Глава 37. Мёд

Яд редко сообщает о себе вкусом смерти. Гораздо чаще тело узнаёт его слишком поздно — когда сладость уже стала частью крови.

Из пометок Гермионы Грейнджер к разделу о распознавании скрытых отравлений

Утро началось с пергамента. Гермиона проснулась от того, что пальцы сами потянулись под подушку раньше, чем она успела открыть глаза. Ткань была прохладной, простыня сбилась у коленей, в спальне ещё стоял серый предрассветный воздух. Пергамент лежал там же. Сложенный. Тёплый от её руки. Она развернула его, стараясь не шуметь. Парвати тихо сопела за соседней занавеской, кто-то в дальнем углу перевернулся на другой бок, кровать скрикнула и снова затихла. На пергаменте не было новых слов. Только вчерашнее: рядом Гермиона провела большим пальцем по высохшим чернилам. Они не шевельнулись, не засветились, не сделали ничего магически значимого. И всё равно внутри что-то дрогнуло. Смешно. Почти жалко. Столько книг, столько заклинаний, столько формул, столько слоёв окклюменции — а держит иногда одно кривое слово, написанное чужой рукой. Она взяла перо. Несколько секунд смотрела на пустое место под словом. Потом написала: завтрак? Чернила впитались в волокна. Ответ появился не сразу. Гермиона успела сесть, подтянуть колени к груди, услышать, как за окном ветер царапает камень башни. Потом проступило: живу под надзором Улыбка сама тронула губы. Она написала: это значит да? Пауза. это значит ты невыносима малфой да Она закрыла глаза. В груди стало теплее. Не спокойно. До спокойствия им обоим было слишком далеко. Но тепло — да. Маленькое, упрямое, почти нелепое. Гермиона уже собиралась сложить пергамент, когда под его ответом появилась ещё одна строка. сегодня не исчезну Рука замерла. Она смотрела на эти три слова так долго, что буквы начали расплываться. Не клятва. Не признание. Не обещание навсегда. Достаточно. Она написала только: хорошо И спрятала пергамент обратно.

* * *

В Большом зале пахло чаем, тостами и мокрыми перьями сов. Драко пришёл. Гермиона не посмотрела сразу — научилась уже. Сначала чашка. Потом ложка. Потом Джинни, которая сидела напротив и делала вид, что не видит вообще ничего, хотя видела всё. Потом Гарри, сосредоточенный на книге Принца с таким выражением, будто страница вот-вот признается в преступлении. Только потом — слизеринский стол. Драко сидел там, где всегда. Спина прямая, лицо холодное, мантия безупречно лежит на плечах. Почти обычный. Почти убедительный. Перед ним была тарелка. И тост. Он ел неохотно, с выражением человека, который выполняет неприятное условие договора, но выполняет. Гермиона опустила взгляд в чай. Джинни тихо кашлянула. — Ты светишься. — Я нет. — Почти. — Джинни. — Молчу. Гарри поднял голову. — Что? — Ничего, — сказала Гермиона. Он посмотрел на неё. Потом туда, куда она пыталась не смотреть. Между бровями залегла складка. Гермиона уже знала этот взгляд: Гарри складывал мир в подозрения. Не потому что хотел ошибиться. Потому что слишком часто оказывался прав. — Я сегодня опять пойду к Слизнорту, — сказал он. Рон зевнул рядом, потянулся к тарелке с беконом и промахнулся мимо вилки. Лаванда тут же наклонилась к нему: — Бон-Бон, ты устал? — Нет, — пробормотал он. — Просто... не знаю. Странное утро. Гермиона заметила розоватый оттенок на его щеках, слишком блестящие глаза, какую-то нелепую мягкость во взгляде, который он то и дело уводил куда-то за плечо Гарри. — Ты ел что-нибудь до завтрака? — спросила она. Рон моргнул. — Что? Гарри поморщился. — Конфеты. Он нашёл коробку у меня в спальне. Гермиона медленно повернула голову к нему. — Конфеты. — Ромильда Вейн, — сказал Гарри тихо. — Похоже, они были для меня. Джинни закрыла лицо ладонью. — Великолепно. Рон мечтательно улыбнулся пустоте. — Она