Глава 35. Не исчезать

Первый навык выживания оказался унизительно простым: есть, когда хочется исчезнуть; дышать, когда страшно; и не уходить от того, кто всё равно найдёт.

Гермиона вернулась в башню Гриффиндора так поздно, что портрет Полной Дамы сначала даже не возмутился. Только сонно приоткрыла один глаз, смерила её взглядом, задержалась на влажных волосах, на свитере, который Гермиона всё ещё натягивала на плечо, на тяжёлых ботинках, оставлявших на камне тёмные следы. — Пароль? Гермиона назвала. Полная Дама вздохнула так, будто лично устала от всех подростковых трагедий Хогвартса, и открылась. В гостиной почти погас камин. На ковре остались следы чьей-то поспешной игры в шахматы, на столике — забытая чашка с остывшим чаем, на подоконнике — раскрытая книга, в которой кто-то заснул раньше, чем дочитал страницу. Гарри сидел у окна. Карта лежала перед ним. Он поднял голову сразу. Не сердито. Хуже. С тем выражением, от которого у Гермионы внутри что-то неприятно сжалось: он не спал, потому что ждал; ждал, потому что боялся; боялся, потому что всё ещё любил её как свою лучшую подругу, даже когда она снова возвращалась с тайной, которую не могла положить ему на стол. — Ты задержалась, — сказал он. Гермиона сняла мантию, повесила на спинку кресла. Ткань тяжело соскользнула, влажная у края. — Знаю. — Ты сказала, что ненадолго. — Я ошиблась. Гарри посмотрел на неё поверх очков. В этом взгляде было слишком много вопросов: где ты была, почему пахнешь мятой, почему у тебя такой вид, почему я опять узнаю только половину, почему это снова Малфой. Гермиона достала Карту и положила перед ним. — Спасибо. Он не взял её сразу. — Ты в порядке? Она хотела ответить привычно. Да. Легко. Быстро. Так, чтобы он отстал, потому что у него и без неё хватало страхов. Но тело не дало соврать сразу. В коленях ещё жила слабость от горячей воды и холодного мрамора. В волосах — запах амбры и перца. На губах — тень чужого дыхания. Под кожей — странная, почти пугающая тишина после нескольких дней внутреннего шума. — Да, — сказала она наконец. И удивилась, потому что это оказалось почти правдой. Гарри услышал. Он всегда слышал не всё, но важное — часто. — Почти? Гермиона устало улыбнулась. — Для сегодняшнего Хогвартса — вполне. С лестницы в спальни спустилась Джинни. Рыжие волосы были спутаны, халат накинут поверх пижамы, лицо сонное, но глаза ясные. Она не посмотрела на Карту. Не спросила, где Гермиона была. Только остановилась рядом и тихо сказала: — Ты цела? В этом вопросе не было обвинения. И от этого Гермионе стало труднее держать лицо. Она кивнула. — Да. Джинни задержала взгляд на её влажных волосах, на свитере, на том, как Гермиона держала пальцы у запястья, будто проверяла пульс не у себя, а у другого человека. — Хорошо, — сказала она. Гарри всё ещё молчал. Гермиона повернулась к нему. — Гарри. Он взял Карту. Пальцы сжались на пергаменте. — Я не буду сейчас спрашивать. Она закрыла глаза на секунду. — Спасибо. — Но это не значит, что я перестал волноваться. — Знаю. — И не значит, что я перестал подозревать Малфоя. Гермиона открыла глаза. Огонь в камине тихо хрустнул. Джинни едва заметно повернула голову к Гарри — предупреждающе. Гермиона сказала: — Я знаю. Гарри ждал продолжения. Его не было. Он кивнул. Резко, сухо, почти по-взрослому. От этого стало больнее. — Спокойной ночи. — Спокойной. Гермиона поднялась по лестнице в спальню, чувствуя, как за каждым шагом тянется усталость. Не та, что валит с ног. Другая. Глубокая. Тёплая. Почти мягкая. У двери Джинни догнала её. — Гермиона. Она остановилась. Джинни не улыбалась. Не хитрила. Не просила подробностей. — Что бы там ни было, — сказала она тихо, — только не теряй себя. Гермиона посмотрела на неё. Слишком