Глава 36. Пепельный якорь

Некоторые вещи держат человека лучше клятв. Хлеб. Сон. Дыхание. И слово, написанное вовремя.

Гермиона проснулась до рассвета. Без рывка, без кошмара, без ощущения чужого взгляда у края сознания. Просто открыла глаза и некоторое время смотрела на серую полоску света между занавесками. Спальня ещё спала. Парвати тихо дышала за соседней завесой. Где-то за окном ветер скрёбся о стекло, будто хотел войти, но не знал пароля. В башне пахло шерстью, пергаментом и холодной золой в камине. Гермиона не сразу пошевелилась. Сначала проверила тело. Плечи болели после патруля. В пальцах жила память о пипетке, тонкой, стеклянной, слишком хрупкой для того, что они пытались удержать. Горло саднило от воздуха подземелий — полынь, металл, мята, пепел. На тумбочке лежал сложенный пергамент. Обычный, почти смешной. Гермиона протянула руку, коснулась края. Пергамент был прохладным, но под пальцами всё равно будто пульсировал. Чернила с прошлой ночи высохли, слово стало матовым, неровным. рядом Она смотрела на него дольше, чем следовало. Слишком долго для человека, который всегда считал глупостью перечитывать одно и то же, если смысл уже понятен. Смысл был понятен. И всё равно каждый раз звучал иначе. Драко стоял в тени под лестницей, галстук криво завязан, лицо почти холодное, а голос — нет. Он сказал это слово так тихо, будто пробовал, выдержит ли оно его рот. рядом Гермиона села, подтянула колени к груди и взяла перо. Чернила собрались на кончике тяжёлой каплей. Она написала: здесь? Капля впиталась в волокна, оставив у вопросительного знака тёмный хвостик. Секунда. Две. Три. Она успела возненавидеть себя за то, что считает. Потом под её словом проступил ответ. здесь Гермиона выдохнула только тогда, когда поняла, что до этого не дышала. Губы сами дрогнули. Она написала: завтрак? Пауза стала короче. ты невозможна Гермиона прикусила внутреннюю сторону щеки, чтобы не рассмеяться и не разбудить всю спальню. это не ответ За окном птица ударила крылом по карнизу и сорвалась в серое утро. Ответ появился медленно. Будто каждую букву писали с личным оскорблением. да Она посмотрела на это «да», и внутри стало почти тепло. Не уютно. Тепло было слишком хрупким для уюта. Скорее так: в холодном доме вдруг нашли живой уголёк и накрыли ладонью, чтобы не погас. Гермиона хотела написать «горжусь». Очень. Перо уже почти коснулось бумаги. Она остановилась. Драко, наверное, умер бы от унижения прямо в подземельях, а потом явился бы призраком только для того, чтобы высказать претензию. Гермиона вывела: хорошо И спрятала пергамент под подушку. Ответа больше не было. Ей хватило.