прекрасна. Лаванда застыла. — Кто? — Ромильда, — сказал Рон таким тоном, будто произносил имя древней богини. Лаванда побелела. Гермиона почувствовала, как внутри раздражение устало подняло голову. — Гарри. — Я веду его к Слизнорту, — сказал он быстро. — У него есть противоядие. Наверное. — Наверное? — Я знаю, что делаю. Гермиона посмотрела на книгу Принца в его руке. Не сказала ничего. Рон поднялся слишком резко, едва не задел локтем кубок Лаванды. — Ромильда ждёт? — Конечно, — мрачно сказал Гарри. — Только сначала профессор Слизнорт. Гермиона провожала их взглядом. Гарри тащил Рона почти за рукав, а тот улыбался так блаженно и бессмысленно, что от этого хотелось одновременно ударить его учебником и укрыть одеялом. На пороге Большого зала Гарри обернулся. На секунду их взгляды встретились. В его глазах было раздражение, усталость, упрямство и ещё что-то — просьба не ссориться хотя бы сейчас. Гермиона кивнула. Он ушёл. За слизеринским столом Драко поставил чашку. Очень ровно. Не посмотрел на неё. Но пальцы на ручке задержались. Гермиона отвернулась первой.

* * *

Когда в коридоре закричали, она сначала решила, что это кто-то из младших. Хогвартс умел производить крики по самым ничтожным поводам: говорящие доспехи, исчезнувшие ступени, Пивз, взорвавшиеся чернильницы. Человеческое тело училось не вздрагивать каждый раз, иначе невозможно было бы дожить до выпускных экзаменов. Но этот крик был другим. Не испуганным. Пробитым. Гермиона подняла голову от пергамента. В библиотеке кто-то уронил книгу. Голоса за дверью стали ближе. — ...Уизли... Стул под ней резко скрипнул. Она уже бежала, даже не поняв, что встала. Коридор расплывался: камень, факелы, поворот, ещё один поворот, чьи-то лица, которые оборачивались ей вслед. Сердце било слишком высоко, почти в горле. У входа в кабинет Слизнорта толпились ученики. Гермиона растолкала их плечом. — Пропустите! Она вошла как раз в тот момент, когда Гарри стоял на коленях рядом с Роном. Рон лежал на полу. Серый. Неправильно серый. Губы темнели, рот был приоткрыт, пальцы судорожно скребли по ковру, будто пытались ухватиться за нитки и остаться здесь. Его ноги дёрнулись, каблук стукнул о ножку стола. Слизнорт стоял рядом с пустым бокалом в руке. Лицо у него было белым и мокрым, как у человека, который уже увидел собственную вину и не знает, куда её положить. — Я... я не... это было для профессора Дамблдора... я не... Гарри шарил по карманам так резко, что едва не порвал мантию. — Безоар, — выдохнула Гермиона. Он уже нашёл. Маленький сморщенный комок в его пальцах выглядел жалко. Слишком жалко для вещи, от которой зависела жизнь. Гарри разжал Рону рот и затолкнул безоар внутрь. Секунда. Две. Три. Рон захрипел. Гермиона зажала ладонь у губ так сильно, что ногти впились в кожу. Грудь Рона дёрнулась. Ещё раз. Воздух вошёл в него с мокрым, страшным звуком. Жив. Пока жив. Гермиона опустилась рядом на колени. Ковёр под ладонью был мягкий, отвратительно мягкий. На столе лежала опрокинутая бутылка, из горлышка вытекала тонкая янтарная струйка. Мёд. Дуб. Сладость. Теперь запах был другим. Не праздничным. Липким. Он заползал в нос, в горло, в память. Гермиона почувствовала, как желудок скрутило. Некоторые яды действительно не пахли смертью. Пока не начинали убивать. — Рон, — сказала она. Он не ответил. Гарри поднял на неё глаза. Лицо у него было белое, почти такое же, как у Слизнорта. Но руки не дрожали. Не сейчас. Он спас Рона так быстро, будто тело успело понять ответ раньше страха. — Помоги, — сказал он. Гермиона кивнула. Дальше всё пошло кусками. Мадам Помфри влетела в кабинет почти сразу, вытесняя всех голосом и плечом. Кто-то побежал за Дамблдором. Кто-то — за носилками. Слизнорт всё повторял, что не знал, не мог