много ответов застряло в горле. Я как раз пытаюсь не дать нам обоим исчезнуть. Я не знаю, где заканчиваюсь я и начинается снег в его голове. Я боюсь, что уже поздно быть прежней. Вслух она сказала только: — Я постараюсь. Джинни кивнула. — Хорошо. Тогда спи. У тебя лицо человека, который собирается победить войну на упрямстве и трёх часах сна. Гермиона тихо рассмеялась. Смех вышел хриплым. Живым. Она легла, не раздеваясь сразу, только сняла ботинки и свернулась на боку, уткнувшись лицом в подушку. От кожи всё ещё пахло водой, мятой и им. Она должна была думать о Гарри. О Снейпе. О Лорде, чьё давление чувствовала в чужом льду. О формулах, которые завтра снова придётся переписывать. Но перед сном в голове всплыло другое. Драко у развилки. Неровно застёгнутая рубашка. Галстук в руке. — Не исчезай. Гермиона закрыла глаза. И впервые за много ночей провалилась в сон не как в падение. А как в воду, которая держит.

* * *

Утро было слишком ярким. Большой зал шумел так, будто за ночь никто не умирал, не задыхался и не вытаскивал друг друга из пропасти в ванной старост. Ложки звенели о тарелки. Совы роняли письма. Лаванда что-то оживлённо говорила Рону, прижимаясь к его плечу так, будто пыталась доказать всей школе право собственности. Гермиона сидела между Гарри и Джинни. Перед ней была каша, тост и чашка чая, от которой поднимался тонкий пар. Желудок сжало привычным утренним протестом, но она заставила себя взять ложку. Ешь. Смешно. Теперь это слово будто не принадлежало только ей. Джинни посмотрела на её тарелку, потом на неё. — Ты тоже решила не умирать до обеда? — Очень смешно. — Я не шутила. Гермиона вздохнула и съела ложку каши. Гарри напротив листал учебник, но глаза у него каждые несколько секунд поднимались к слизеринскому столу. Гермиона не хотела смотреть. Конечно, посмотрела. Драко сидел на своём месте. Не в центре разговора. Не слишком отстранённо. Почти обычный. Почти Малфой. Тарелка перед ним была не пустой. Он резал что-то на куски — аккуратно, слишком ровно, с той же манерой, с какой мог бы расчленять на уроке зельеварения корень, текст или чужое терпение. Потом поднёс вилку ко рту. Гермиона перестала жевать. Не потому что это было красиво. Глупо. Обыкновенно. Человек ест завтрак. Но почему-то у неё под рёбрами стало тепло — так резко, что пришлось опустить глаза в чашку. Джинни проследила за её взглядом. Ничего не сказала. Только пнула её под столом. Гермиона едва не пролила чай. — Ай. — Ешь, — прошептала Джинни. Гермиона посмотрела на неё. Джинни невинно улыбнулась. — Что? Я поддерживаю здоровые привычки. Гарри поднял голову. — Что? — Ничего, — сказала Гермиона слишком быстро. Гарри нахмурился и снова посмотрел к слизеринскому столу. Драко не смотрел на неё. Совсем. И это было правильно. Безопасно. Но когда он поставил чашку обратно, пальцы на секунду задержались на ручке. Очень коротко. Почти незаметно. Гермиона вдруг вспомнила, как эти пальцы дрожали на её талии. Ложка стукнула о край тарелки. Рон обернулся. — Ты какая-то странная. Гермиона подняла глаза. — Доброе утро и тебе. — Нет, серьёзно. Ты опять не спала? Лаванда рядом тут же посмотрела на Рона так, будто его интерес к чужому сну был изменой средней степени. — Рональд. — Что? Я просто спросил. Гермиона отпила чай. — Я спала. Гарри посмотрел на неё. Гермиона выдержала его взгляд. Почти. — Мало, — добавила она. — Вот это уже звучит правдоподобно, — сказал Гарри. Лаванда снова придвинулась к Рону. Рон покраснел. Джинни уткнулась в кубок, чтобы скрыть улыбку. Гермиона вернулась к каше. За слизеринским столом Драко доел половину тоста. Не подвиг. Не клятва. Не спасение. Но иногда мост начинался не с клятвы. Иногда — с половины тоста, съеденного под чужим взглядом.