* * *

Большой зал шумел так, будто мир снаружи ещё не решил, в какую сторону падать. Совы летели под потолком, роняя письма и холодный воздух с крыльев. Кто-то за когтевранским столом спорил о расписании экзаменов. За столом Пуффендуя девочка с косами пыталась накормить жабу кусочком тоста; жаба смотрела на неё с выражением профессора Макгонагалл. Гермиона села рядом с Гарри. Перед ней появилась овсянка, чай, два тоста, масло в маленькой фарфоровой чашке. Желудок встретил всё это с полным равнодушием. Тело предлагало жить дальше на упрямстве, как обычно. Гермиона взяла ложку. завтрак? да Она съела первую ложку. Джинни, сидевшая напротив, заметила и едва заметно приподняла бровь. — Образцовая староста. — Молчи. — Я ничего не сказала. — Ты сказала лицом. — Лицо у меня честное. Рон плюхнулся рядом с Гарри, сонный, раздражённый и уже с куском бекона в руке. Лаванда тут же устроилась рядом, прижимаясь к его плечу так, будто боялась, что за ночь кто-то мог отменить их отношения указом Министерства. Гарри почти не ел. Тост в его руке остывал, надломленный посередине. Взгляд раз за разом уходил к слизеринскому столу. Гермиона заставила себя не смотреть туда сразу. Чай был горячий. Пар поднимался к лицу, запотевал на ресницах. Она держала чашку обеими руками, чувствуя, как тепло медленно возвращается в пальцы. Потом всё-таки посмотрела. Драко сидел на своём месте. На первый взгляд — обычный Малфой: прямая спина, ровное лицо, идеально уложенные волосы. Плечи напряжены, но так у него бывало почти всегда. Пэнси что-то говорила рядом, Блейз лениво крутил вилку между пальцами. Драко не смотрел в сторону Гриффиндора. Перед ним лежал тост. И он ел. Медленно. С таким видом, будто каждый кусок был актом политического сопротивления. Но ел. Гермиона слишком быстро опустила взгляд в чашку. Чай плеснулся к краю. Джинни под столом коснулась её ботинка своим. Гермиона сжала губы. — Не начинай. — Я молчу. — Громко. — У меня талант. Гарри поднял голову. — Что? — Ничего, — сказала Гермиона. Слишком быстро. Он посмотрел на неё, потом на слизеринский стол. И всё понял не так. Именно в этом была беда с Гарри: он часто замечал больше, чем люди хотели, но складывал кусочки в форму собственной тревоги. — Ты опять смотрела на него, — сказал он тихо. Ложка замерла у Гермионы в пальцах. Рон перестал жевать. Лаванда тут же насторожилась, почувствовав драму сильнее запаха бекона. — Гарри, — сказала Джинни. Он не посмотрел на неё. — Нет. Я просто хочу понять. Гермиона положила ложку. Каша уже начала остывать, становилась густой и неприятной у края тарелки. — Ты не просто хочешь понять. Ты считаешь каждый мой взгляд. — Потому что ты стала странной, когда речь о Малфое. В шуме Большого зала его слова прозвучали слишком чётко. За слизеринским столом Драко продолжал смотреть в свою чашку. Но его пальцы на ручке замерли. Очень коротко. Почти невозможно было заметить. Гермиона заметила. Она повернулась к Гарри. — Я не спокойна, когда речь о нём, — сказала она. — Я просто устала отвечать криком на каждую твою догадку. Гарри побледнел. — Это не догадка. — Тогда найди доказательства. Рон тихо сказал: — Гермиона… — Нет, Рон. Голос у неё не сорвался. Это почему-то сделало сцену хуже. Гарри смотрел на неё так, будто она медленно отходила за стекло. Он видел её, слышал, но рука уже не доставала. — Ты защищаешь его. Гермиона вдохнула. В груди что-то болезненно стянулось. Защищает ли она его? Да. Нет. Не так. Не от правды. Не от вины. От простого слова, которым Гарри хотел закрыть всё сложное. Она сказала: — Я защищаю сложность. Гарри горько усмехнулся. — Удобное слово. — Ужасное, — ответила она. — Поэтому чаще всего правдивое. Лаванда перестала гладить Рона по плечу. Джинни опустила взгляд в кубок, но по её челюсти Гермиона видела: она слушает каждое слово. Гарри отвёл глаза первым. Победы не было. Каша остыла окончательно.

