2

Грунтовка размылась дождями. Машину бросало из стороны в сторону, подвеска скрипела на каждом ухабе — сухо, по-старушечьи, словно кости перетирались в суставах. Леон сбросил скорость, вцепился в руль до хруста фаланг: колеса то и дело скользили по грязи, оставляя за собой шлейф жидкой, цвета венозной крови, глины. По обе стороны тянулись кукурузные поля — стебли стояли неестественно ровными рядами, жёлтые, сухие. Ни сорняка, ни птицы, ни единого движения воздуха. Тишина, от которой звенит в ушах, а на языке появляется привкус собственной слюны — солоноватый, металлический. Фабрика возникла из тумана внезапно. Сначала трубы — две ржавые колонны, торчащие из-за деревьев, как скелеты, сложенные в неестественной позе: крестец в крестец, пустые глазницы навстречу небу. Потом крыша — просевшая, с дырами, похожими на рваные раны, затянувшиеся чёрной коркой. Потом забор из сетки-рабицы, просевший до земли и кое-где порванный так, будто сквозь него продиралось нечто массивное, нечеловеческое. Леон припарковался у пролома, заглушил двигатель. И сразу услышал гул. Низкочастотный, едва уловимый — он шёл не от здания. Из-под земли. Вентиляция. Что-то работало там, внизу, под бетонными плитами. Работало и, казалось, дышало — с ритмом, слишком медленным для механизмов. Он перешагнул через проволоку, ступил на территорию. Ботинки увязли в грязи по щиколотку, и когда он выдернул ногу, раздался влажный, чавкающий звук — как при отсасывании содержимого из гангрены. Запах ударил в нос сразу: хлорка, старое железо, и под этим — сладковатый привкус, от которого резво сокращается желудок. Как от переспелых фруктов, которые начали гнить изнутри, превращаясь в жидкую, полупрозрачную кашицу. Леон знал этот запах. Что-то близкое. Или то, что родилось из него — уродливое дитя, зачатое в пробирке и вышедшее на волю. Он вытащил пистолет — привычное, успокаивающее движение, хоть оружие сейчас казалось игрушкой. Прижался к стене ближайшего цеха. Стена была тёплой, почти горячей на ощупь, и под пальцами пульсировало — слабо, но ритмично. Двинулся вдоль неё, в тени карниза, стараясь не наступать в лужи. Потому что в лужах что-то шевелилось — мельчайшие личинки, розоватые, слепые, они копошились в слое маслянистой плёнки, пожирая друг друга. Первое — следы шин. Свежие. Глубокие канавки грунтовых покрышек — внедорожник заезжал сюда сегодня ночью или вчера вечером. Леон присел, сфотографировал. Второе — окурки у входа. Сигареты с фильтром, дорогие, с золотым ободком, и на одном из фильтров — след помады. Вишнёвый блеск, дешёвый, с блёстками. Такие не курят в захолустье. Такие носят девушки, которым платят, чтобы они молчали и улыбались, обнажая дёсны. Третье — дверь в цех была приоткрыта, и из щели сочился свет. Не дневной — электрический, белый, мертвенный, с пульсацией в спектре, от которой на сетчатке остаются красные пятна. Он толкнул дверь ногой. Она подалась без скрипа — петли были смазаны чем-то густым, похожим на вазелин, но с запахом формальдегида. Внутри царил порядок. Не тот, что бывает на заброшенном заводе, а тот, что устанавливают люди, которые знают, что делают. Столы из нержавейки — начищены до зеркального блеска, и в этом отражении Леон увидел себя: бледное лицо, запавшие глаза, губы, потрескавшиеся от ветра. Лабораторное оборудование разложено по местам: центрифуги, пробирки, штативы, микроскопы. Холодильник с температурным индикатором, показывающим минус четыре. Стерильный бокс с перчатками. Горелка. Скальпели. Пинцеты. И кое-что ещё: на одном из столов стояла вакуумная ёмкость для сбора биоматериала, и внутри неё плавали обрывки — части слизистой, волосы с фолликулами, полоски кожи, срезанные ровными квадратами. Как образцы. Как коллекция. На полу у дальней стены — пятна. Тёмные, бурого цвета, почти чёрные в центре и рыжие по краям. Кровь. Много крови. Расплёскана, будто кто-то бился в агонии, хватая ртом воздух, царапая бетон ногтями до тех пор, пока ногти не остались на поверхности — три целых ногтевых пластины, розовых, с остатками лака «французский маникюр». Леон подошёл ближе. Присел на корточки. Кровь въелась в бетон, но в трещинах остались кусочки — нет, не кусочки. Лоскуты. Кожа. С внутренней стороны — тонкий слой жировой клетчатки, жёлтый, зернистый, напоминающий творог. Рваные края. Срезано не ножом — чем-то вроде хирургической пилы с мелкими зубьями, которая сначала рвёт, а потом режет. Он сфотографировал и это. Руки дрожали, но камера держалась ровно. Выпрямился. Открыл холодильник. Там стояли пробирки в штативах — по десять штук, ровными рядами. Содержимое — мутная жидкость цвета топлёного молока, тягучая, как сперма, и в каждой пробирке на дне осадок — сероватые хлопья, похожие на свёрнутую кровь. На каждой — этикетка с логотипом «NovaGen Pharmaceuticals». Старый логотип, образца десятилетней давности. Компания, чья лицензия была аннулирована пять лет назад после того, как их лаборатории нашли в списке посредников при вспышке в Лос-Анджелесе. Тогда погибло двести тринадцать человек. Они превратились в