Блять, — выдохнул он почти без голоса. Она не остановилась. Только чуть сильнее сжала пальцы на его коже, и Драко понял: она слышит всё. Каждый провал дыхания, каждый сорванный звук, каждую попытку не потерять себя. Он пытался держаться. Пытался, как держался весь вечер перед всем, что должно было его сломать. Но это было другое. Здесь его ломала не боль. Его ломала она. Гермиона, мокрая, упрямая, невозможная, смотрящая снизу вверх так, будто могла заставить его забыть собственную фамилию и потом вернуть её обратно уже другой. Его пальцы в её волосах дрогнули. Она позволила ещё немного. Потом подняла глаза. — Не исчезай. Он попытался ответить. Не смог. Тело уже почти выиграло у разума. Ещё несколько секунд — и он уйдёт за край. Один. В облегчение. В темноту. В короткое забвение, из которого потом снова можно вернуться в вину. Нет. Не для этого она пришла. Гермиона остановилась. Ровно в тот момент, когда он уже перестал быть способным просить. Драко резко открыл глаза. Взгляд был мутным, почти неверящим. — Грейнджер… Она поднялась медленно. Вода стекала с её кожи. Пар стоял вокруг плеч. На губах — та самая безумная, довольная, почти опасная улыбка. — Я сказала, что беру тебя обратно, Малфой, — прошептала она. — Не отпускаю. Он смотрел на неё так, будто она только что не спасла его, а добила. — Ты с ума сошла. — Возможно. Она скользнула пальцами к палочке на бортике. Драко ещё не успел понять. Ледяная вода ударила ему в грудь. — Грейнджер! Он рванулся из ванны так резко, что вода хлестнула через край и разбилась о мрамор. Гермиона уже стояла у бортика — мокрая, сияющая, с палочкой в руке и тем самым огнём в глазах, от которого у него окончательно сорвало остатки рассудка. — Вот, — сказала она. — Теперь пациент точно жив. Драко метнулся к ней. Вода стекала по его плечам, волосы упали на лоб, глаза стали почти чёрными. Он схватил её за талию и притянул так резко, что она успела только коротко вдохнуть. — Ты пожалеешь. Гермиона улыбнулась шире. — Сначала догони. Она не успела отступить. Он поймал её у самого бортика, прижал к себе, и поцелуй вышел не благодарностью, не вопросом, даже не злостью. Он был срывом. Возвратом удара. Всем тем, что она сама в нём подняла, когда остановила его на грани и не дала уйти одному. Его пальцы скользнули к завязке её бикини. На секунду он замер. Совсем коротко. Достаточно, чтобы она поняла: даже сейчас он слышит. Гермиона посмотрела ему прямо в глаза и сама вернула его руку ниже. — Не уходи, блять, туда, где я не могу тебя достать. Драко выдохнул так, будто эта фраза ударила сильнее холода. — Да куда я, нахер, исчезну, когда ты так на меня смотришь? И тогда он сорвал завязку. Не аккуратно. Не красиво. Тонкая чёрная ткань соскользнула в воду, и Гермиона не отвела глаз. Только вцепилась пальцами в его мокрые волосы и дёрнула к себе. — Смотри. — Я смотрю. — До конца. Его лицо дрогнуло. — Блять, Гермиона. Вот теперь — Гермиона. Не Грейнджер. Не фамилия, за которой он прятался. Она первой вернулась к нему в воду. Не уступила. Не ждала. Сама села к нему на бёдра, положила руки ему на плечи и удержала взгляд, пока он ещё пытался поверить, что она не отступила, не дала ему сорваться одному, не позволила исчезнуть даже в облегчении. Она взяла его обратно. И теперь брала дальше. Когда она опустилась к нему, мир сузился до воды, мрамора, его рук и её резкого вдоха. Всё её тело дрогнуло, принимая его, отвечая ему, выбирая не страх, не вину, не завтрашний ужас, а это мгновение, где война на несколько минут потеряла право голоса. — Я здесь, — сказала она. Драко дрогнул всем телом. — Не произноси это слово так, будто я выдержу. — Тогда не выдерживай. И он не выдержал. Сначала пытался держаться ради неё. Потом понял, что она просит не мягкости. Просит присутствия. Слышать. Смотреть. Не исчезать. Гермиона двигалась сама, ведя их обоих: руки на его плечах, мокрые волосы у лица, пепельная прядь у виска, глаза — тёмные, упрямые, слишком живые. Он держал её крепко, но не глухо. Стоило ей изменить ритм пальцами на его плече — он слышал. Стоило ей потянуть его за волосы — он возвращался к её взгляду. Не исчезал. Она тоже не исчезала. Вода шумела вокруг них, плескалась у мрамора, стекала по коже. Амбра и перец стояли в воздухе густо, почти дурманяще, а мята возвращала дыхание каждый раз, когда оно сбивалось окончательно. Гермиона держалась дольше, чем могла. Из упрямства. Из власти. Из желания видеть, как