* * *

Снейп не спросил, почему она опоздала на три минуты. Это было первым признаком, что день станет плохим. Он стоял у длинного стола спиной к двери. Чёрные рукава были закатаны до запястий, рядом с котлом лежали весы, нож, пипетки, тонкая серебристая щепка лунного дерева и закрытая фарфоровая чаша. От чаши пахло золой. Не каминной. Другой: сухой, тонкой, почти металлической. Запах коснулся языка, и во рту стало пепельно. — Закройте дверь, мисс Грейнджер. Она закрыла. Щелчок прозвучал слишком громко. Снейп не обернулся. — Сегодня без вступительных рассуждений. Ваши вчерашние заметки я прочёл. Они ожидаемо чрезмерны и, к сожалению, не бесполезны. — Это комплимент? — Это диагноз. Гермиона подошла к столу, достала пергаменты. Они легли рядом с чашей, и пепельная пыль на крышке дрогнула, будто от дыхания. — Это пепел? — спросила она. — Ваша наблюдательность оправдывает репутацию. — Какой? Снейп повернулся. — Пока — не ваш. Она замолчала. Пальцы потянулись к крышке и остановились сами. Снейп заметил. — Учитесь, — сказал он сухо. — Прогресс почти пугает. Гермиона посмотрела на котёл. Жидкость внутри была мутно-серой, густой, как дождевая вода на камне. По поверхности медленно расползались серебристые круги: появлялись, истончались, исчезали у края. — Что вы изменили? — Уменьшил лунный камень. Увеличил розмарин. Добавил основу, которая, возможно, не позволит вашему «якорю» развалиться при первой же попытке им воспользоваться. — Возможно? — Если вам требуется уверенность, займитесь нумерологией. Она надела перчатки. Ткань холодно села по пальцам. Снейп открыл чашу. Запах стал гуще. Пепел лежал внутри не чёрный, а серо-белый, с тёмными прожилками, будто в нём сохранилась память о пламени, которое не успело умереть полностью. Гермиона смотрела на него и чувствовала странное давление под рёбрами. Не страх. Узнавание. — Пепел — память формы, — сказала она тихо. — Вы вчера написали это на полях трижды. — Я думала. — Я заметил. Чернила пострадали. Она проигнорировала. — Обычная стабилизация держит поверхность: дыхание, пульс, проводимость. Но после Круциатуса поверхность может вернуться, а человек всё равно… Она не договорила. Перед глазами всплыл фантик в пальцах матери Невилла. Шуршание бумаги. Пустой взгляд. Жизнь, которая осталась в теле, но не вернулась домой. Снейп не помог ей словом. Он вообще редко помогал там, где боль должна была сама найти язык. Гермиона сглотнула. — Всё равно может не найти дорогу обратно в себя. Котёл тихо булькнул. Серебристый круг на поверхности дрогнул. — Продолжайте, — сказал Снейп. Она взяла щепотку пепла тонким ножом. Рука не дрожала, но кожа под перчаткой стала слишком чувствительной. Каждая крупинка весила больше, чем должна была. — Значит, зелье должно не закрывать боль и не глушить память. Оно должно дать сознанию опору после разрушения. Не стену. Узел. То, за что можно зацепиться, когда всё остальное распадается. Снейп смотрел на неё. — Слишком образно. — Зато точно. — Точность не нуждается в украшениях. — Иногда нуждается, если речь о вещах, у которых ещё нет языка. Его взгляд стал острее. Не злой. Хуже. Заинтересованный. — Добавляйте. Пепел коснулся поверхности. Ничего не вспыхнуло, не взорвалось. На секунду котёл вообще не отреагировал. Потом серость под пеплом начала светлеть изнутри. Не ярко. Так светлеет зола, если под слоем холода всё ещё спрятан уголь. Гермиона перестала дышать. — Дышите, — резко сказал Снейп. Она вдохнула. Мята, полынь, пепел. Воздух вошёл в грудь неохотно, но вошёл. На поверхности котла тонкий свет собрался в круг. Круг дрогнул, распался на трещины и снова сомкнулся. Гермиона схватила перо. — Он восстанавливает контур. — Пока имитирует восстановление контура. — Но держит. — Пока держит. — Профессор. — Мисс Грейнджер, если вы ещё раз назовёте нестабильную реакцию прорывом, я заставлю вас переписать Бораго от руки. Она почти улыбнулась. Почти. Потому что круг снова дрогнул. И удержался. Внутри что-то ответило — тихо, глубоко, как снег, который забивается