Глава 43. Проводимость

Проводимость редко бывает свойством вещества. Иногда она начинается там, где одно касание остаётся в теле дольше, чем должно.

Из черновых заметок к «Пепельному якорю»

Когда Гермиона вернулась в башню Гриффиндора, камин в гостиной почти догорел. Гарри не спал. Рон тоже. Они сидели в креслах напротив огня, такие разные в своей тревоге, что у Гермионы на мгновение болезненно сжалось горло. Рон был укутан в плед до плеч, всё ещё бледный, с усталостью после яда под глазами. Гарри сидел прямо, локти на коленях, пальцы сцеплены так крепко, что костяшки побелели. Он поднял голову сразу. Слишком быстро. Гермиона остановилась у входа. На ней всё ещё держалось тепло той комнаты. Едва заметное, чужое, невозможное. Кожа помнила воду, дым, горький металлический запах и губы у основания пальцев. Ладони были чистыми, сухими, но края манжет у запястий потемнели от воды. Гарри посмотрел на них. Не на лицо. На манжеты. И это оказалось хуже вопроса. — Где ты была? — спросил он. Гермиона спрятала руки в рукава. — Ходила по замку. Гарри поднялся. — После того, что я рассказал? — Именно после того, что ты рассказал. Рон осторожно сел ровнее. — Гермиона, ты правда выглядишь… ну… не очень. — Спасибо, Рон. — Я хотел сказать мягче. — Получилось почти. Он смутился и уткнулся взглядом в край пледа. Гарри не улыбнулся. Он всё ещё смотрел на её рукава. — Манжеты мокрые. Гермиона почувствовала, как внутри всё стало тоньше. — Я умылась. — Где? — В Хогвартсе есть вода, Гарри. Он сжал губы. Под краем его мантии мелькнул сложенный пергамент. Не обычный. Карта. Гермиона увидела раньше, чем он успел спрятать. — Ты следил за мной? Гарри поднял глаза. И в них было столько страха, что злиться стало труднее. — Я смотрел Карту. — За мной? — За Малфоем. Имя ударило в воздух. Рон поднял голову. Гермиона почувствовала, как тепло комнаты, которую нельзя было назвать, вдруг спряталось глубже — туда, где его не могли увидеть ни Карта, ни Гарри, ни она сама, если бы слишком испугалась. — Тогда не путай это со мной. Гарри сделал шаг. — Ты была на седьмом этаже. Тишина легла между ними так резко, что Рон перестал дышать. Гермиона не шелохнулась. Доли секунды хватило. Гарри увидел. — Значит, была. — Мне стало плохо. Это была правда. Неполная, но достаточно крепкая, чтобы на неё можно было опереться. — И ты пошла туда? — Я не выбирала маршрут по учебному расписанию. — Гермиона. — Гарри. Он провёл рукой по лицу. На секунду в нём стало видно не следователя, а мальчика, которому дали слишком много правды за одну ночь. — Ты ушла больше чем на час. — Я знаю. — Ты понимаешь, как это выглядело? — Как человек, которому стало плохо после новости о том, что Волдеморт расколол душу на части? Гарри побледнел. Не от обиды. От того, что она произнесла это вслух. Крестражи. Семь. Душа, превращённая в счёт. Слово снова поднялось в комнате, и теперь уже Рон отвёл глаза. — Я просто… — Гарри сжал челюсть. — Я не могу потерять ещё и тебя из-за него. Гермиона не сразу поняла, кого он имеет в виду. Волдеморта. Малфоя. Мир, в котором всё слишком быстро становилось одним узлом. Она выдохнула. — Ты меня не теряешь. — Тогда перестань исчезать. От этих слов внутри что-то болезненно дрогнуло. Она не смогла не вспомнить Драко. Не падай перед дверями. — Я здесь, — сказала Гермиона. Слишком тихо. Гарри услышал. Не понял. Рон понял, что не должен спрашивать. Гермиона поднялась к спальням, чувствуя на спине взгляд Гарри. На лестнице пальцы сами сомкнулись в кулак. В линиях ладони больше не было пепла. Кожа всё равно помнила, как его смывали.