биомассу за четыре часа. Леон видел архивные фото — тела, которые текли по асфальту, как расплавленный воск, а лица сползали с черепов, обнажая кости. Он сфотографировал пробирки, холодильник, этикетки. Потом нашёл ноутбук — он лежал на крайнем столе, раскрытый, без пароля. Будто его оставили в спешке. Или нарочно. Или тот, кто работал здесь, уже не способен вводить пароли — из-за того, что пальцы превратились в нечто студенистое и бесформенное. Леон коснулся клавиатуры. Экран ожил. Переписка в зашифрованном мессенджере. Сессия не закрыта. «Логистика для акции подтверждена. Товар в пути. Спонсор из мэрии на связи». Имя контакта: Крейн. «Тестирование на биообразцах завершено. Эффективность 94%. Летальность 100% в течение 4–6 часов. Вода – основной носитель». Дальше шло то, от чего Леон перестал дышать на несколько секунд. «Аугментация прошла успешно. На стадии 3 наблюдается гиперсексуальная агрессия и неконтролируемая эякуляция биомассы. Инфицирование через все слизистые. Время контагиозности — до разложения трупа. Трупы не горят. Повторяю: трупы не горят. Они превращаются в гель и продолжают выделять споры». Он перечитал последнюю фразу трижды. Посмотрел на дверь. На реку за окном — чёрную, неподвижную, скрытую пеленой тумана. Вода — основной носитель. Люди в городе уже пьют эту воду. Моются в душе. Целуют детей. Занимаются любовью, обмениваясь слюной и другими жидкостями. Звонок раздался так внезапно, что Леон вздрогнул и чуть не нажал на спуск. Номер отдела DSO. Внутренний. – Кеннеди. Пришёл приказ. Закрывай дело. Передай материалы местным и возвращайся. Немедленно. Голос — ровный, официальный, принадлежащий человеку, который сидит в чистом кабинете, пьёт кофе и не знает, как пахнет гниль из человеческих лёгких. – У меня тут следы биотеррора, — Леон говорил тихо, почти шёпотом, чувствуя, как пересыхает в горле. — Два трупа в реке, лаборатория, штамм со стопроцентной летальностью, переписка с человеком из мэрии. В трубке — пауза. Леон услышал, как на том конце кто-то перелистывает бумаги. Потом голос — другой. Женский. Холодный, как сталь хирургического инструмента. – Леон. Это Роуз. Слушай меня внимательно. Это дело не твоё. Оно — чьё-то, но не твоё. Ты видел фотографии тел из реки? – Да. – Ты видел, в каком они состоянии? – …Да. Леон молчал. Смотрел на свои руки. На въевшуюся под ногти грязь. – Я сказала тебе достаточно, — Роуз отключилась. Короткие гудки. Леон убрал телефон. Постоял, глядя на экран ноутбука. Выругался — коротко, сухо, одними губами: «Блядь». Но вместо того, чтобы уйти, он сделал то, чего от него не ждал никто. Он вытащил флешку и скопировал всю переписку. Каждый файл. Каждое фото. Даже те, что не успел просмотреть — снимки вскрытий, где тела лежат распластанными, как бабочки на булавках, а внутренние органы разложены по квадратам, пронумерованы и подписаны. Потом он вышел, закрыл дверь. Сел в машину. Дождь уже лил вовсю — мелкий, холодный, он затянул стёкла мутной пеленой, сквозь которую мир казался размытым, больным, идущим на поправку после неудачной операции. Он достал свой телефон, нашёл контакт, который не трогал почти два месяца. Фотография — они вместе на какой-то конференции в Сан-Франциско, она смеётся, он рядом, тоже улыбается. Других фото не осталось. Остальные он стёр после того, как они в последний раз расстались — в постели, в три часа ночи, когда она сказала «ты не способен любить, ты способен только расследовать». Тогда он хотел ударить её. Вместо этого он ушёл. Он нажал вызов. – Ты мне звонишь, — голос настороженный, но не холодный. В нём есть что-то живое, что Леон не слышал месяцами. — Значит, что-то серьёзное. – Алекса. Мне нужна твоя помощь. Он рассказал коротко. Без деталей — только факты: город, река, трупы, завод, лаборатория, приказ сверху. Не стал говорить всю информацию. Потому что если бы она не поверила, он бы остался совсем один. Пауза. Долгая. Леон услышал, как она дышит — тяжелые выдохи, задержка дыхания. – Ты понимаешь, что меня могут уволить за это? — спросила она наконец. – Я знаю. Он молчал. Сжал челюсти так, что хрустнули зубы. – Скидывай координаты, — сказала она наконец. — Буду через четыре часа. – Спасибо. – Не благодари. Я не для тебя это делаю. — Она помолчала. Сбросила. Дождь усилился. Капли барабанили по крыше, как чьи-то пальцы по гробовой крышке. Леон завёл двигатель, включил дворники — они с трудом счищали грязь, размазывая её в полупрозрачную кашицу. Перед тем как тронуться, он посмотрел в зеркало заднего вида. Там, в тумане, силуэт фабрики казался живым — он шевелился, менял очертания, будто здание дышало. Из трубы, которую он принял за ржавую колонну, медленно выползало что-то вязкое, тёмное, пульсирующее. Оно сползало по стене, оставляя слизистый след, и капало в грязь. Леон нажал на газ. Машина сорвалась с места, но колёса пробуксовали в жиже — он услышал, как под ними что-то хрустнуло. Мелкое. Мягкое. Похожее на перезревший фрукт, лопнувший под тяжестью собственного сока. Он не стал смотреть, что это было. Он знал, что это было.