* * *

В кабинете Снейпа пахло холодным металлом, настоем полыни и чем-то горьким, что оседало на языке раньше, чем Гермиона успевала прочитать этикетку. Она стояла у стола, разложив пергаменты веером. Чернила на некоторых строках расплывались — не от небрежности, а от того, что рука вчера дрожала. Утром она переписала часть заново, но оставила пометки на полях: резкая боль за глазами, пепельный привкус, давление через чужой лёд, реакция снега на вторжение, дыхательный сбой. Снейп молча взял верхний лист. Его пальцы скользнули по строкам. Лицо не изменилось. Это у него означало почти интерес. — Вы спали, мисс Грейнджер? — Да. Он поднял глаза. — Сколько? — Достаточно, чтобы не упасть лицом в котёл. — Скромные амбиции. — Реалистичные. Снейп вернул лист на стол. — Ваш почерк сегодня менее похож на предсмертную записку. Прогресс. Гермиона почти улыбнулась. Почти. Он заметил. Разумеется. — Что-то улучшило ваше состояние? Она опустила взгляд к пергаментам, выровняла край одного листа. — Сон. Еда. Вода. Снейп смотрел на неё так, будто слышал больше, чем она сказала. — Примитивные методы иногда оскорбительно эффективны. — Да, сэр. — Не привыкайте к простым решениям. Они заканчиваются быстрее сложных проблем. Гермиона сжала перо. — Я не привыкла. На секунду в комнате стало тише. Котёл у дальней стены тихо булькнул; густая серая капля лопнула на поверхности, оставив тонкое серебристое кольцо. Снейп перевёл взгляд на её заметки. — Покажите схему. Она развернула второй лист. На нём было не заклинание и не рецепт в полном смысле. Скорее карта последствий: тело, нервная система, магическая проводимость, память формы, центральная ось сознания, ложные слои, восстановление дыхательного ритма. В центре Гермиона написала два слова: Пепельный якорь. Снейп прочитал. Потом посмотрел на неё. — Поэтично. — Рабочее название. — Ужасающе поэтичное рабочее название. — Оно точное. — Это ещё не делает его менее раздражающим. Гермиона достала маленький мешочек с измельчённой сухой мятой, флакон с настоем розмарина и тонкую серебристую щепку, которую получила накануне из запасов Снейпа под таким взглядом, будто он отрывал её от собственного позвоночника. Она аккуратно разложила всё у котла. Мята рассыпалась по чёрной поверхности стола зелёной пылью. Розмарин пах сухим летом, старой древесиной и чем-то почти домашним — странно и неправильно для подземелий. Щепка лунного дерева была прохладной даже через ткань перчатки. — Мята возвращает дыхание, — сказала Гермиона, не поднимая глаз. — Розмарин удерживает память тела. Лунный камень сглаживает откат. Но этого мало. После Круциатуса проблема не только в боли. Снейп молчал. Она взяла пинцет. Тонкий металл холодил пальцы. — Боль не просто проходит через тело. Она занимает место. Как пожар. Если нет внутренней структуры, она выжигает связи: речь, память, узнавание, волю. Остаётся не «человеку больно», а «человек становится болью». Голос не дрогнул. Но пальцы на пинцете побелели. Она подумала о Невилле, о его родителях, о фантиках от жвачки. О том, что никто в классе не должен был узнавать такое из слухов и случайных разговоров. Снейп смотрел на неё долго. — Вы формулируете слишком уверенно для человека, который, по