он окончательно перестаёт быть холодным. Но тело уже отвечало раньше мысли. Внутри всё собиралось горячей, тугой волной; мышцы сами сжимались вокруг него, и Драко выдохнул её имя так, будто это было единственное заклинание, которое он ещё помнил. — Гермиона… Она сорвалась на этом звуке. Не закрыла глаза. Сжалась вокруг него, дрожа, вцепилась ногтями в его плечи и выдохнула его имя так, что у Драко на лице что-то сломалось и одновременно стало почти счастливым. Безумно. Неверяще. Живо. Он сорвался следом — со стоном, который не смог бы спрятать ни за какой фамильной выдержкой. Уткнулся лбом ей в плечо, но улыбка всё равно осталась на губах: сорванная, почти безумная, такая счастливая, что у Гермионы на секунду болезненно сжалось сердце. Несколько секунд мир не существовал. Только их дыхание. Вода. Его рука на её талии всё ещё дрожала. Потом Драко медленно выдохнул ей в кожу: — Блять. Гермиона закрыла глаза. — Содержательно. Он тихо, почти без сил, усмехнулся ей в плечо. — Заткнись, Грейнджер. Но злости в этом уже не было. Только сгоревшая до пепла нежность, которую он ещё не умел назвать. Потом стало тихо. Не спокойно. Просто тихо. Вода всё ещё шумела где-то рядом, пар оседал на зеркалах, на мраморе, на их коже. Драко держал её так, будто если ослабит руки, мир снова вспомнит о них слишком быстро. Гермиона не торопила. Несколько минут они просто дышали. Потом она первая пошевелилась. — Надо выходить. — Нет. Голос у него был глухой, почти сонный. Она улыбнулась ему в плечо. — Очень зрелое возражение. — Я развиваюсь в комфортном темпе. — Ты сидишь в воде после того, как тебя облили ледяной водой, накормили, раздели, почти убили и спасли. — Я бы оспорил порядок событий. — Конечно. Напишешь апелляцию. Он усмехнулся, но отпустил её. Не сразу. Сначала пальцы на талии сжались чуть крепче, будто тело не получило приказа от разума. Потом разжались. Гермиона поднялась, чувствуя в коленях странную слабость, в коже — тепло, в голове — редкую, почти пугающую тишину. Она выбралась из ванны, накинула полотенце и отвернулась к скамье, где лежала её одежда. Драко вышел следом. Без школьной брони, без мантии, без галстука, с мокрыми волосами и следами её ногтей на плечах он выглядел не слабее. Просто настоящим. Это оказалось опаснее любой красоты. Гермиона протянула ему полотенце. — Вытирайся. — Приказываешь? — Забочусь. — Странная у тебя забота. — Эффективная. Он посмотрел на неё из-под мокрых волос. — Бесит, что да. Они одевались молча. Не потому что стало неловко. Наоборот. Неловкость была бы проще. Её можно было бы прикрыть шуткой, застегнуть вместе с рубашкой, спрятать под школьной мантией. Но между ними осталось нечто слишком плотное для неловкости: вода на коже, его имя у неё на губах, её «я здесь», его сорванная улыбка, чёрная ткань бикини, мокрая и забытая у края ванны. Гермиона натянула джинсы, свитер, сунула ноги в тяжёлые ботинки. Драко застегнул рубашку, но галстук не тронул. Просто держал его в руке, как вещь, к которой пока не хотел возвращаться. Она заметила. Он заметил, что она заметила. — Не начинай. — Я молчу. — Ты громко молчишь. — У меня талант. Драко фыркнул, но улыбка быстро погасла. И вот тогда реальность вернулась. Не резко. Без удара. Просто встала рядом третьим человеком. Замок. Ночь. Коридоры. Его тайны, о которых она не знала. Лорд. Снейп. Её откаты. Всё то, что ждало за дверью и никуда не делось. Гермиона подошла ближе. — Не убегай. Он поднял глаза. — Грейнджер… — Нет. Слушай. Она сказала это тихо, но так, что он замолчал. — Пока всё это у ворот замка, а не внутри этой комнаты, не внутри нас, не внутри нашего выбора, я хочу быть рядом. Всегда, когда могу. Как можно чаще. Драко долго смотрел на неё. Волосы у него ещё были мокрые, рубашка застёгнута неровно, галстук сжат в руке. И на секунду он выглядел моложе своей фамилии. Старше своих лет. Совершенно вымотанным. — Это опасно. — Всё опасно. — Я могу тебя разрушить. Гермиона резко выдохнула. — Ты уже разрушаешь меня, когда исчезаешь. Он замолчал. Она сделала шаг ближе. — Когда ты убегаешь, когда делаешь вид, что твоя вина благороднее моего выбора, когда решаешь за меня, сколько мне можно выдержать, — это рушит нас обоих. Драко опустил взгляд. Галстук в его пальцах смялся. — Я пытаюсь не тащить тебя за собой. — А получается? Он не ответил. И это было честнее любого ответа. Гермиона коснулась его руки. — Избегать друг друга не безопаснее, Драко. Это