* * *

Утром она вымыла руки ещё раз. Вода была холодной. Неприятно обычной. Она стекала по пальцам, прозрачная, ничем не пахнущая, и уносила только то, что было на поверхности. Гермиона смотрела, как капли срываются с запястий в раковину, и пыталась не думать о тёплой чаше, серых нитях пепла, большом пальце у линии пульса. На правой ладони не осталось ничего. Ни следа, ни серого налёта, ни доказательства. Только кожа, чуть покрасневшая от воды, и место у основания пальцев, которое слишком ясно помнило чужие губы. Гермиона закрыла кран. В спальне было тихо. Девочки ещё спали или делали вид, что спят. За окном серело утро, мокрое, бесцветное, хогвартское. День начинался так, будто ночью не было ни крестражей, ни седьмого этажа, ни комнаты, которая появилась по просьбе Драко Малфоя. Она посмотрела в зеркало. Пепельная прядь у лица стала заметнее. Или просто сегодня она не могла отвести от неё взгляд. Гермиона коснулась волос кончиками пальцев. — Форма, — прошептала она. Зеркало промолчало. В отражении стояла девушка с тёмными кругами под глазами, вымытыми руками и лицом человека, который узнал слишком много, но всё равно должен был пойти на завтрак.

* * *

Драко вернулся в подземелья под утро. Пэнси ждала в нише у входа в гостиную Слизерина. Конечно. Она сидела на подоконнике, закинув ногу на ногу, в тёмном халате поверх ночной рубашки, и выглядела так, будто отсутствие сна было её осознанным стилистическим выбором. — Ты выглядишь отвратительно, — сказала она вместо приветствия. — Доброе утро и тебе. — Оно перестало быть добрым примерно три часа назад. Драко прошёл мимо. Пэнси спрыгнула с подоконника и пошла рядом. — Костяшки обработаны. Он не ответил. — Пахнешь камином. — Хогвартс старый. В нём много каминов. — И Грейнджер. Он остановился. Медленно повернул голову. Пэнси смотрела на него без улыбки. — Не делай это лицо. Оно впечатляло первокурсников. Иногда Крэбба. Меня — нет. — Ты стала слишком разговорчивой. — Ты стал слишком умирающим. Приходится компенсировать. Он двинулся дальше. Она не отстала. — Она была там? — Нет. — Малфой. Он остановился у лестницы вниз. В подземельях было холодно. Камень держал сырость, серебряный свет из узких окон ложился на пол полосами, похожими на следы ножа. — Не спрашивай, Пэнси. Она несколько секунд смотрела на него. Впервые за утро ничего не сказала сразу. Потом перевела взгляд на его правую руку. Он слишком поздно спрятал её в рукав. — Ты сам не обрабатываешь раны так аккуратно. — Возможно, я талантливее, чем ты думаешь. — Нет. Он почти усмехнулся. Пэнси подошла ближе. Не настолько, чтобы это выглядело заботой. Ровно настолько, чтобы голос не ушёл в коридор. — Если она была рядом с этим местом… — Пэнси. — Я не спрашиваю, что за место, — отрезала она. — Я спрашиваю, насколько она близко. Драко посмотрел в сторону стены. Там не было ничего. И всё-таки в его голове снова появилась гладкая каменная поверхность, пепел у колен, её голос: К тебе. — Слишком, — сказал он. Пэнси побледнела не лицом даже, а взглядом. — Тогда оттолкни её. Он медленно посмотрел на неё. — Думаешь, я не пытался? — Попытайся лучше. — Ты всегда так вдохновляешь. — Я серьёзно. — Я тоже. Пэнси сжала губы. — Ты понимаешь, что если она увидит больше… — Да. — Если Поттер поймёт… — Да. — Если Лорд… — Да. Слово ударило о камень и осталось там. Пэнси замолчала. Драко вдруг устал от её страха, от своего, от стен, от подземелий, от руки, которая ещё помнила тёплую воду и её пальцы. — Она ничего не знает. — Но чувствует. Он не ответил. Пэнси горько усмехнулась. — Великолепно. Гриффиндорка с родовой магией следов чувствует твою самую смертельную тайну. Наконец-то что-то, чего нам не хватало. — Сарказм записан. Можешь идти спать. — А ты? — Попытаюсь изобразить человека на завтраке. — Ты выглядишь хуже человека. Он пошёл вниз. Пэнси сказала ему в спину: — Но не мертвее. Драко остановился. — Что? — Ты выглядишь хуже, — повторила она тише. — Но не хуже, чем до этого. Это подозрительно. Он не обернулся. Пэнси тоже не сказала больше. Иногда её лояльность была именно такой: не удержать за рукав, а заметить, что человек всё ещё дышит, и не назвать это вслух слишком громко.