счастью, не имел полноценного опыта воздействия Круциатуса. — Я имела опыт тёмного проклятия Долохова. — Неполного. — Достаточно полного, чтобы помнить, как тело перестаёт быть моим. Слова вышли тише, чем она хотела. Снейп не отвёл взгляда. — И поэтому вы решили построить зелье, которое позволит человеку остаться собой под пыткой? — Нет. Он ждал. Гермиона вдохнула. В воздухе была полынь, металл, сухая мята. Никакой амбры. Никакой воды. Только подземелья и работа. — Я решила построить зелье, которое поможет вернуться после. Хотя бы частично. Хотя бы тем, кто успел сохранить центр. Снейп взял щепку лунного дерева, повертел между пальцами. — А если центр не сохранён? Гермиона молчала. Перед глазами возникло чёрное озеро под толстым льдом. Трещины. Снег, забившийся в них не для красоты, а чтобы лёд не раскрыл всё до дна. — Тогда, — сказала она, — нужно учиться сохранять его заранее. Снейп медленно положил щепку обратно. — Опасная связка мыслей. — Война редко предлагает безопасные. — Не повторяйте мне моих интонаций, мисс Грейнджер. Они вам не идут. — Значит, у меня пока плохо получается. — Напротив. Именно это и тревожит. Он отвернулся к шкафу с ингредиентами. Гермиона увидела своё отражение в тёмном стекле: бледное лицо, пепельная прядь у виска, глаза слишком тёмные от недосыпа и слишком ясные для человека, который должен был разваливаться. Она не разваливалась. Не сегодня. Сегодня внутри было странно тихо. Не пусто, собрано. Как после того, как в комнате наконец закрыли все окна перед бурей. Снейп поставил перед ней две пробирки. — Начинайте с малой дозы. Половина капли настоя розмарина. Не больше. Гермиона взяла пипетку. Рука не дрожала. Снейп заметил. Ничего не сказал. За это она была ему благодарна больше, чем за любые похвалы, которых он всё равно никогда бы не произнёс. Капля упала в котёл. Серая поверхность дрогнула. На секунду по ней прошла тонкая серебристая рябь, как свет по воде. Гермиона задержала дыхание. Снейп наклонился ближе. — Ещё раз. Она добавила мяту. Пар поднялся резче, ударил в лицо холодной свежестью. Гермиона невольно вдохнула глубже, и где-то под рёбрами тело послушно вспомнило: воздух можно брать. Не просить. Брать. Снейп смотрел на пар. — Интересно. У него это слово звучало так редко, что Гермиона едва не уронила пипетку. — Это хорошо? — Это значит, что пока вы не взорвали кабинет. — Великодушная оценка. — Не злоупотребляйте. Она почти улыбнулась. Потом пар стал темнее. Серебристая рябь пошла пятнами. Запах мяты резко сменился горечью палёной травы. Снейп поднял руку. — Стоп. Гермиона замерла. — Что? — Лунный камень не удержит форму при повторном воздействии. Он сгладит, но не закрепит. — Значит, нужен другой фиксатор. — Не просто фиксатор. Снейп посмотрел на неё. — Память целостности. Гермиона почувствовала, как в груди что-то тихо щёлкнуло. Пепел. Тёмный феникс. Форма огня, которую нельзя уничтожить полностью. Она медленно опустила взгляд на свои записи. — Значит, пепел не как конец. Снейп ничего не сказал. Но его молчание стало слишком внимательным. Гермиона взяла перо и написала на полях: Пепел — память формы. Не защита от боли. Возвращение контура после разрушения. Чернила легли ровно. Чёрные. Упрямые. Живые.