в трещину и становится частью льда. Снейп заметил, как изменилось её лицо. — Отойдите от котла. Гермиона подняла глаза. — Что? — Отойдите. Она сделала шаг назад. Снейп одним движением накрыл чашу с пеплом. — Палочку на стол. Холод прошёл по спине. — Зачем? — Сейчас мы проверим, удерживает ли контур что-либо, кроме вашей самоуверенности. Гермиона положила палочку на стол. Дерево тихо стукнуло о камень. Без палочки пальцы сразу стали голыми. Снейп вышел из-за стола. — Закройте разум. — Сейчас? — Нет, мисс Грейнджер, я обычно объявляю легилименцию за три рабочих дня и предлагаю чай. Она сжала зубы. Снейп поднял палочку. — Закройте. Разум. Гермиона закрыла глаза. Первый слой дался почти легко: ровные полки библиотеки, запах пергамента, расставленные воспоминания, безопасные коридоры, ложные двери. Всё знакомое. Всё слишком правильное. — Слишком чисто, — сказал Снейп. Она не успела ответить. Он вошёл. Не тонким лезвием, которое ищет щель. Сегодня — давлением. Гермиона почувствовала его в костях лица: резкий холод за глазами, сжатие у висков, горечь на языке. Полки библиотеки качнулись. Книги посыпались вниз, страницы раскрылись сами. Отдел тайн. Долохов. Чёрная вспышка. Боль, у которой не было названия, потому что заклинание не прозвучало до конца. Гермиона согнулась, ладонями упёрлась в край стола. — Быстрее, мисс Грейнджер. Голос Снейпа был далеко. И слишком близко. Она захлопнула первую дверь. Открылась вторая. Гарри у камина: Ты защищаешь его. Рон в Большом зале: Ты какая-то странная. Джинни на лестнице: Только не теряй себя. Драко под лестницей, тёплый, живой, с её пальцами в волосах. Полка треснула. Снейп ударил именно туда. Не воспоминанием. Вопросом без слов. Улика. Гермиона задыхнулась. Пепел поднялся в горле, сухой и горький. На секунду ей показалось, что она снова лежит на каменном полу Отдела тайн и не может понять, где тело заканчивается, где начинается боль. Котёл где-то рядом пах мятой. Она вцепилась в этот запах. Дыхание. Сначала дыхание. Вдох. Ещё один. Мята резала горло холодом. Ложный коридор вырос перед вторжением неровно: серые стены, дверь без ручки, пол, уходящий в сторону. Не красиво. Не академично. Но быстро. Снейп давил. — Недостаточно. Гермиона стиснула зубы. В голове поднялся снег. Не мягкий. Не красивый. Он бил по лицу ледяной крупой, забивался в трещины, стирал следы ног. Библиотека исчезла. Остались белые коридоры, пустые двери, глухой шум метели. Где-то подо льдом было чёрное озеро. Не её. И всё равно её магия знала путь. Снейп резко отступил. Гермиона едва не упала. Ладонь соскользнула по столу, пальцы задели край пергамента, чернила размазались чёрной полосой. Она открыла глаза. Кабинет качнулся. Снейп стоял напротив. Лицо бледнее обычного, губы сжаты в тонкую линию. Палочка опущена, но не убрана. Гермиона вдохнула. Воздух обжёг горло. — Что это было? — Проверка. — Это была атака. — А вы ожидали приглашение? Она выпрямилась. Мышцы дрожали мелко, зло. Во рту был пепел. Под ногтями будто застрял снег. — Вы использовали его. — Я использовал то, что ваша защита сама поставила ближе всего к двери. Гермиона хотела возразить. Не смогла. Потому что он был прав. И именно это злило сильнее. Снейп подошёл к столу, взял её палочку и протянул рукоятью вперёд. — Вы удержали. Она взяла палочку. Дерево согрело пальцы. — Плохо. — Да. — Спасибо за утешение. — Я не утешаю. Я оцениваю. Что-то тёплое коснулось верхней губы. Гермиона провела пальцами. На перчатке осталась тонкая тёмная полоса. Кровь. Совсем немного. Но тело сразу вспомнило откат, чужое давление, снег, поднявшийся в метель. Снейп увидел. Молча повернулся к полке, достал маленький флакон с мутной зеленоватой жидкостью и поставил перед ней. — Выпейте. — Что это? — Возможность не рухнуть на мой пол. — Заботливо. — Практично. Пятна крови отвратительно выводятся с камня. Гермиона выпила. Зелье было горьким, густым, с привкусом мокрого корня. Желудок тут же сжался, но колени перестали дрожать так явно. Кровь под носом подсохла, оставив кожу