* * *

Снейп не спросил, где Гермиона была ночью. Он просто посмотрел на её руки. Этого оказалось достаточно. Кабинет снова пах мятой, металлом и влажной корой. На столе лежали тонкие полоски Виггеновой коры, серебряная роса омелы в узком сосуде и маленький нож с чёрной рукоятью. — Вы сегодня слишком тихая, — сказал Снейп. — Это редко хороший знак. Гермиона сняла мантию и закатала рукава. — Я готова работать. — Я не спрашивал, к чему вы готовы. Обычно ваши представления о готовности оскорбляют реальность. Она взяла нож. Снейп не стал останавливать. — Стружка должна быть одинаковой толщины, — сказал он. — Серебряная роса пропитывает дерево только при равном срезе. Один толстый край — и через семь ночей вы получите гниль, а не жилу. — Я помню. — Память не равна точности. Гермиона положила первую полоску коры на тёмную доску. Нож вошёл в древесину с тихим сухим звуком. Тонкая стружка свернулась под лезвием, влажно блеснула на свету. Пальцы держались ровно. Почти. На третьем срезе правая рука дрогнула. Стружка вышла толще с одного края. Снейп молча поднял её пинцетом и положил отдельно. Гермиона сжала зубы. — Я переделаю. — Разумеется. Она снова взяла нож. Дыхание. Плечи ниже. Запястье свободнее. Не вспоминать воду, не вспоминать губы у основания пальцев, не вспоминать, как слово «здесь» прошло через него, будто удар. Нож пошёл ровнее. Одна стружка. Вторая. Третья. Снейп наблюдал так, будто её руки были текстом с ошибками. — Лучше, — сказал он наконец. В его устах это прозвучало почти неприлично щедро. Гермиона опустила готовые стружки в серебряную росу. Жидкость коснулась дерева, и по поверхности прошла тонкая рябь, будто сосуд на мгновение стал водой в чьей-то ладони. Запах поднялся сразу. Зимняя зелень. Дождь по камню. Металл. Комната, которой не было. Гермиона моргнула. Снейп заметил. — Мисс Грейнджер. — Всё в порядке. — Если бы я получал галлеон каждый раз, когда ученик произносит эту фразу перед тем, как испортить зелье, я давно купил бы себе место без учеников. — Со мной всё в порядке, профессор. — Это не ответ. Это оборонительное сооружение. Она положила следующую стружку в сосуд. — Оно стоит. — Пока. Она подняла взгляд. Снейп стоял напротив, неподвижный, чёрный, как трещина в стене. — Семь ночей, — сказал он. — Каждый цикл росы должен быть чистым. Никакого постороннего тепла, никакой чужой крови, никакого случайного пепла. Гермиона поняла, почему он произнёс последнее слово. Пальцы на ноже стали холоднее. — Я контролирую пепел. — Вчерашняя школа, если судить по вашему виду, была вынуждена с этим поспорить. Она резко поставила нож на доску. — Вы знаете? — Я знаю, что вы пришли с признаками магического отката, спали меньше необходимого и держите правую руку так, будто кто-то уже успел привести вас в чувство раньше меня. Гермиона молчала. Снейп тоже. В этой тишине не было вопроса. Только предупреждение. — Формула, которую вы собираете, не терпит романтических импровизаций. — Это не романтическая импровизация. — Уверены? Гермиона посмотрела на серебряную росу. Внутри неё медленно темнели стружки, принимая влагу. — Нет. Снейп чуть прищурился. Она выдохнула. — Я уверена только в том, что это нужно. — Опасное начало. — Самое честное из доступных. На секунду Снейп выглядел почти довольным. Потом, к счастью, выражение исчезло. — Продолжайте. Гермиона снова взяла нож. Стружка легла тонко. Ровно. Почти идеально.

