Часть 14. Имя

Аль-Хайтам ничего не ответил, ни один мускул на его лице не дрогнул, будто все сказанное Кавехом не было признанием, не было обвинением и не было попыткой добраться до самой неприятной правды, а оказалось просто еще одной мыслью, которую можно оставить лежать до более подходящего момента.Кавех продолжал смотреть, он ждал.Возможно ждал привычного холодного спора, где Аль-Хайтам начал бы раскладывать все по частям, цепляться к словам, указывать на ошибки и с тем самым спокойным выражением лица доказывать, что Кавех снова сделал слишком поспешные выводы. Он ждал хоть какого-то ответа, но Аль-Хайтам лишь медленно поднялся со стула, аккуратно взял поднос, который стоял на кровати, и переставил его на тумбочку рядом так осторожно, будто сейчас самым важным было не содержание разговора, а чтобы Кавеху оказалось удобнее дотянуться до еды. На подносе стояла его любимая еда.Теплый суп с чечевицей и мягкими овощами, рис с шафраном и запеченным мясом, тонко нарезанные ломтики яблок и граната.Аль-Хайтам больше ничего не сделал, он не посмотрел на дневник, и на разбросанные записи.Только подошел к двери, открыл ее и вышел, через несколько секунд послышался негромкий звук замка. Щелк. Кавех остался один, смотрел на дверь, потом на поднос и снова на дверь.Внутри него не осталось почти ничего, только странное чувство пустоты.Он действительно терпел все это время, терпел как цепь постепенно становилась частью тела, терпел тихое одиночество, бесконечное молчание и гнетущую тишину, не противился тогда, когда понимал что выхода все равно нет, соглашался есть то что приносили, соглашался жить в ритме чужих решений, потому что убеждал себя, это временно, нужно просто разобраться. Нужно понять.Понять где заканчивается безумие и начинается логика, потому что если найти объяснение станет легче.Но сейчас он понял, хоть и поздно. Объяснения не существует. Нет никакой высокой причины, скрытого смысла, красивого оправдания.Есть только человек, и внутри этого человека происходит что-то настолько неправильное, что знание об этом ничего не исправляет. Кавех медленно поднялся, за эти тридцать дней тело стало немного крепче.Он заставлял себя двигаться, разминаться, возвращать силу мышцам, потому что мысль окончательно стать слабым и зависимым вызывала у него почти физическое отвращение.Он подошел к тумбочке, взял поднос в руки, и некоторое время просто смотрел, на аккуратно разложенную еду, на идеально нарезанные фрукты, на это внимание к мелочам, на это раздражающее знание всех его привычек.Слишком много желания сделать все правильно, кроме самого главного, спросить. Кавех усмехнулся, и в следующее мгновение со всей силы бросил поднос в сторону двери.Грохот оказался таким громким, что он сам вздрогнул, посуда разбилась, суп растекся по полу, осколки разлетелись в стороны.Он стоял, тяжело дыша, смотрел на устроенный беспорядок.Ему не хотелось больше понимать, наблюдать, искать объяснения.Ему хотелось злиться, хотелось хотя бы раз перестать быть человеком, который все анализирует.Кавех подошел ближе к двери, положил ладонь на дерево.Замер, и тогда пришло осознание, он не слышал шагов, ни удаляющихся, ни затихающих.Он хорошо запомнил это здание за последние недели, здесь всегда слышно шаги.Но сейчас, тишина.Кавех медленно поднял взгляд понимая что Аль-Хайтам не ушел. — Ты ведь все еще здесь. Ответа не последовало.Кавех еще несколько секунд стоял, не убирая ладони с двери, будто через холодное дерево действительно можно было почувствовать присутствие человека, он больше не пытался прислушиваться.Он слишком хорошо изучил Аль-Хайтама за последние недели, чтобы ошибиться в такой мелочи, тот действительно не ушел.Он продолжал стоять, словно ждал, что Кавех заговорит снова. — Я знаю, что ты слышишь каждое мое слово. Ответа не последовало, тишина растянулась настолько, что начинало казаться, будто за дверью уже никого нет.