* * *

Драко снова стоял перед шкафом. После завтрака у него во рту ещё оставался вкус тоста. Абсурдный. Почти унизительный. Тело, предательское тело, решило существовать дальше и теперь напоминало о себе теплом под рёбрами, тяжестью в желудке, слабой дрожью в пальцах. Он ненавидел это почти так же сильно, как нуждался в этом. Шкаф был перед ним. Тёмное дерево. Руны. Почти законченный контур. Почти. Он поднял палочку. Первое движение вышло идеально. Второе — тоже. На третьем дерево отозвалось низким гулом. Внутри, глубже, чем обычная магия, что-то щёлкнуло. Воздух в комнате стал плотнее. Проход на секунду будто вспомнил о другом проходе далеко отсюда: о паре, о связи, о возможности. Драко задержал дыхание. Не надо было. Слишком живое тело сразу напомнило: вчера она сказала дышать. Он выдохнул. Рука сбилась. Гул оборвался. Руническая линия погасла. Тишина ударила по ушам. Драко опустил палочку. Медленно. Очень медленно. Шкаф не открылся. Он должен был чувствовать ярость. Он ждал её. Она не пришла сразу. Вместо неё под кожей поднялось что-то другое. Тонкое, мерзкое, почти постыдное облегчение. Он зажмурился. Нет. Нет, нет, нет. Провал не должен был ощущаться как воздух. Он сжал кулак и ударил по ближайшей стене. Не сильно. Достаточно, чтобы костяшки вспыхнули болью. Вот. Так лучше. Боль была честнее. — Соберись, — сказал он себе. Голос прозвучал чужим. Слишком тихим. Перед глазами вспыхнула чёрная ткань бикини, мокрая пепельная прядь у виска, её улыбка после ледяной воды. Не уходи, блять, туда, где я не могу тебя достать. Драко открыл глаза. Шкаф стоял перед ним. Дверь, которую он должен был открыть. И впервые эта дверь не была только угрозой. Она была предательством всего, что его тело вчера решило запомнить. Он поднял палочку снова. На этот раз рука не дрожала. Хуже. Она знала, как закончить. И не закончила.

* * *

К вечеру Гермиона чувствовала себя так, будто день прошёл не по ней, а сквозь неё. На патруле она дважды поймала второкурсников возле портрета с рыцарем, один раз сняла заклинание с лестницы, которая решила стать винтовой только для нечётных ступеней, и полчаса слушала, как староста из Когтеврана объясняет, что «учебная паника перед экзаменами» — это не нарушение порядка. Под конец ноги гудели. В голове ещё стояли формулы Снейпа. Пепел — память формы. Мята — дыхание. Розмарин — тело. Лунный камень — сгладить, но не удержать. Она спускалась по лестнице, проводя пальцами по холодным перилам. Камень под ладонью был шершавый. Факелы потрескивали слишком громко. Внизу коридор тянулся пустой и синий от ночного света. Она уже почти дошла до нижнего пролёта, когда из тени под лестницей вытянулась рука и потянула её в сторону. Не грубо. Быстро. Так, будто человек слишком долго ждал и в последний момент всё равно не сумел сделать это спокойно. Гермиона успела только коротко вдохнуть — и оказалась в узкой нише под лестницей, между холодным камнем и Драко Малфоем. Он стоял слишком близко. В полутьме глаза казались почти чёрными. Волосы аккуратные, мантия застёгнута, лицо почти спокойное — но галстук снова был завязан неровно. Гермиона посмотрела на узел. Потом на него. И усталость вдруг дрогнула, отступила куда-то в сторону, потому что это было настолько нелепо, настолько по-малфоевски и настолько живо, что она не смогла сдержать улыбку. — Ты меня караулил? Драко скривился. — Громкое слово. — Ты стоял под лестницей в темноте. — Стратегически выгодная позиция. — И выдернул меня в