стянутой. Снейп смотрел на котёл. Серебристый круг на поверхности держался. Край стал рваным, будто его обгрызли, но форма не распалась. — Если вашу защиту не распознают в голове мистера Малфоя, — сказал он наконец, — и если ваша собственная окклюменция выдержит давление, подобное сегодняшнему, вас будет крайне трудно сломать. Гермиона усмехнулась хрипло. — Это должно прозвучать обнадёживающе? — Нет. Это должно прозвучать как предупреждение. Он убавил огонь под котлом. — Вы можете стать сильным легилиментом, мисс Грейнджер. Не потому, что научились входить в чужой разум. Этого умеют многие самоуверенные идиоты. Вы опасны потому, что ваша магия уже приспособилась существовать в чужой защите. Сердце ударило по рёбрам. — В его защите. — Не романтизируйте формулировку. — Я уточняю. — Вы цепляетесь за конкретику, когда боитесь смысла. Она замолчала. Пепельная прядь упала на щёку. Гермиона убрала её за ухо, но пальцы ещё дрожали. Снейп сказал тише: — Сегодня вы построили первый крюк. — Якорь. — Крюк, мисс Грейнджер. Не украшайте вещь, которая предназначена для того, чтобы удержать человека на краю. Она посмотрела на котёл. Серый круг дрожал. Держался. — Значит, он работает? — Он обещает работать. Это самая опасная стадия любой разработки. Гермиона кивнула. Внутри снова собиралась тишина. Не спокойная. Рабочая. Снейп резко захлопнул крышку на чаше с пеплом. — На сегодня достаточно. — Но… — Достаточно. Голос не повысился. Спорить стало бесполезно. Гермиона собрала пергаменты. На одном листе чернила расползлись от её ладони: Пепельный якорь превратился в тёмное пятно, похожее на ожог. Она взяла лист осторожно. У двери Снейп сказал: — Мисс Грейнджер. Она остановилась. — Да? — Не путайте способность выдержать с обязанностью выдерживать всё. Гермиона не сразу ответила. Рука на дверной ручке стала холодной. — Вы говорите это мне или себе, профессор? За её спиной повисла тишина. Очень тонкая. Очень опасная. Потом Снейп сказал: — Вон. Она вышла. И только в коридоре позволила себе прислониться лбом к камню. На вдохе всё ещё пахло мятой. На выдохе — пеплом.

* * *

Драко снова стоял перед шкафом. Раньше он ненавидел слово «почти». Теперь начал бояться слова «могу». Шкаф был перед ним: тёмное дерево, тонкие руны, выверенный контур, сотни часов грязной, тайной работы. Он знал, где ошибка. Знал движение. Знал, как сложить пространство, чтобы проход ответил проходу. Вот что делало всё хуже. Раньше можно было сказать себе: не получилось. Теперь правда стала другой. Он не закончил. Не сегодня. Не вчера. И, возможно, не потому, что не мог. Драко поднял палочку. Первое движение вышло идеально. Второе — тоже. На третьем дерево отозвалось низким гулом. Внутри, глубже обычной магии, что-то щёлкнуло. Воздух стал плотнее, будто комната задержала дыхание вместе с ним. Ещё одно движение. Всего одно. И дверь перестанет быть деревом. Станет дорогой. Приказом. Входом в Хогвартс для тех, кто не должен был увидеть этот замок изнутри. Пальцы на палочке вспотели. Перед глазами возникла не ванная. Не её тело. Не мокрый мрамор. Ниша под лестницей. Гермиона уставшая, тёплая, довольная, почти смеющаяся. Её руки в его волосах. Ноги, обхватившие его поясницу. Дыхание у его губ. Начни с завтрака. Шкаф гудел. Ждал. Драко сделал следующее движение. И остановил кисть раньше завершения. Сам. Почти незаметно. Достаточно. Гул оборвался. Руны погасли одна за другой. В тишине он услышал собственное дыхание. Слишком громкое. Слишком живое. Он смотрел на палочку в руке и чувствовал, как внутри что-то проваливается не вниз, а в сторону. Не ошибка. Не дрожь. Не случайная слабость. Выбор. Маленький. Трусливый. Смертельно опасный. Драко ударил кулаком по стене. Раз. Другой. Камень больно отозвался в костяшках, кожа содралась почти сразу. Боль была проще. Боль не спрашивала, почему он остановил руку сам. — Соберись, — сказал он. Голос прозвучал чужим. Он поднял палочку снова. Рука знала, как закончить. И именно поэтому больше не слушалась приказа умереть правильно.