Только спустя почти минуту послышался спокойный голос Аль-Хайтама. — Ты все таки не поел. — Серьезно? Он покачал головой, словно сам не верил происходящему. — Я только что сказал тебе, что у тебя диссоциативное расстройство личности. Рассказал, каким образом понял это. Объяснил, почему все это время наблюдал за тобой, а ты… Он сжал пальцы в кулак. — …говоришь мне не поел? За дверью вновь стало тихо, Кавех уже решил, будто разговаривать дальше бессмысленно.Но спустя несколько секунд Аль-Хайтам все же ответил, тем же спокойным голосом. — Завтра принесу новый дневник. Кавех непонимающе нахмурился. — Этот почти закончился. — Ты действительно невозможен… С другой стороны их разделяло всего несколько сантиметров дерева, но сейчас это расстояние казалось бесконечным.Кавех долго молчал, достаточно долго, чтобы подумать, стоит ли вообще произносить следующие слова, потом все-таки решился. — Знаешь… Его голос звучал значительно тише. — Если однажды снова придет он… Кавех ненадолго замолчал, подбирая слова.Он не знал имени, не знал, кем тот себя считает, насколько вообще правильно говорить о нем как об отдельном человеке, но все же продолжил: — …не прогоняй его. Кавех опустил голову. — Передай ему…что я разрешаю ему вернуться. За дверью не раздалось ни единого звука.Через несколько минут Кавех услышал наконец удаляющиеся шаги, и вскоре дом вновь погрузился в привычную тишину. Прошло несколько часов.Пустыня за окном давно утонула в ночной темноте, а лунный свет серебристой полосой ложился на пол комнаты.Кавех не спал, он лежал, бессмысленно рассматривая потолок, когда неожиданно услышал едва различимый шорох.Такой тихий, что любой другой человек, вероятно, не обратил бы на него внимания, что-то мягко коснулось пола с другой стороны двери.Кавех медленно поднялся, опустился на колени, и только теперь заметил маленький белый конверт, аккуратно просунутый в узкую щель под дверью, он боялся испачкать и осторожно взял в руки.Несколько секунд просто смотрел на него, прежде чем прочитать, и облегченно вздохнуть. “Я думал, вы больше никогда не захотите меня видеть”

***

Следующее утро наступило удивительно тихо.Кавех проснулся еще до рассвета, сам не понимая почему, некоторое время неподвижно лежал, всматриваясь в светлеющий потолок, пока за дверью не послышался едва различимый шорох. Совсем такой же, как вчера ночью, что-то легкое коснулось пола, под дверью снова осторожно оставили маленький конверт.Кавех поднял его почти машинально, и развернув аккуратно сложенный лист бумаги, невольно задержал взгляд на первой строчке. «Доброе утро.Я надеюсь, что сегодня вы поспали немного лучше, ночью я тут убрался, и старался не разбудить вас.Я приготовил завтрак так, как вы любите.Надеюсь… он получится лучше, чем в прошлый раз.» Кавех провел пальцами по бумаге, ощущая шероховатость чернил, после чего бережно сложил письмо и убрал его между страницами дневника, словно боялся случайно помять.Спустя несколько минут в дверь негромко постучали, два осторожных удара.Замок тихо повернулся, и дверь приоткрылась.Кавех поднял голову, он не услышал ни единого слова.Все же ему не понадобилось ни секунды, чтобы понять, кто сейчас стоял перед ним.Это было невозможно объяснить логикой. Перед ним находилось все то же лицо, все те же серебристые волосы, те же янтарные глаза, тот же рост и те же движения, однако сама атмосфера, наполнявшая комнату, изменилась настолько заметно, что Кавех почувствовал это раньше, чем успел осознать. Исчезло привычное напряжение, будто незримо давившее на плечи всякий раз, когда рядом оказывался Аль-Хайтам. Не было больше ощущения, что каждое его движение просчитано заранее и любое неверное слово неминуемо обернется очередной попыткой подчинить себе происходящее. Вместо этого комнату заполнила какая-то неловкая осторожность, почти детская робость, настолько неуместная в этом взрослом теле, что от увиденного становилось одновременно тревожно и необъяснимо грустно.