просто медленнее. Тише. Выглядит благороднее. Но разрушает сильнее. Он закрыл глаза. Будто именно эта фраза попала туда, куда он не хотел пускать даже её. — Я не знаю, как это делать, — сказал он почти без голоса. — Что? — Не убегать. У Гермионы сжалось горло. Она провела пальцами по его мокрым волосам, убирая прядь с лица. — Тогда начнём с примитивного. Он слабо усмехнулся. — С еды и сна? — С еды. Сна. И с того, что после близости ты не превращаешь её в доказательство своей вины. Драко открыл глаза. В них снова была тьма. Но теперь под ней что-то держалось. Тонкое. Упрямое. Живое. — А ты? — А я не буду делать вид, что мне легче, когда тебя нет. Он сглотнул. — Вдвоём мы сильнее? — спросил он тихо. Гермиона посмотрела прямо. — Да. — Ты слишком уверена. — Нет. Я просто устала заранее проигрывать. Он молчал долго. Потом медленно поднял руку и коснулся её пепельной пряди у виска. Осторожно. Почти невесомо. — Останься. Не приказ. Не просьба Малфоя, привыкшего получать. Просто Драко, который впервые за вечер не пытался сделать вид, что может пережить всё один. Гермиона закрыла глаза. — Вот теперь разумное предложение. Он чуть выдохнул — почти смехом, почти облегчением. Она забрала у него галстук и положила на скамью. — Пять минут. — Десять. — Пять. — Семь. Гермиона посмотрела на него. — Ты торгуешься после того, как тебя спасли? — Я восстанавливаю признаки характера. — Наглость не считается характером. — У Малфоев считается. Она устало улыбнулась и села рядом с ним на мраморную скамью. Драко опустился рядом, плечом к её плечу. Ни один из них не сказал «навсегда». Они оба уже слишком хорошо знали цену словам, которые пытаются перепрыгнуть войну. Но несколько минут — могли. Дышать рядом — могли. Не убегать сразу — могли. * * * Когда они вышли из ванной старост, замок встретил их холодом. Не тем, который бил в грудь ледяной водой. Другим. Каменным. Ночным. Хогвартским. Гермиона проверила Карту. Коридоры были пусты. Где-то далеко двигалась точка с именем Филча, но до них ему было ещё далеко. Гарри, скорее всего, уже смотрел на часы в гостиной и пытался решить, когда тревога станет поводом идти за ней. Драко заметил её взгляд на пергамент. — Поттер дал тебе это? — Временно. — Как трогательно. Он выдаёт тебе инструменты для слежки за мной? — Не льсти себе. Я сказала, что хочу кое-что проверить. — И проверила? Гермиона сложила Карту. — Более чем. Драко посмотрел на неё чуть дольше. — Он будет ждать тебя. — Да. — А ты всё равно пришла. — Да. На этот раз он не нашёл, чем ответить. Они пошли молча. Не потому что сказать было нечего. Слишком многое ещё стояло между ними: его тайны, о которых она не знала; её откаты, о которых он знал слишком мало; Лорд, война, Снейп, Гарри, факультеты, кровь, фамилии, всё то, что не исчезло от воды, кожи и нескольких украденных минут. Но теперь молчание не было бегством. Оно было шагом рядом. У развилки они остановились. Одна лестница уходила выше — к Гриффиндорской башне, к алому свету камина, к Джинни, которая наверняка всё поймёт по одному взгляду. Другой коридор спускался вниз, к подземельям, к зелёному холоду, к камню, к молчанию Слизерина. Раньше эта развилка всегда казалась приговором. Две стороны замка. Две стороны войны. Два имени, которые не должны были стоять рядом. Драко остановился первым. — Грейнджер. Она подняла глаза. Он выглядел почти собранным. Почти Малфоем. Мантия на плечах, рубашка застёгнута, лицо снова умело быть холодным. Но галстук он так и не завязал. Просто держал в руке. И это почему-то сказало больше, чем любая клятва. — Не исчезай, — сказал он тихо. Гермиона почувствовала, как внутри что-то дрогнуло. Не боль. Не откат. Тот самый тонкий мост, который они только что построили между водой, страхом и дыханием. — Здесь, — сказала она. Одно слово. Старое. Их. Драко посмотрел на неё так, будто на секунду всё снова стало слишком близко. Потом кивнул. — Здесь. Они разошлись в разные стороны. Гермиона пошла вверх, к башне Гриффиндора. Драко — вниз, к подземельям Слизерина. Пропасть между ними никуда не исчезла. Она всё ещё была там: глубокая, тёмная, полная чужих имён, приказов, крови, лжи и всего, что ещё ждало впереди. Но впервые за всё время их знакомства эта пропасть не казалась только падением. Через неё был перекинут мост. Узкий, опасный, скользкий от воды и страха, но настоящий. Мост, который мог соединить. И, если они удержатся, не дать им рухнуть поодиночке.