Глава 4. Рассвет

      Запах чего-то приятного и съедобного моментально разлепил веки, живот скрутило и проснулась обычная боль в мышцах рук после сна. Судя по прохладе в комнате сейчас совершенно раннее утро, солнце даже не успело взойти.       Тяжелая голова перевесила шею и комок желтоватых волос повис над полом, пока лоб упирался в ватные предплечья. Эта маленькая комнатушка сохраняла свой особый уют даже в такую рань и не давала сонному наваждению уйти насовсем. Хотя сон уже давно не шел, как нужно. Всегда боль в мышцах, словно существовали ночные, безумные тренировки. Мозг то и дело неожиданно просыпался посреди ночи, а мог и каждый час.       Ноги поднялись и понеслись в сторону кухни. Там стоял обыденный гул и шкворчание чего-то подходящего на завтрак. Вот стоит женщина с полуседыми волосами, ее лицо уже давно не сохраняло ту молодую нежность и заботу, но она до сих пор готовила завтраки. Для нее.       «Мама», — подумалось ей.       Вот стоит сгорбленный и ворчливый мужчина, от него гадко несло перегаром. Он безумно недоволен этим миром, для него он более гадкий, чем этот перегар. Мужчина накинул соломенную шляпу на шею и молча вышел из дома. Сезон сбора овощей.       «Гадкий и надоевший, да, папочка?» — мысленно передразнила она.       Семья Грай жила в далеком и забытом селении, занимаясь фермерством. Когда-то давно тут может и была перспектива создания чего-то большего, чем обычный поселок, но сейчас это просто пустырь с домами вразброс на пять километров каждый.       Взлохмаченная девушка стояла и тупо смотрела на отца, удаляющегося в поле. Они с отцом давно в отношениях максимально отстраненных, он был слишком занят работой и выпивкой, чтобы замечать такую мелочь, как ребенок. Ей было уже семнадцать лет и одновременно это был возраст ребенка. Она должна быть для него ребенком всегда. Его внимание должно быть подарено ей всегда, но его лимит закончился где-то в пределах одиннадцати или тринадцати лет.       Она уже не помнит. Она знает, что это просто такая ситуация, такая жизнь, это нормально, она уже выросла. К тому же есть мама. Мама была такая же угрюмая, местами нервная, но она была тут и готовила завтрак для нее. Может в семнадцать это было уже не круто, но ей это нравилось, она чувствовала себя замеченной посреди пустыря, где соседи со всех сторон в радиусе аж пяти километров. От мрачного наблюдения ее оторвал бесцветный голос:       — Кайса, садись, готово.       Молчаливый завтрак перетек в молчаливые сборы на работу. Кайса тоже помогала по хозяйству, это было безотлагательно. Ведь это ее будущее наследство, она должна уметь и делать все безупречно.              День был жаркий, как большинство июльских дней в этом округе. Фермерская роба снова заставляла высыхать от жары словно капризный подсолнух. Она помнит и чувствует это. Мир вдруг закружился. Золотое поле сменилось зеленой истоптанной травой. Стало слишком свежо. И даже как-то резко потемнело. Неужели она провела тут весь день?       «Наверное, голову напекло, — подумала Кайса, — пора домой».       Покров сочной травы не заканчивался, солнце не всходило обратно. Становилось холодно от неожиданной влажности.       «Что за чертовщина?!» — огляделась она.       Куда не ступи — мрачная пелена не заканчивалась. Совсем другая местность, даже время года будто сменилось. Девушка потрогала траву и обнаружила, что она вполне реальная, даже ощутимая роса холодила ладонь. Могла ли она в фантазиях уйти куда-то в сторону леса? А о чем она вообще думала последние минут десять-пятнадцать? Какая-то неожиданная пустота в голове застопорила движения. И тут же послышался детский рев, причем самый противный на свете. Девушка испугалась — она непонятно где находится и слышит детский плач. Такие обстоятельства наводят панику и мурашки.       Плач усиливался, хотя Кайса стояла на месте. И она поняла: место, откуда он исходил, притягивалось к ней само. Миллиметр земли за миллиметром сокращались и стягивались, словно время повернулось вспять. И вот она стоит перепуганная и вспотевшая, а перед ней затуманенные силуэты. Они что-то говорят, но не ей, а она все равно не может разобрать что. Они слишком размыты, даже лиц не видно, это была самая неуклюжая картина, написанная самым жирным маслом. И единственное, что она слышит отчетливо, — это детский плач. Он оглушает и пугает ее еще сильнее, только почему?       Резко посветлело, золотые колосья защекотали запястья. Кайса вцепилась в них дрожащими руками, словно они могли ее удержать. Ей потребовалась минута чтобы отдышаться, и она поспешно огляделась: она явно была дома, на своем фермерском поле, где-то тут ходит недовольный отец и скорее всего ищет ее чтоб отчитать за отлынивание. Это ее успокоило.       «Точно перегрелась! — успокоила она себя. — Привидится же такой бред посреди дня…»       Тут за спиной выросла тень отца, слишком угрожающая, и она обернулась. Он стоял с исказившимся от гнева лицом. Кайса никогда такое не видела, он всегда был недовольным, но не злым. Сандер Грай схватил свою ошарашенную дочь за плечи, до боли, тряся ее и крича в лицо:

«ПРОСНИСЬ!», «ВСТАВАЙ! КОМУ ГОВОРЮ!»

      И она проснулась. Вредный голос отца сменился совершенно незнакомым. Чужое лицо искривилось в ожидании реакции, но она совсем растерялась.       — Что происходит? Кто вы? — испуганно спросила Кайса, глядя во все глаза на незнакомца.       Мужчина, сидящий напротив, сложил руки на груди и смотрел на нее изучающим недовольным взглядом.       — Добро пожаловать. Меня зовут Эванлин.

Железный обруч надавил на кисти рук.