Он держал поднос обеими руками удивительно бережно.Встретившись взглядом с Кавехом, замер, и в его глазах вспыхнула такая искренняя радость, что на одно короткое мгновение показалось, будто ему только что позволили исполнить самую заветную мечту.Кавех молча наблюдал за ним, чем дольше он всматривался в это лицо, тем отчетливее понимал. Это не Аль-Хайтам, это действительно другой человек. Тот осторожно поставил поднос на край стола и, остался стоять, не смея сделать ни одного лишнего движения.Кавех невольно вспомнил вчерашнюю записку. «Я думал, вы больше никогда не захотите меня видеть.» Эти слова внезапно приобрели совершенно иной смысл.Он не боялся наказания, он боялся быть отвергнутым.Кавех медленно поднял руку и легким движением указал вовсе не на стул, который обычно занимал Аль-Хайтам, а на свободное место рядом с собой. — Иди сюда. Тот заметно растерялся.Он несколько раз перевел взгляд с кровати на Кавеха, словно не был уверен, что правильно понял, а затем совсем тихо переспросил: — Рядом… с Вами? — Именно рядом. Он сел осторожно, сохраняя между ними небольшое расстояние, и сразу же опустил руки на колени, сцепив пальцы в тугой замок.Кавех невольно отметил, насколько сильно этот человек отличался от Аль-Хайтама.Тот входил в любое пространство так, словно оно по праву принадлежало ему.Этот же, напротив, вел себя так, будто каждое проявление собственного существования требовало разрешения.Некоторое время они молчали.Странно, но эта тишина совсем не тяготила.Он просто сидел рядом, и позволил себе посмотреть на него не как на часть человека, которого сейчас ненавидел всей душой, а как на того, о ком совершенно ничего не знает. Кавех некоторое время молчал, не сводя с него внимательного взгляда. Теперь, когда правда наконец обрела форму и перестала быть смутным ощущением, он уже не мог мысленно обращаться к нему как к Аль-Хайтаму. Это было бы неправильно.Он слишком хорошо помнил все, что успел прочитать о диссоциативном расстройстве личности еще во времена обучения в Академии. Подобные личности не являлись простыми масками или игрой воображения. Каждая из них постепенно выстраивала собственный внутренний мир, собственные привычки, предпочтения, страхи и даже манеру говорить, словно несколько человеческих судеб были по нелепой случайности заперты внутри одного тела.Перед ним сидел не Аль-Хайтам.Перед ним находился человек, которого Кавех совершенно не знал. И именно это обстоятельство неожиданно разжигало в нем любопытство гораздо сильнее, чем страх.Конечно, желание сбежать никуда не исчезло, оно лишь стало отчетливее.Каждый день, проведенный в этом доме, убеждал Кавеха лишь в одном, сколько бы ни менялись стены вокруг него, сколько бы ни исчезало цепей с его лодыжек, настоящая клетка никуда не делась. Она просто стала красивее, просторнее и незаметнее.Если отсюда вообще существовал выход, искать его следовало не в запертых дверях. А в людях. И человек, сидевший сейчас рядом, мог оказаться единственным, кто однажды сумеет эту дверь открыть. — Мне кажется, я был несправедлив. Собеседник растерянно поднял голову. — Ко мне? — К тебе тоже. Кавех слегка пожал плечами. — Все это время я пытался понять Аль-Хайтама, но ни разу не попытался понять тебя. Тот молчал.Кавех от неловкости уже собирался перевести разговор на другую тему.Но вдруг услышал тихий голос: — Вы… хотите узнать обо мне? — Конечно.Если мы все равно сидим здесь вдвоем, почему бы не поговорить? Он заметил, как взгляд напротив едва заметно дрогнул. — Расскажи мне что-нибудь о себе. — Например? — Все, что захочешь. Он на мгновение задумался, Кавех понимал что с такими темпами они нормально не поговорят, и решил начать задавая до жути глупый вопрос чтобы развеять гнетущую атмосферу. — Что тебе нравится больше дождь или солнце? Кажется, вопрос застал его врасплох. — Дождь.