* * *

Гарри поймал её после обеда у выхода из библиотеки. Не случайно. Слишком прямо встал на пути. Слишком быстро спрятал под мантию сложенный пергамент. Гермиона остановилась. — Карта? Гарри не ответил. Это было ответом. Он выглядел уставшим. Злым тоже, но усталость сегодня шла первой. Под глазами легли тени. Волосы торчали беспорядочнее обычного, очки чуть съехали на переносице. Гермиона вдруг подумала, что он с утра, возможно, успел прожить в голове десяток версий её исчезновения. И во всех, конечно, был Малфой. — Ты была на седьмом этаже, — сказал он. Не вопрос. Гермиона крепче прижала книги к груди. — Гарри. Он вытащил Карту не до конца. Только край. Будто сам стыдился, но не настолько, чтобы остановиться. — Я видел тебя там. Потом ты исчезла. Сердце у неё пропустило удар. Он заметил. — Как Малфой. — Я не знаю, куда исчезает Малфой. Правда. Слишком чистая. Гарри услышал её, но не успокоился. — Но ты была с ним. Коридор вокруг будто стал уже. Пара когтевранцев прошла мимо, обсуждая эссе. Кто-то рассмеялся у лестницы. Мир продолжал делать вид, что им всем по шестнадцать и самое страшное — экзамены. — Мне стало плохо, — сказала Гермиона. — Он оказался рядом. — Оказался рядом. — Да. — Малфой. — Да. Гарри смотрел на неё так, будто пытался найти на её лице место, где ложь пришита к правде. — Он опасен. — Я знаю. — Нет. Ты говоришь так, будто знаешь, но продолжаешь… — Что? — Защищать его. Она закрыла глаза. Усталость поднялась волной. — Я не защищаю его от последствий. — А от чего? От Волдеморта. От стирания. От того, чтобы стать дверью. От того, чтобы Гарри видел только врага там, где она уже видела человека и катастрофу в одном теле. Она открыла глаза. — От простых ответов. Гарри поморщился, будто она ударила. — Иногда ответ простой. — Иногда простой ответ просто удобный. Он долго молчал. Потом тихо сказал: — Я не хочу ссориться с тобой. — Я тоже. — Но ты что-то скрываешь. — Да. Гарри будто не ожидал честности. — И ты не скажешь. — Нет. — Из-за него? Гермиона посмотрела на сложенную Карту под его мантией. — Из-за себя. Это было первое, что заставило Гарри отступить. Не физически, внутри. Она увидела, как это прошло по его лицу: тревога, злость, обида, и под ними — страх потерять привычную Гермиону, которая всегда объясняла, всегда знала, всегда была рядом и доступна для общей миссии. — Я твой друг, Гарри, — сказала она тише. — Это не изменилось. Он не ответил. — Но во мне есть вещи, которые я не отдам даже тебе только потому, что ты боишься. Гарри сглотнул. Эта фраза осталась между ними тяжелее, чем Гермиона ожидала. Потом он кивнул. Резко. Почти обиженно. — Хорошо. Это не было хорошо. Они оба знали. Он ушёл первым. Гермиона осталась у окна с книгами в руках, чувствуя, как под пальцами дрожит корешок. Или это дрожали пальцы. Она не стала проверять.