нишу. — Тактическая необходимость. Гермиона рассмеялась тихо, почти беззвучно. Драко посмотрел на неё так, будто этот смех ударил по нему сильнее любого заклинания. — Что? — Ничего, — сказала она, всё ещё улыбаясь. — Просто ты ужасно драматичен даже тогда, когда пытаешься быть практичным. — Я был практичен. — Конечно. — Я ел. Она замерла. Не сразу поняла. Потом поняла — и улыбка стала другой. Мягче, теплее. Опаснее для него, потому что он, кажется, ожидал насмешки, а получил именно то, за чем пришёл: её взгляд, в котором не было жалости. Только радость. — Ел? — переспросила она. — Ужин, — сказал он сухо. — Не всю тарелку. Не смотри так, будто я выиграл Турнир Трёх Волшебников. — Нет, — сказала Гермиона. — Это важнее. — Грейнджер. — Что? — Не делай это большим. Она шагнула ближе сама. Совсем чуть-чуть. Достаточно, чтобы между ними почти не осталось воздуха. — А если я хочу? Он сглотнул. Слишком заметно для человека, который всю жизнь тренировался выглядеть неуязвимым. — Тогда ты становишься невыносимой. — Я знаю. Гермиона подняла руку и поправила его галстук. Медленно. Без необходимости. Узел был поправим за секунду, но она задержала пальцы у воротника дольше, чем требовалось. Драко не двигался. Только смотрел на неё. Она видела: он пришёл не за поцелуем. Не совсем. Он пришёл показать, что услышал. Что ел. Что не исчез. Что стоит здесь, под лестницей, как идиот, потому что нормальных способов сказать я пытаюсь у него пока нет. И от этого у неё внутри стало почти больно. Хорошо — и больно. — Горжусь, — сказала она тихо. Он зажмурился на долю секунды. — Не начинай. — Уже начала. — Грейнджер… Она потянула его за галстук к себе. — Молчи. И поцеловала первой. Не как ночью. Не с водой, льдом и сорванным контролем. Этот поцелуй был меньше. Тише. Почти смешнее от того, как не подходил к коридору, лестнице, патрулям и их общей катастрофе. Но именно поэтому оказался таким опасным. Драко выдохнул ей в рот — коротко, почти облегчённо, — и его рука легла ей на талию. Сначала осторожно, вопросом. Потом крепче, когда она не отступила, а сама прижалась ближе. Гермиона улыбнулась прямо в поцелуй. Он замер. — Ты улыбаешься. — Да. — Это мешает. — Тебе? — Моей способности быть трагическим. Она тихо рассмеялась и провела пальцами по его воротнику. — Прости. Продолжай страдать. — Поздно. Он поцеловал её снова — жаднее, но всё ещё не как в ванной. Без отчаяния последней ночи. Без ледяной воды. Без «сейчас или никогда». Здесь было другое. Я пришёл. Я ел. Я не исчез. И Гермиона вдруг поняла, что это может быть не менее интимно, чем всё, что случилось между ними ночью. Его пальцы скользнули под край её свитера — только на талию, к живому теплу кожи. Она не убрала руку. Наоборот, чуть выгнулась к нему, лениво, довольно, почти по-кошачьи, и Драко шумно выдохнул. — Грейнджер. — Что? — Ты специально. — Конечно. — У тебя должен быть предел наглости. Она подняла глаза. — Ты стоял под лестницей, чтобы сообщить мне, что поужинал. Он помолчал. — Справедливо. Она снова улыбнулась. Драко смотрел на эту улыбку так, будто не знал, куда её деть. В карман? Под кожу? В ту часть себя, где всё ещё было холодно и страшно? За лестницей послышались шаги. Оба замерли. Гермиона прижала ладонь к его груди. Сердце под пальцами билось быстро. Слишком быстро для Малфоя. Драко наклонился к её уху: — Боишься? Она повернула голову, почти касаясь губами его щеки. — Попасться? — Меня. Гермиона посмотрела ему прямо в глаза. Улыбка стала тише. — Уже