Вы однажды сказали господину Аль-Хайтаму, что под дождем мир становится тише. — Ты это запомнил? — Я запоминаю все, что связано с вами. Кавех почувствовал, как внутри вновь поднялось знакомое чувство тревоги.Эта привязанность оставалась все такой же навязчивой и пугающей.Но теперь, зная, кто перед ним, он впервые видел за этой одержимостью не только опасность, но и глубокое одиночество человека, существование которого, кажется, никто никогда не замечал.Он решил осторожно продолжить разговор. — А книги? Какие книги ты любишь? — Те, которые читаете вы. Кавех тихо усмехнулся. — Это не считается. — Тогда… наверное, те, где люди строят красивые города. — Архитектура? Тот улыбнулся и кивнул. — Потому что вы становитесь счастливее, когда говорите о ней. Кавех замолчал.Он задавал вопросы, рассчитывая узнать хоть что-нибудь о сидящем рядом человеке, но всякий раз разговор каким-то странным образом вновь возвращался к нему самому.Будто мир этого тихого, застенчивого юноши давно уже вращался вокруг одной-единственной оси.Этой осью был сам Кавех. Некоторое время в комнате царила тишина, нарушаемая лишь негромким стуком столовых приборов. Кавех придвинул к себе поднос и, не торопясь, принялся за завтрак.Рядом с ним сидел юноша, не сводивший внимательного взгляда.Внимание не давило так, как взгляд Аль-Хайтама, оно было почти невыносимо по другой причине.В нем не чувствовалось ни капли расчета.Только искренняя, болезненная преданность человека, который, казалось, давно перестал отделять собственное спокойствие от благополучия сидящего рядом.Кавех, поймав на себе этот взгляд, негромко усмехнулся. — Знаешь… я ведь все еще не могу обращаться к тебе по имени.Я не знаю, как мне тебя называть. Собеседник заметно растерялся.Он опустил взгляд на собственные ладони, долго рассматривал переплетенные пальцы, словно надеялся найти ответ где-то между ними. — Я… не знаю. Кавех нахмурился. — Не знаешь… или не хочешь говорить? Тот медленно покачал головой. — Правда не знаю. Кавех не стал переспрашивать.Почему-то он сразу понял, что услышал честный ответ.Перед ним сидел человек, который существовал достаточно давно, чтобы испытывать чувства, помнить события и хранить воспоминания, но, похоже, никогда прежде не задавался вопросом, как его зовут. Или… Никто никогда не задавал этот вопрос ему самому.Кавех почувствовал, как в груди неприятно кольнуло.Он машинально взял с тарелки небольшой кусочек теплой лепешки, собираясь продолжить завтрак, но, задумавшись, совершенно автоматически протянул руку в сторону собеседника. — Держи. Жест получился настолько естественным, что сам Кавех осознал его лишь в последнее мгновение. — Что такое? — удивился Кавех. — Не любишь? Он поспешно покачал головой.В его глазах появилось такое искреннее изумление, что Кавех невольно замер. — Мне… можно? — Конечно можно. Юноша очень осторожно принял угощение.Вкус ударил в него внезапно. Теплый, маслянистый, с хрустящей корочкой. Он зажмурился, и Кавех увидел, как дрогнули его ресницы. — Тебе нравится? — спросил Кавех, когда тот проглотил. Тот кивнул, не открывая глаз. — Спасибо, — выдохнул он. — Спасибо, что поделились. — Ты всегда был таким голодным? — спросил Кавех, убирая очередную пустую тарелку на поднос. — Я не знаю, — тихо ответил юноша. — Я не знаю, каково это быть сытым. Кавех отодвинул поднос в сторону. Он смотрел на этого человека, которое было частью его врага, но при этом не имело ничего общего с тем психопатом. Он смотрел и понимал, что это его шанс. И одновременно, что-то в нем пугало. — Иди сюда, — сказал Кавех, усевшись на пол и хлопнув ладонью рядом с собой. — Ближе. Тот замер, и послушно уселся рядом.