знать, что бутылка была запечатана, что Розмерта, что подарок, что Дамблдор. Гермиона слышала только дыхание Рона. Неровное. Но настоящее. Каждый вдох был маленькой победой тела над мёдом. * * * В больничном крыле пахло мылом, зельями и страхом. Страх имел запах. Не всегда сильный. Иногда он прятался под камфарой, чистыми простынями, мятой из лечебных составов. Но Гермиона уже умела распознавать его. Он оседал на языке кислым металлом, собирался в сгибах пальцев, делал воздух чуть гуще. Рон лежал на кровати, бледный, с влажными волосами на лбу. Мадам Помфри суетилась вокруг, проверяла пульс, влила ему в рот несколько капель зелёного зелья и велела всем, кто не помогает, отойти хотя бы на три шага. Гарри стоял у изножья. Слишком прямо. Так стояли люди, которым нельзя было сесть, потому что если сядут — развалятся. Джинни была рядом, лицо у неё стало жёстким, почти незнакомым. Она не плакала. Только держала Рона за руку и смотрела на его грудь, будто могла заставить её подниматься одной силой взгляда. Лаванда примчалась через несколько минут. — Бон-Бон! Она бросилась к кровати, но мадам Помфри перехватила её у плеча. — Мисс Браун, ещё один вопль — и я выведу вас лично. Лаванда всхлипнула, зажала рот ладонями, но осталась. Слизнорт сидел в кресле у стены, серый и обмякший. На его жилете темнело пятно от пролитой медовухи. Он смотрел в одну точку, губы шевелились беззвучно. Дамблдор пришёл тихо. Так тихо, что Гермиона заметила его только тогда, когда голубой край мантии мелькнул рядом с мадам Помфри. За ним вошёл Снейп. Снейп осмотрел Рона одним взглядом: цвет губ, зрачки, дыхание, капли зелья у уголка рта. Потом посмотрел на Гарри. — Безоар? — Да, — сказал Гарри. Снейп не похвалил. Но в его молчании не было презрения. Только короткая, холодная фиксация факта: мальчик не растерялся. Дамблдор положил руку на спинку кровати. — Он будет жить, Поппи? — Если никто не решит обсудить это над его ухом ещё громче, шансы улучшатся. Дамблдор едва заметно наклонил голову. — Приму к сведению. Гермиона стояла чуть в стороне. Не у изголовья. Не рядом с Гарри. Так, чтобы видеть всех. И от этого становилось хуже. Она видела слишком много: дрожь Лаванды, белые костяшки Гарри, челюсть Джинни, пустые глаза Слизнорта, неподвижного Снейпа, Дамблдора, который выглядел старше, чем утром. И Рона. Рона, который всегда был слишком громким для таких простыней. Рона, который должен был спорить, злиться, ревновать, шутить с полным ртом, а не лежать серым и тихим, как плохо нарисованная копия себя. Он шевельнулся. Едва. Джинни наклонилась ближе. — Рон? Его губы дрогнули. Все замерли. Рон вдохнул хрипло, ресницы затрепетали, и из горла вышел почти неслышный шёпот: — Гермиона... Тишина стала острее. Лаванда медленно повернула голову. Сначала к Рону. Потом к Гермионе. Её лицо будто сломалось в одном месте и тут же стало злым, потому что боль часто первым делом ищет того, кого можно укусить. — Конечно, — сказала она тонко. — Конечно. Даже сейчас — она? — Лаванда, — резко сказала Джинни. — Нет! — Лаванда всхлипнула, но голос стал громче. — Он чуть не умер, а зовёт её? Её? — Мисс Браун, — начала мадам Помфри. Гермиона подняла руку. Не резко. Просто достаточно, чтобы все поняли: она ответит сама. Внутри не было злости. Странно. Ещё месяц назад она, возможно, вспыхнула бы. Стала бы доказывать, оправдываться, резать словами, потому что больно и унизительно быть втянутой в чужую ревность у койки больного человека. Сейчас она устала и была слишком далеко от той Гермионы, которая ждала, заметит ли Рон её на балу, на вечеринке, за столом, в коридоре. Слишком многое уже случилось и многое уже было выбрано. — Лаванда, — сказала она спокойно. — Если хочешь злиться, злись на него. Не на меня. Лаванда