нет. У него дрогнуло лицо. Небольшой сбой. Мгновение, когда он перестал играть холодного, опасного, неуязвимого. Потом он опустил лоб к её лбу. — Вот это зря. — Почему? — Теперь мне придётся стараться быть страшнее. Гермиона потянула его за галстук чуть ближе. — Начни с завтрака. Он выдохнул почти смехом. Почти счастьем. Почти болью. — Ты невозможна. — Зато рядом. И этого хватило, чтобы он поцеловал её ещё раз — коротко, жадно, почти нежно. Так, будто на две минуты война действительно опоздала. Шаги за лестницей стихли. Гермиона не сразу отстранилась. Ей нравилось стоять так: в темноте, прижатой к камню, с его рукой на талии и его дыханием у виска. Нравилось настолько, что стало страшно. Не потому что это было неправильно. Потому что было просто. Ужасающе просто. Драко провёл большим пальцем по её боку под свитером. — Ты устала. — Ты тоже. — Я не жаловался. — Ты стоял под лестницей. — Это не жалоба. Это стратегия. Она улыбнулась. — Стратегия «не исчезать»? Он не ответил сразу. Пальцы на её талии чуть сжались. — Примерно. Гермиона почувствовала это слово как касание. Не клятва. Не признание. Попытка. И иногда попытка была почти больше, чем обещание. Она поднялась на носки и поцеловала его в угол губ. — Тогда стратегия одобрена. — Великодушно. — Не привыкай. — Поздно, — сказал он тихо. И в этой тишине между ними на секунду стало слишком много правды. Слишком много для ниши под лестницей. Слишком много для замка, где стены имели уши, портреты — языки, а война — терпение. Гермиона отвела взгляд первой. Не из страха. Чтобы не сказать лишнего. Драко заметил. Разумеется. И вместо того чтобы отступить, прижал её ближе. Медленно. Почти осторожно. Как будто давал ей время передумать. Она не передумала. Наоборот, пальцы сами скользнули выше, в его волосы, нарушая эту безупречную малфоевскую аккуратность. Пряди оказались мягче, чем он заслуживал, и Гермиона улыбнулась от этой глупой мысли. Драко замер. — Что? — Ничего. — Опасное «ничего». — У тебя волосы слишком приличные для человека, который караулит девушек под лестницей. — Девушек? — Одну конкретную девушку. — Лучше. Он сказал это почти беззвучно. Но она услышала. Улыбка стала медленнее. Теплее. Она потянула его за волосы чуть ближе, и Драко сдался сразу — так резко, будто именно этого и ждал. Поцелуй стал глубже. Теснее. Слишком живым для этой холодной каменной щели. Гермиона почувствовала его ладонь на своей спине, вторую — у бедра. Не грубо. Вопросом. Она ответила телом раньше слов: поднялась выше, упёрлась руками в его плечи и почти легко запрыгнула на него, обхватив ногами за поясницу. Драко поймал её сразу. Поддержал под бёдрами, прижал к себе и к камню, и на этот раз выдох сорвался уже у неё. — Грейнджер. Голос у него сел. Сильно. Она улыбнулась прямо ему в губы. — Что? — Ты… — Очень устала, да. — Я хотел сказать другое. — Знаю. Её ботинки скрестились за его спиной. Камень холодил лопатки даже через свитер, но его ладони были тёплыми, почти горячими, и это смешивалось в теле так резко, что на секунду у неё сбилось дыхание. Драко это услышал. Глаза потемнели. — Здесь ходят люди, — сказал он, хотя сам держал её так, будто отпускать было последним пунктом в списке вещей, которые он собирался делать. — Тогда целуй тише. — Это не так работает. — Постарайся. Ты же Малфой. Он тихо, почти неверяще рассмеялся ей в рот. И поцеловал. Уже без этой осторожной первой проверки. Жадно, но не как в ванной. Там они спасались от смерти. Здесь — крали жизнь. Разница