* * *

К вечеру Гермиона сидела в библиотеке, спрятавшись за высокой полкой у раздела восстановительной магии, и переписывала заметки после занятия со Снейпом. Буквы плыли, если смотреть слишком долго. Кровь под носом давно высохла, но кожа всё ещё стягивалась, неприятно напоминая о цене. В горле стояла горечь зелья, на пальцах — слабый запах пепла, который не смывался даже после трёх заклинаний. Она писала коротко. Пепел — контур. Мята — дыхание. Розмарин — тело. Лунный камень — сглаживает. Не держит. Крюк/якорь — удержать центр после разрушения. Она остановилась. Перо зависло над пергаментом. На соседнем столе кто-то оставил яблоко с одним укусом. Мякоть темнела на воздухе, коричневая линия медленно расползалась от края к середине. Разрушение иногда выглядело совсем тихо. Без крика. Просто воздух касается открытого места. — Ты здесь. Гермиона вздрогнула и подняла голову. Гарри стоял у полки. В руках у него была книга Принца. Он держал её слишком крепко, как держат вещь, которая одновременно помогает и пугает. — Я в библиотеке, — сказала Гермиона. — Это не очень сложная загадка. Он не улыбнулся. — Я ходил к Слизнорту. Гермиона отложила перо. — И? Гарри сел напротив. Стул тихо скрипнул. — Ничего. Как только я подбираюсь к воспоминанию, он начинает говорить о кристаллизованных ананасах, моей матери или о том, что талантливым ученикам не стоит торопиться с тяжёлыми вопросами. — Он боится. — Чего? — Себя. Гарри провёл рукой по волосам. — Отлично. Ещё один взрослый, который что-то скрывает, потому что боится себя. Гермиона не ответила. Пальцы легли на пергамент. Она незаметно сдвинула верхний учебник, прикрывая схему Пепельного якоря. Гарри заметил. Конечно. — Что это? — Зельеварение. — Со Снейпом? — Да. Он смотрел слишком внимательно. — Ты стала много времени проводить со Снейпом. — У меня магическое истощение и последствия откатов. Он единственный, кто может дать достаточно сложную работу и не начать причитать. — Он Снейп. — Именно. Гарри сжал губы. На секунду Гермионе показалось, что сейчас он скажет всё: про недоверие, про Малфоя, про то, что она уходит туда, где он не может быть рядом. Но он только выдохнул. — Слизнорт пригласил меня завтра зайти ещё раз. Сказал, у него есть кое-что для Дамблдора, и если я буду рядом, могу передать. — Кое-что? — Бутылка, кажется. Медовуха. Он сказал, «Розмерта знает толк в старой выдержке». Гермиона подняла голову. Слово коснулось уха и не задержалось. Медовуха. Обычная вещь. Сладкая. Праздничная. Чужая. — Будь осторожен, — сказала она автоматически. Гарри усмехнулся. — С медовухой? — Со Слизнортом. С его разговорами. Со всем. Он посмотрел на неё мягче. Усталее. — Ты тоже будь. Гермиона кивнула. Гарри встал, но не ушёл сразу. — Гермиона. — Да? — Я не хочу с тобой ссориться. Грудь сжало. — Я тоже. — Но я всё равно думаю, что Малфой что-то замышляет. За окном ветер ударил в стекло. Гермиона опустила взгляд. — Я знаю. — И ты всё равно не скажешь мне, что знаешь. Она закрыла пальцами край пергамента, где