3

Мотель назывался «Тихая заводь». Вывеска сбитая, неоновая лампа мигала так, что название читалось то как «Тихая», то как «Хая завь», то вообще как «Заводь» без первых двух слов. Стоянка пустая, только его машина и старый пикап с пробитым колесом — и на том колесе, в рваной боковине, застряло что-то мокрое, тёмное, с торчащими обломками костей. Сначала Леон подумал — белка. Потом присмотрелся: лапа была слишком длинной и слишком похожей на кошачью. Он прошёл мимо, не останавливаясь. На ресепшене сидела женщина лет шестидесяти с татуировкой дракона на предплечье и с явным желанием поболтать. Она окинула Леона долгим взглядом, задержалась на поясе, где под курткой угадывался пистолет, и улыбнулась. — Ты не первый здесь, кто спит с пистолетом, — сказала она, поигрывая ручкой. — Но вот бы ты мне показал свою пушку, а? Калибр померить. Леон положил на стойку наличные. — Мадам, моя пушка — это моя проблема. И ваш мотель — не тир. Она хохотнула, не обиделась. Бросила ключ: — Второй этаж, в конце. Если передумаешь — я до шести утра на месте. Леон взял ключ, не ответил. Комната оказалась маленькой, но опрятной. Кровать, тумбочка, вешалка с одним плечиком. Обои в цветочек, местами чуть вздувшиеся от сырости — но не грязно. Из крана текла вода — прозрачная, чистая на вид, без ржавчины, без запаха. Леон открыл кран, подставил ладони. Вода холодила кожу. Он знал: вирус передаётся через воду. В этой самой воде, что текла из-под крана, могли быть споры. Могли не быть. Он не видел их, не мог проверить. Он выключил кран. Вытер руки о штаны. На подоконнике лежала мёртвая муха сухая, лапками кверху. Леон приоткрыл окно, сдул её на улицу, закрыл. Он проверил дверь — замок держался на двух маленьких шурупах. Выбивается с одного удара. Поставил стул под ручку. Достал пистолет, положил на тумбочку рядом с кроватью. Сел на край кровати. Матрас прогнулся под ним, и пружины издали звук, похожий на стон — низкий, женский, полный боли или удовольствия. Леон замер. Звук повторился, когда он переложил вес — уже тише, с хрипотцой. Достал телефон. Написал Алексе адрес. Потом открыл ноутбук и вспомнил про Винса Паркера. Шериф Уолш дал имя — оставалось только найти человека. Леон вбил в поиск: «Винс Паркер Рокдейл». Первая же ссылка — открытый профиль в соцсетях. Организатор митинга. Аватарка — он сам, коренастый, с бычьей шеей и пустыми глазами, на фоне американского флага. Лента пестрела фотографиями с людьми в дорогих костюмах, репостами политических лозунгов, постами о «справедливости» и «пробуждении». Винс был не умным, не осторожным и очень хотел быть важным. Именно таких используют. Именно такие потом ломаются на допросах. Леон пролистал его друзей. Нашёл Крейна — закрытый профиль, но аватарка: семейное фото у камина. Дорогой костюм, очки, улыбка. Зам мэра. Выглядит как человек, который никогда не пачкает руки. — Попался, — сказал Леон тихо. Запомнил адрес из профиля Винса — трейлерный парк на окраине. Потом закрыл ноутбук. Он лёг на кровать, не раздеваясь. Закрыл глаза. Но сон не шёл — перед глазами стояли серые лица трупов, ровные ряды пробирок и фраза: «Вода — основной носитель». Он попробовал дышать глубже, расслабить мышцы — и тут же почувствовал, как по внутренней стороне бедра что-то скользнуло. Мокрое. Тёплое. Он отдёрнул руку — ничего. Просто пот. Просто липкий, холодный пот, выступивший на коже. Но когда он опустил голову на подушку, то услышал из неё звук. Шёпот. Неразборчивый, быстрый, на грани ультразвука — кто-то говорил, обращался к нему, прямо из синтепона, пропитанного чужим потом и чужой слюной. Леон перевернул подушку — шёпот стих. Он сел. Потрогал наволочку — влажная, и на ткани проступали пятна. Несколько. Одно большое, в центре, и два поменьше, ближе к