была тонкая, почти невозможная для объяснения, но тело знало её сразу. В ванной было: сейчас или никогда. Здесь было: ещё. Ещё минуту. Ещё вдох. Ещё его ладонь на её бедре, её пальцы в его волосах, его сердце под её грудью, камень за спиной, чужие шаги где-то далеко, риск, от которого по коже шёл не холод, а искры. Гермиона чуть откинула голову, когда его губы скользнули к её челюсти. Не далеко. Не слишком. Достаточно, чтобы дыхание стало неровным, а пальцы сами сжались в его волосах сильнее. Драко шумно вдохнул. — Ты правда специально. — Конечно. — Кошмарная женщина. — Зато рядом. Он замер на этом слове. Не отстранился. Только прижал её крепче, так, будто хотел запомнить вес её тела, тепло, смех, эту невозможную мягкую наглость. Гермиона провела большим пальцем по его виску, убирая прядь с лица. В полутьме он выглядел моложе. Не слабее. Просто живее. И это било под рёбра сильнее, чем любой поцелуй. — Ты правда ел? — спросила она тише. Драко закатил глаза, но уголок рта дрогнул. — Ты сейчас на мне висишь, Грейнджер, и спрашиваешь про ужин? — Это важно. — Да. Ел. — И завтра? — Ты невыносима. Она склонила голову. — Драко. Имя легло между ними мягко. Без вызова. Без приказа. Он перестал улыбаться. — Постараюсь, — сказал он. Это было не «обещаю». Именно поэтому она поверила больше. Гермиона поцеловала его снова. Коротко. Не жарко уже, а почти нежно. От этого стало ещё опаснее. Где-то наверху хлопнула дверь. Оба замерли. Драко медленно опустил её на пол. Не отпустил сразу — руки задержались на талии, будто тело снова не получило приказа от разума. Гермиона поправила свитер. Он — галстук. Она посмотрела на узел. — Всё ещё криво. — Твоя вина. — Моя? — Ты отвлекаешь. Она улыбнулась. — Завтра исправишь. — Завтрак или галстук? — Оба. Он посмотрел на неё долго. В этой паузе снова было слишком много: шкаф, страх, еда, вода, ночь, лестница, мост. Потом он кивнул. Едва заметно. — Рядом, — сказал он. Не вопросом. Не клятвой. Проверкой слова на вкус. Гермиона почувствовала, как внутри что-то дрогнуло. — Рядом. Она вышла из ниши первой. Не потому что хотела уйти. Потому что если бы задержалась ещё на один вдох, они бы оба забыли, что у замка есть коридоры, патрули и последствия. Драко остался в тени. Почти невидимый. Но не исчезнувший.

* * *

Позже, когда замок почти уснул, Драко снова оказался в Выручай-комнате. Шкаф стоял перед ним. Тёмный. Терпеливый. Дерево не знало, что под лестницей Гермиона смеялась ему в рот. Не знало, как её пальцы лезли в его волосы, как её ноги обхватывали его поясницу, как она сказала «рядом» так тихо, будто это слово могло поместиться между двумя ударами сердца. Дерево знало только контуры. Руны. Проход. Приказ. Драко поднял палочку. Первое движение. Второе. Третье. Магия пошла ровно. Слишком ровно. Шкаф отозвался низким гулом. Пространство внутри дрогнуло, и на секунду ему показалось, что за створками есть не пустота, а чьё-то дыхание с той стороны. Он мог закончить. Сейчас. Наконец. Сделать то, ради чего его оставили в живых. Пальцы сжались на палочке. Перед глазами встала не ванная. Не её тело. Не поцелуй. А совсем другое: Гермиона под лестницей, уставшая, тёплая, довольная, почти смеющаяся. — Начни с завтрака. Рука сбилась. Едва заметно. Достаточно. Гул оборвался. Шкаф погас. Драко стоял неподвижно. В груди не было облегчения. Только ужас. Потому что провал больше не был просто слабостью. Он был похож на желание жить. И именно поэтому стал опаснее любого успеха.