Часть 3

Глава 3. Лапша и лезвие Дневник Со Ин У Дата: четверг, 23:07 Пункт 43: Сегодня я переступил черту. Не ту, где заканчивается закон и начинается убийство. Ту, где заканчивается одиночество и начинается… что-то другое. Я не знаю, как это называется. Дон Сик сказал — «начало». Возможно, он прав. Возможно, я просто боюсь признать, что нашёл то, чего никогда не искал. В 20:03 Ин У стоял у двери Дон Сика. Снова чёрный вход. Снова три минуты опоздания. Маленькая проверка границ — и Дон Сик её провалил, потому что открыл сразу. Будто стоял у двери и ждал. На Дон Сике был фартук с принтом «Я люблю токсичных людей». В одной руке он держал разделочный нож — блестящий, острый, недавно заточенный. — Ужинать или сразу убьёшь? — спросил он спокойно. — Сначала поем, — Ин У вошёл, стараясь не задевать плечом дверной косяк. — Еду не люблю выбрасывать. Дон Сик засмеялся. И не убрал нож. На кухне пахло чесноком, кунжутным маслом, имбирём и ещё чем-то тёплым, домашним, от чего у Ин У сжалось внутри что-то, что он считал давно атрофированным. Сжалось и заныло — тихо, по-щенячьи. Дон Сик резал овощи. Быстро, почти профессионально. Нож летал — чик-чик-чик. Лук, морковь, перец. Пальцы близко к лезвию — опасно близко. Ин У непроизвольно напрягся. — Хорошо режешь, — заметил он. — Практика, — усмехнулся Дон Сик. — У тебя бы тоже была, если б ты не предпочитал резать другое. Пауза повисла в воздухе, тяжелая и липкая. Ин У сел на стул, сложил руки на груди. Спина прямая, взгляд холодный. Маска надета идеально. — Ты всегда такой смелый? Или только с теми, кто может тебя убить? — Только с теми, кто мне нравится, — Дон Сик обернулся через плечо. Лезвие ножа блеснуло в свете лампы. — А совпадение, что это одни и те же люди, — уже моя проблема. Он поставил перед Ин У тарелку. Лапша, овощи, тофу, острый соус. Пар поднимался к лицу, щипал глаза. Ин У не любил острое. Взял палочки. Поел. Слёзы выступили на глазах. Он не плакал со школы — с тех пор, как убили отца. Сейчас почти заплакал. Но не от перца. — Почему ты не боишься? — спросил он тихо. Так тихо, что Дон Сик наклонился ближе. — Потому что я видел тебя настоящего. В ту ночь, когда ты пришёл сюда, — Дон Сик отложил палочки, повернулся к нему всем корпусом. — Ты мог ударить, задушить, сломать мне шею. Вместо этого ты поцеловал меня, как будто я — единственная вещь в мире, которую тебе жалко ломать. Ин У сжал челюсть. Скулы заострились. — Это не жалость. — А что? — Не знаю. Называй как хочешь. Дон Сик взял его за руку. Пальцы прохладные, чуть влажные после мытья овощей. Лёгкие, почти невесомые. Но Ин У не мог их стряхнуть. — Я называю это началом, — сказал Дон Сик. — Только не психопатским. Человеческим. Ин У выдернул руку. Встал. Прошёлся по кухне, коснулся ножа, вилки, бутылки соевого соуса. Расставил их заново — ровно, параллельно. Классический признак ОКР. Или убийцы, который не выносит беспорядка. — Я убивал людей, Дон Сик. — Знаю. — Я не чувствую вины. Никогда не чувствовал. — Знаю. — Я могу убить тебя прямо сейчас. И не моргнуть глазом. — Знаю, — Дон Сик подошёл вплотную, взял нож из рук Ин У, положил на стол. И не отодвинулся. Их разделяли три сантиметра воздуха. — Но не убьёшь. Потому что тогда тебе станет скучно. А ты, Со Ин У, больше всего на свете боишься скуки. --- Три часа ночи. Квартира Дон Сика. Они лежали в постели. Ин У смотрел в потолок, считал трещины. Дон Сик водил пальцем по шраму у него на рёбрах — старому, длинному, ещё до того, как Ин У стал тем, кем стал. До первой смерти. — Расскажи мне что-нибудь страшное, — попросил Дон Сик. Голос сонный, тёплый. — Вчера я хотел купить тебе розы. — Это страшное? — Для меня — да. Я никогда никому не покупал цветы. Дон Сик усмехнулся и поцеловал его в плечо. Губы сухие, мягкие. — Ты безнадёжен, Со Ин У. — Знаю, — ответил тот. — Иди к чёрту. — Уже пришёл, — Дон Сик обнял крепче, уткнулся носом в шею. Ин У не спал до утра. Слушал чужое дыхание, чужой пульс — ровный, спокойный. И думал: если это и есть падение, почему оно не больно? Почему оно похоже на полёт? --- На кухне. Утро. Дон Сик стоял у плиты, жарил яйца. Ин У сидел на стуле, наблюдал. — Ты умеешь готовить? — спросил Ин У. — Я умею выживать, — ответил Дон Сик. — Готовка — часть выживания. У тебя она не развита. — Я не ем. — Ты не ешь, потому что не умеешь готовить. Или готовить не умеешь, потому что не ешь? — Я не ем, потому что еда — это зависимость. — От еды? — Дон Сик обернулся, поднял бровь. — От всего, что связывает с жизнью. Я стараюсь минимизировать связи. — И как, помогает? — Помогало. Пока ты не появился. Дон Сик поставил перед ним тарелку с яичницей. — Ешь. — Я не хочу. — Я сказал — ешь. Ин У взял вилку. Откусил кусочек. Яйца были идеальными — золотистые, с хрустящей корочкой. — Вкусно, — признался он. — Ещё бы, — Дон Сик сел напротив. — Я умею не только руки ломать. Или целовать. Ин У подавился. — Ты… — Что? — Дон Сик улыбнулся той самой улыбкой. — Ты хотел сказать «наглый»? Я знаю. Они доели молча. Ин У поймал себя на том, что смотрит на руки Дон Сика — как он держит вилку, как отрезает кусок тоста, как подносит чашку к губам. «Пункт 44: Он ест яйца. Он жуёт медленно. Он смотрит в окно, когда думает. Я запоминаю. Я не должен. Но я запоминаю. Это опасно. Это… приятно. Я не знаю, что со мной происходит. Но знаю, что не хочу останавливаться. Дон Сик сказал, что я боюсь скуки. Он прав. Но с ним не бывает скучно. С ним бывает страшно. И это гораздо лучше.»