замерла. — Он позвал тебя. — Да. Гермиона посмотрела на Рона. Он снова провалился в мутную полудрёму. Грудь поднималась и опускалась. Живой. Глупый. Дорогой друг, только друг. Она повернулась к Лаванде. — Потому что мы друзья. И это максимум, на что Рон может рассчитывать со мной. Комната застыла. Гарри резко поднял голову. Джинни вдохнула, но ничего не сказала. Лаванда моргнула. — Что? Гермиона не повысила голос. — Рон может рассчитывать на мою дружбу. Не больше. Лаванда смотрела на неё с мокрым, злым недоверием. — Ты хочешь сказать, что у тебя кто-то есть? Гермиона почувствовала взгляд Гарри. Потом — другой взгляд. Снейпа. Сухой, неподвижный, слишком острый. И третий — Дамблдора. Тихий, внимательный, почти печальный. Гермиона могла уйти от ответа, могла сказать, что это не место, что Рон болен, что Лаванда не имеет права спрашивать. Всё это было бы правдой, но как чертовски она устала прятаться за правду, которая ничего не решает. — Я хочу сказать, — произнесла она медленно, — что меня интересует другой человек. Лаванда открыла рот. Гарри побледнел сильнее. Слизнорт моргнул, будто впервые за последние десять минут услышал что-то, не связанное с его виной. У Дамблдора в глазах на секунду мелькнуло что-то похожее на улыбку. Не веселье, не одобрение, скорее узнавание. Снейп у стены не изменился в лице. Только его взгляд скользнул к Гермионе на долю секунды — сухой, точный, почти как пометка красными чернилами на полях: наконец-то формулировка догнала факты. Лаванда прижала ладонь к губам. — Но он... — Он мой друг, — сказала Гермиона тише. — И я приду, когда он очнётся. Но я не принадлежу его бреду, его ревности или его запоздалым прозрениям. Слова вышли ровнее, чем она ожидала. Не жестоко, зато окончательно. Лаванда заплакала уже по-настоящему — не театрально, не громко, а так, как плачут люди, у которых отняли не человека даже, а картинку, в которую они успели поверить. Гермиона посмотрела на неё мягче. — И твоей ревности я тоже не принадлежу. Мадам Помфри хмыкнула так тихо, что это почти можно было принять за звук пузырька. Дамблдор опустил глаза. Снейп остался каменным. Гарри смотрел на Гермиону так, будто она только что открыла дверь, о существовании которой он догадывался, но надеялся, что ошибается. — Гермиона, — сказал он. Она повернулась к нему. В его голосе было слишком много всего: Рон, Малфой, утро, Большой зал, книга Принца, медовуха, страх. Она не могла сейчас разобрать всё. И не хотела разбирать у койки Рона. — Скажи мне, когда он очнётся, — сказала она. — Я приду. — Ты уходишь? Не обвинение. Пока ещё нет. Но рядом стояло. Гермиона посмотрела на Рона ещё раз. Жив, дышит. Под простынёй рука казалась слишком большой, слишком неподвижной. — Я приду, Гарри, — повторила она. — Но сейчас у меня много дел. Лаванда всхлипнула: — Конечно. У тебя же всегда дела. Гермиона не разозлилась. Усталость стала ровной и почти такой же холодной, как тот самый лёд чёрного озера, который она оберегала. — Да, — сказала она. — Теперь — да. В комнате стало тихо. Даже мадам Помфри на секунду перестала шуршать пузырьками. Гермиона поправила рукав мантии, чувствуя, как под пальцами дрожит ткань. Только ткань. Не рука. Рука не имела права дрожать. Она кивнула Джинни. Та едва заметно кивнула в ответ — без осуждения, без вопросов. Только с пониманием, от которого стало больнее. Гермиона пошла к двери. У стены Снейп чуть сдвинулся, пропуская её. Их взгляды встретились. На мгновение она снова почувствовала вкус пепла во рту. Не от отката — от понимания: он видел. Всё видел. И Дамблдор тоже. Она вышла в коридор. Воздух за дверью был холоднее, лучше. В больничном крыле пахло лекарствами, мылом и сладким мёдом, который теперь навсегда перестал быть просто мёдом.