* * *

Пэнси нашла её вечером у пустого класса заклинаний. Слизеринка вошла без стука, закрыла за собой дверь и прислонилась к ней спиной. — Поттер сегодня ходит с лицом человека, который нашёл ещё один повод стать невыносимым. Гермиона подняла глаза от конспекта. — Тебе что-то нужно? — Да. Чтобы ты перестала светиться на его Карте как рождественская гирлянда рядом с седьмым этажом. Гермиона медленно закрыла книгу. — Ты знаешь про Карту? — Я знаю про Поттера достаточно, чтобы не считать его паранойю бесполезной. — Он следит за Драко. — И теперь за тобой рядом с Драко. Пэнси подошла к парте. Её лицо было спокойным, но глаза — нет. — Что произошло ночью? — Спроси у него. — Он скажет «ничего». — Значит, вы оба получите одинаковый ответ. Пэнси усмехнулась. — Не пытайся быть мной. У тебя слишком честные брови. Гермиона устало потёрла висок. — Мне стало плохо. — Я вижу. — Драко помог. — Это я тоже вижу. Пэнси посмотрела на её руки. Гермиона не спрятала их. — Он обработан? — спросила Пэнси. — Его костяшки? — Его. Гермиона поняла. Вопрос был не о коже. — Нет, — сказала она. — Не обработан. Пэнси кивнула так, будто ничего другого не ожидала. — Но дышал? Гермиона задержала взгляд на её лице. Пэнси ждала. Не насмешки. Не признания. Отчёта о живом. — Да, — сказала Гермиона. — Хорошо. Слово было сухим. Но в нём было больше благодарности, чем Пэнси позволила бы себе показать. Она развернулась к выходу. — Паркинсон. Та остановилась. — Он сказал, что всё, что он знает, может перестать быть только его. Пэнси не обернулась. Пальцы на дверной ручке стали белыми. — Он прав. — С ним уже… — Не спрашивай меня. Гермиона замолчала. Пэнси повернула голову вполоборота. — И не спрашивай его, если хочешь, чтобы он продолжал приходить. — Куда? Пэнси посмотрела на неё. Долго. — Обратно. Дверь закрылась тихо. Гермиона осталась одна. На пергаменте перед ней чернила высохли неровно. В слове «проводимость» одна буква снова расплылась.

* * *

Ночью Драко вернулся в Выручай-комнату. На этот раз дверь появилась сразу. Не та. Он даже не успел попросить. Замок знал. И это бесило сильнее всего. Внутри пахло пылью, старым деревом и металлом. Никакого камина. Никакой тёплой воды. Никакого тёмного дивана, на котором Гермиона на час перестала держаться за край. Только шкаф. Он стоял в центре комнаты как чужой приговор, уже слишком знакомый, чтобы казаться предметом. Драко закрыл дверь за собой. Тишина ударила сразу. У шкафа была своя тишина. Не пустая. Ожидающая. Он подошёл ближе. Правая рука заныла, когда он достал палочку. Повязки не было. Только тонкий слой заживляющего состава, который Гермиона нанесла слишком аккуратно. Кровь больше не выступала, но кожа стягивалась при каждом движении. Он посмотрел на костяшки. Чистые. Чужая забота делала их почти неприличными. Драко сжал пальцы. Боль вернулась. Хорошо. Боль хотя бы принадлежала ему. Шкаф отозвался на первое заклинание низким дрожанием. Рунная линия вспыхнула слабо-зелёным и ушла под дерево. С каждым днём он отвечал охотнее. Слишком охотно. Драко провёл палочкой вдоль правой створки. Дерево вздрогнуло. Где-то внутри что-то щёлкнуло, встало на место, и на миг ему показалось, что по другую сторону прошёл воздух. Не хогвартский. Другой. Сухой. Тяжёлый. С запахом камня, пыли и далёкой опасности. Он отступил. Сердце ударило в горло. Почти. Слишком близко. Он мог закончить. Не сегодня, возможно. Но скоро. Провал больше не был убедителен. Саботаж становился тоньше. Время — короче. Драко упёрся ладонью в дерево. Обработанные костяшки коснулись холодной поверхности. Перед глазами вспыхнула другая комната. Тёплая вода. Её ладони в серой мути. Голова на его плече. За час. Он резко убрал руку. — Чёрт. Слово упало в пустоту. Шкаф молчал. Он поднял палочку снова. Дерево ждало. Драко заставил себя работать. Медленно. Точно. Так, чтобы исправить достаточно для правды и испортить достаточно для ещё одного дня. Это стало искусством. Омерзительным, тонким, почти аристократичным искусством умирать не сразу. К полуночи он закончил очередной узел. Не полностью. Никогда полностью. Он отступил и вытер пот со лба рукавом. Метка под тканью тупо болела, будто тоже слышала, как близко дверь подошла к своему назначению. Драко посмотрел на шкаф. Вчера Гермиона сказала, что след ведёт к нему. Сегодня он стоял перед деревянной пастью и впервые боялся, что она права. Потому что это уже был не только его след. Её пепел коснулся коридора. Её магия увидела дверь. Её руки смыли кровь с его костяшек. Она ещё не знала. Но проводимость уже появилась. И если след однажды научился идти между ними, то вопрос был уже не в том, найдёт ли она дорогу. А в том, успеет ли он закрыть её раньше.