чернила ещё не высохли. — Не сегодня. Гарри кивнул. Снова резко. Снова слишком взросло. — Тогда завтра? Она не ответила. Он ушёл. Гермиона осталась сидеть за столом, пока шаги не стихли между полками. Потом медленно открыла верхний лист и посмотрела на свою последнюю строку. Крюк/якорь — удержать центр после разрушения. Ниже она написала: Иногда человек держится не потому, что не боится. Перо остановилось. Она смотрела на конец строки, пока чернила блестели мокро. Потом дописала: А потому что на другой стороне кто-то ждёт. Слишком мягко. Слишком опасно. Гермиона резко зачеркнула фразу. Линия легла чёрной, толстой, почти злой. Но слова всё равно проступали под ней.

* * *

У Слизнорта в кабинете действительно стояла бутылка. Гермиона увидела её на следующий день мельком, когда профессор, сияя бархатным жилетом и усталым лицом человека, который слишком давно избегает одной и той же правды, открыл дверь Гарри и почти наткнулся на неё в коридоре. — Мисс Грейнджер! Какое удовольствие. За новыми рекомендациями по восстановительным составам? Похвально, похвально. Вы всегда умели совмещать талант и дисциплину. — Доброе утро, профессор. Гарри стоял рядом, напряжённый, как струна. За плечом Слизнорта, на столике у окна, стояла тёмная бутылка с золотой лентой у горлышка. Свет падал на стекло, и внутри медленно вспыхивал янтарь. Гермиона почувствовала запах. Сладкий. Мёд, дерево, что-то тёплое, почти праздничное. Совсем не похожее на смерть. — Для профессора Дамблдора, — сказал Слизнорт, заметив её взгляд. — Прелестная выдержка. Дубовые бочки, Хогсмид, старая добрая Розмерта. Такие вещи скрашивают тяжёлые времена, знаете ли. Гарри смотрел не на бутылку. На Слизнорта. Как охотник на дверь, которая никак не открывается. — Профессор, насчёт воспоминания… Лицо Слизнорта тут же стало мягким и скользким. — Ах, Гарри, Гарри. Мы же говорили. Тяжёлые темы с утра портят пищеварение. Мисс Грейнджер, вы ведь согласитесь? Молодым людям нужно беречь нервы. Особенно в такое время. Гермиона посмотрела на бутылку ещё раз. Золотая лента дрожала от сквозняка. — Нервы редко спрашивают, готовы ли мы их беречь, профессор. Слизнорт засмеялся слишком громко. — Как всегда остроумно! Как всегда! Но мне пора, увы. Позже, позже, мои дорогие. Дверь закрылась. Гарри выругался себе под нос. — Он опять ушёл. Гермиона всё ещё смотрела на закрытую дверь. За ней остался сладкий запах мёда. Лёгкий. Почти уютный. Она не знала, почему он вдруг показался ей слишком густым. — Гермиона? Она моргнула. — Да. — Ты слышала? — Он боится воспоминания сильнее, чем тебя. — Спасибо. Очень вдохновляет. — Гарри. — Я знаю. Не сейчас. Он ушёл по коридору быстрым шагом, прижимая книгу Принца к боку. Гермиона осталась на месте на секунду дольше. В коридоре было светло. Школьно. Обычно. Где-то вдалеке смеялись младшекурсники. За закрытой дверью на столике стояла бутылка медовухи, перевязанная золотой лентой. Она тогда ещё не знала, что некоторые яды не пахнут смертью. Иногда они пахнут мёдом.