* * *

Пергамент она достала не сразу. Сначала дошла до пустого класса на третьем этаже, закрыла дверь, наложила простые чары тишины и только потом позволила себе остановиться. Колени дрожали. Теперь можно, но только на минуту. Она прислонилась спиной к двери и закрыла глаза. Перед глазами снова был Рон: серый, хрипящий, с безоаром во рту. Гарри на коленях. Янтарная капля на краю бокала. Лаванда с лицом, мокрым от злости и страха. И слово. Гермиона. Не признание. Не любовь. Бред. Привычка. Друг, зовущий её, потому что в мире, где ему страшно, она всегда была где-то рядом. От этого стало больно иначе. Она достала пергамент. Пальцы на секунду зависли над пустой строкой. Но там уже проступали буквы. он жив? Гермиона закрыла глаза. Конечно, он уже знал. Слухи в Хогвартсе бегали быстрее сов, быстрее портретов, быстрее здравого смысла. А может, он почувствовал не слухами. Может, вина тоже умела находить дорогу. Она написала: да Ответ появился не сразу. Когда буквы проступили, почерк был резче, чем обычно. я не хотел его Гермиона смотрела на эту строку. Долго. Слишком долго. Внутри что-то медленно остывало. Я не хотел его. Не «я не знаю, о чём ты», не «это не я», не «Поттер опять врёт». Почти признание, не полное, но достаточно честное, чтобы сделать больнее. Она опустилась на ближайшую парту. Дерево было холодным под ладонью. В голове звучал Гарри: Это Малфой. И её собственный голос: Тогда найди доказательства. Доказательства теперь лежали перед ней. Не юридические. Хуже. Личные. Она взяла перо. Написала: но он всё равно чуть не умер Чернила легли ровно. Она не добавила «я знаю», «я верю», «рядом». Пока не могла. Ответа не было долго. Потом: знаю Одно слово. Без защиты. Без яда. Без малфоевской выправки. Гермиона закрыла глаза. Сердце болело. Не красиво. Просто больно, как болит место, на которое слишком долго давили. Она написала: рядом не значит невиновен Перо дрогнуло на последней букве. Ответ пришёл почти сразу. знаю А потом, через несколько секунд: но я всё равно здесь Гермиона прижала ладонь к глазам. Смеяться было невозможно. Плакать — некогда. Она вывела: тогда не исчезай Чернила высохли быстро. Он ответил: не сегодня И этого оказалось достаточно, чтобы она снова встала.