краям. Похоже на следы от пота. Или от слюны. Или от чего-то более густого, что высохло и превратилось в твёрдую, желтоватую корку. Он кинул подушку на пол. Лёг без неё, свернувшись калачиком, как в армии. Рука на пистолете. Сон пришёл внезапно — тяжёлый, вязкий, без границ. Ему снилась Алекса. Она стояла в душе, повернувшись к нему спиной, и вода текла по её позвоночнику, собираясь в копчике и падая каплями на кафель. Она обернулась — улыбнулась, но улыбка была слишком широкой, уголки губ разрывались, обнажая десны до самых коренных зубов. Изо рта шла пена — белая, пузырящаяся, с розовыми прожилками. — Ты хотел мне помочь? — спросила она. Голос шёл не из горла — из живота, низкий, с вибрацией, от которой у Леона заныли зубы. Он хотел ответить, но не смог открыть рот — губы оказались заклеены тонкой, полупрозрачной плёнкой, похожей на сырой яичный белок. Он рванул её пальцами — плёнка тянулась, не рвалась, и под ней, на внутренней стороне губ, он чувствовал что-то мягкое, шевелящееся. Алекса шагнула к нему. Из её пупка, медленно, как из тюбика, выдавливалась та самая мутная жидкость — цвета топлёного молока, тягучая, с серыми хлопьями. Она стекала по бёдрам, смешиваясь с водой, и там, где капли падали на кафель, оставались чёрные, дымящиеся точки. — Закрой глаза, — сказала она. — Это не больно. Только сначала живот болит, а потом ты перестаёшь чувствовать себя человеком. Она протянула руку — и пальцы у неё были не те, что он помнил. Длиннее. Тоньше. С суставами, которые сгибались в обе стороны. Между пальцами — полупрозрачные перепонки, как у лягушки. Она коснулась его щеки, и от этого прикосновения кожа на его лице начала отслаиваться — без боли, без крови, просто отделяясь от мышц ровными, влажными лоскутами. Он закричал. Но плёнка на губах не пропускала звука. Леон проснулся в холодном поту. В комнате было темно — ночной свет пробивался только сквозь щель в шторах, узкая полоса. Пистолет лежал на тумбочке, холодный, с семью патронами в магазине. Он вытер лоб — рука была влажной от обычного пота. Никаких примесей. Обычный пот. Он встал, подошёл к раковине. Открыл кран. Вода текла чистая, прозрачная, без запаха. Он плеснул в лицо, вытерся полотенцем. На светлой ткани остались только мокрые разводы — ничего больше. В два часа ночи он услышал шаги в коридоре. Шаг — пауза — шаг. Не её. Тяжёлые, мужские. Прошёл мимо. Остановился у его двери. Леон открыл глаза, рука скользнула под подушку — но там уже не было пистолета. Он оставил его на тумбочке. Пистолет был все там же, холодный, с семью патронами в магазине и одним в стволе. Дверная ручка дёрнулась. Один раз. Второй. Тишина. Потом в щель под дверью просунулось что-то тонкое, белое, похожее на сложенный лист бумаги. Оно задвигалось — не человеком, не пальцами — скорее, как щупальце, которое ощупывает пространство. Леон сжал рукоять пистолета, но не выстрелил. Существо замерло на пару секунд. Потом быстро, по-звериному убралось обратно. Шаги — дробные, быстрые — удалились по коридору и затихли в конце здания. Леон подождал минуту. Встал. Рванул дверь. Коридор пуст. Только запах — тот самый, сладкий, фруктово-гнилостный, сильнее, чем в комнате. И на полу, прямо у его порога, — лужица. Маленькая, с блюдце. Жидкость — мутная, белесая, с прожилками крови. Леон не стал проверять. Он задвинул засов, сел в кресло лицом к двери. Пистолет положил на колено. В соседней комнате за стеной кто-то плакал — тихо, надрывно, по-женски — и голос срывался на кашель. Леон не пошёл проверять. Он просидел так до утра. Не сомкнул глаз. Смотрел на дверь, слушал, как в трубах булькает вода — обычная вода, чистая, прозрачная — и думал о том, что завтра нужно найти Винса Паркера. До рассвета оставалось ещё три часа. Он не спал до утра.