* * *

В больничном крыле Дамблдор задержался дольше всех. Мадам Помфри выгнала Лаванду в кресло у дальнего окна, Гарри с Джинни остались у кровати, Слизнорт ушёл под конвоем собственного ужаса и тихого голоса директора. Снейп проверил состав остатков медовухи, закупорил пробу в узкий флакон и молча передал Дамблдору. — Розмерта? — спросил Дамблдор. — Вероятно, под воздействием Империуса, — сказал Снейп. — Слишком грубо для её собственной работы и удобно для чужой. Дамблдор смотрел на флакон. Внутри янтарная жидкость лениво скользнула по стеклу. — Подарок был предназначен мне. — Очевидно. — Мистер Уизли оказался случайностью. — Случайности, Альбус, — сухо сказал Снейп, — редко утешают тех, кто ими подавился. Дамблдор устало прикрыл глаза. На мгновение возраст прорезался в нём резко: в линиях вокруг рта, в тяжести плеч, в руке, которая чуть крепче сжала флакон. Потом он снова стал директором. — Пройдёмся, Северус. Они вышли в коридор. За дверью больничного крыла голоса стали глухими. Камень проглотил плач Лаванды, шёпот Джинни, тяжёлое молчание Гарри. Снейп шёл рядом бесшумно. Несколько шагов они молчали. Потом Дамблдор сказал: — Она сказала это спокойно. Снейп не уточнил, кто. — Мисс Грейнджер всё чаще выбирает спокойствие там, где большинство предпочло бы истерику. Это не всегда здоровый признак. — Она обозначила границу. — Она публично закрыла романтические ожидания мистера Уизли у его больничной койки. — И сделала это без жестокости. — Поразительно тонкая разница, которую подростки обычно обнаруживают годам к тридцати. Дамблдор почти улыбнулся. — Но обнаружила. Снейп остановился у окна. За стеклом двор был тёмным. Снег лежал вдоль каменных выступов тонкими полосами, не решаясь стать настоящей зимой. Где-то далеко факелы дрожали на ветру. — Она продолжает выбирать его, — сказал Дамблдор. Снейп скривил губы. — Какое неожиданное наблюдение после того, как мисс Грейнджер объявила больничному крылу, что её интересует «другой человек». — Не только поэтому. Снейп молчал. Дамблдор посмотрел на флакон с медовухой. — Сегодня её друг едва не умер из-за цепочки событий, в которой мистер Малфой, как мы оба понимаем, занимает не последнее место. — Это мягкая формулировка. — И всё же она не оправдала его. — Нет. — Не отвергла. — Тоже нет. — Не выбрала упрощение Гарри. Снейп повернул голову. — Мистер Поттер не упрощает из глупости. Он упрощает, потому что война слишком часто награждала его за прямую ненависть. — Я знаю. — Иногда, Альбус, прямая ненависть спасает жизнь быстрее сложного милосердия. — А иногда убивает то, что ещё могло выбрать иначе. Снейп посмотрел в окно. Лицо его осталось неподвижным, но пальцы на флаконе с пробой сжались. — Мистер Малфой не невиновен. — Нет. — Он принёс яд в цепочку. — Да. — Он привёл смерть ближе к детям. — Да. — И ваша мисс Грейнджер всё равно продолжает искать не оправдание, а форму, в которой он ещё может остаться собой. Дамблдор тихо сказал: — Именно. Снейп отвернулся от окна. — Это не романтическая преданность. По крайней мере, не только она. — Нет, — согласился Дамблдор. — Это становится чем-то старше. Снейп поморщился. — Если вы сейчас произнесёте слово «любовь» с вашим обычным выражением старческого восторга, я уйду. Глаза Дамблдора блеснули. — Любовь, Северус, иногда всего лишь самое короткое название для сложной магической закономерности. — А иногда удобный способ не объяснять механизм. — Поэтому мы и должны объяснить. Снейп замер. — Ей? — Да. — Вы опоздали. — Вероятно. — Она уже использует то, чего не понимает. Её снег укрепляет окклюменцию мистера Малфоя. Её пепел реагирует на ментальные вторжения. Она строит стабилизатор после Круциатуса, исходя не из учебника, а из родовой памяти, к которой не имеет инструкции. Дамблдор слушал молча. Снейп продолжил тише: — Сегодня я проверил её. Жёстче, чем раньше. — Я заметил кровь под носом. — Могло быть хуже. — Северус. — Не говорите этим тоном. Она удержала слой. Неровно, но удержала. И когда защита сорвалась, она снова выбрала снег. Не библиотеку. Не ложные двери. Не школьные воспоминания. Снег. — Его ландшафт. — Их границу. Дамблдор медленно опустил взгляд. В этом молчании было слишком много лет, слишком много забытых фамилий, слишком много решений, которые взрослые называли защитой, пока дети платили за незнание телом. — Род Грейнджеров, — сказал он наконец. Снейп усмехнулся без веселья. — Вы произносите это так, будто фамилия наконец решила выйти из архива и испортить нам вечер. — Она давно вышла. — Мисс Грейнджер вышла. Фамилия просто догнала. Дамблдор едва заметно улыбнулся. — В вашем исполнении почти звучит как похвала. — Не привыкайте. Они пошли дальше по коридору. Картины на стенах притворялись спящими. Не слишком убедительно. Дамблдор сказал: — Я надеялся дать ей больше времени. — Время закончилось, когда она решила защищать мальчика, который может привести Пожирателей в школу. — Вы думаете, она знает? — Про шкаф — нет. — А про опасность? Снейп посмотрел на него почти зло. — Она не слепа и не глупа. Дамблдор кивнул. — Нет. Не глупа. — Именно поэтому незнание больше не защищает её. Оно только делает её опаснее для самой себя. У окна снова мелькнул снег. Тонкий, почти невидимый. Дамблдор остановился. — Тогда расскажем. Снейп молчал. — Вместе, — добавил Дамблдор. — Как трогательно. — Вы учите её защищать разум. Вы видели, как её магия ведёт себя под давлением. Вы можете объяснить цену лучше меня. — А вы? — Я знаю, откуда пришёл пепел. Снейп долго смотрел на него. — И вы собирались молчать ещё сколько? Дамблдор не отвёл глаз. — Пока молчание не стало бы опаснее правды. — Удобный критерий. Всегда позволяет опоздать с достоинством. На этот раз Дамблдор не улыбнулся. — Да. Это «да» прозвучало слишком тихо и честно. Снейп спрятал флакон с медовухой в карман мантии. — Она будет злиться. — Разумеется. — Она будет считать, что мы лишили её инструмента. — В каком-то смысле так и есть. — Она спросит, почему ей не сказали раньше. Дамблдор посмотрел в сторону больничного крыла. — И будет права. Снейп несколько секунд молчал. Потом сказал: — Завтра. — Завтра, — согласился Дамблдор. — Не в вашем кабинете. Дамблдор поднял брови. — Нет? — Там слишком много лимонных долек и ваших попыток смягчить катастрофу. — Ваш кабинет, полагаю, больше подходит для катастроф без смягчения. — Мой кабинет, — сказал Снейп, — хотя бы честно выглядит как место, где сообщают неприятные вещи. В глазах Дамблдора всё-таки мелькнула улыбка. — Хорошо. Снейп развернулся, собираясь уйти. Дамблдор остановил его голосом: — Северус. Тот не обернулся. — Она продолжает выбирать его. — Я слышал это в первый раз. — А он? Снейп замер. На лице ничего не изменилось. Но пауза стала длиннее. — Он продолжает не заканчивать, — сказал он наконец. Дамблдор тихо выдохнул. — Иногда для мистера Малфоя это пока единственный доступный вид выбора. — Не делайте из его провала добродетель. — Я делаю из него симптом. Снейп повернул голову. — Тогда формулируйте точнее: оба ребёнка делают чудовищно опасные, морально сомнительные, магически нестабильные выборы, которые, возможно, всё ещё удерживают их от пропасти. Дамблдор посмотрел на него с мягкой печалью. — Вот поэтому вы завтра будете говорить первым. — Ненавижу педагогические эксперименты. — О, я знаю. Снейп ушёл по коридору. Дамблдор остался у окна ещё на несколько секунд. За стеклом снег почти не падал. Скорее держался в воздухе. Как будто тоже не знал, куда ему теперь — вниз или обратно в небо.