Кавех потянулся к листу бумаги, лежащему под подушкой. Там был начатый набросок, колонна, которую он рисовал уже неделю, чтобы не сойти с ума от одиночества. Он протянул карандаш Аль-Хайтаму. — Ты умеешь рисовать? — Я… — он взял карандаш, и его пальцы дрогнули. — Я не знаю, никогда не пробовал. Кавех почувствовал, как в груди разливается холодное, расчетливое тепло. Бумаги не было. Еды не было. Имени не было. Этот человек существовал только в те моменты, когда первый засыпал, и все, что ему доставалось, это наблюдать за Кавехом через чужое тело.Любить его, любить так, что это становилось больно смотреть. — Попробуй, — сказал Кавех, накрывая его ладонь своей. Он чувствовал, как бьется пульс под тонкой кожей запястья. — Нарисуй то, что видишь. Меня. Окно. Себя. Собеседник выдохнул, долгий, прерывистый выдох, будто он не дышал все это время. Карандаш коснулся бумаги, оставляя нервную, дрожащую линию, в конце сломалась от напряжения рук. Он замер, боясь ошибиться, и Кавех почувствовал, как напряглись мышцы под его ладонью. — Не бойся, — прошептал Кавех, поглаживая большим пальцем костяшки его пальцев. — Даже если получится криво, это будет твое.Твое первое творение. Юноша начал рисовать. Медленно, неуверенно, но с каждой секундой его рука становилась тверже. Он рисовал не Кавеха. Он рисовал цветы, розы, с теми же неровными, живыми лепестками, которые он оставлял под дверью, в шкафу, на полке месяцами. Он водил карандашом по бумаге, и Кавех видел, как его губы шевелятся, он считал лепестки. Сорок семь. Сорок восемь. Он рисовал свою любовь на бумаге, потому что не мог подарить ее иначе. — Ты помнишь каждый цветок, который дарил мне? — спросил Кавех, и голос его сел, стал глубже.Тот кивнул, не поднимая глаз. — Их было сорок семь. — Он обвел последний лепесток и замер, опустив карандаш. — Я считал. Каждый раз, когда вы брали цветок, я представлял, что вы касаетесь моей руки, и что вы думаете обо мне хотя бы секунду. Это было единственное, что я мог вам дать. Кавех смотрел на него. На его дрожащие ресницы, на его бледные пальцы, на этот рисунок, который был кривым и прекрасным одновременно.Внутри него что-то перевернулось.Он взял его лицо в свои ладони, кожа под его пальцами была горячей, почти лихорадочной. Ресницы дрогнули, и Кавех увидел, как в этих глазах серых, как утренний туман, загорается ужас. Ужас, что его прогонят. — Я дам тебе имя, — сказал Кавех, и его пальцы скользнули по скулам, поглаживая, успокаивая. — Ты больше не пустота. С сегодняшнего дня ты Анвар.Потому что ты свет, который он пытается затушить, но не может. Ты надежда, которая пробивается через его тьму. Анвар замер. Его губы приоткрылись, но он не мог вымолвить ни слова.Только слезы горячие, тяжелые покатились по его щекам, оставляя влажные дорожки, он не плакал от боли.Эти слезы были оттого, что его увидели. — Анвар, — прошептал он, пробуя слово на вкус, и оно рассыпалось по его губам светом. — Меня зовут Анвар… Кавех не стал ждать. Он наклонился и поцеловал его.Поцелуй был легким, почти невесомым, касание губ о губы, теплое и соленое от слез. Кавех чувствовал, как Анвар дрожит под его ладонями, как его пальцы впиваются в бумагу, сминая рисунок с розами. Он дышал прерывисто, часто, будто боялся, что если сделает вдох глубже, этот миг исчезнет. Кавех отстранился на миллиметр.Дыхание смешивалось в крошечном пространстве между ними. Анвар не открывал глаза, он боялся увидеть пустоту. — Посмотри на меня, — попросил Кавех, и его голос был мягче шелка. Анвар открыл глаза. В них больше не было страха. Только доверие абсолютное, слепое, почти пугающее. Он смотрел на Кавеха так, будто тот создал его заново.Возможно, так и было. — Ты теперь мой, — сказал Кавех, и в его голосе не было угрозы, было только обещание. — Мой. Ты будешь делать все, что я скажу? Анвар кивнул. Его губы дрожали, но он улыбнулся. Улыбкой, которая делала его похожим на того, кем он должен был быть, на свет, а не на тень. — Все, — выдохнул Анвар. — Все, что вы скажете. Я ваш. Я всегда был вашим. Просто теперь у меня есть имя, чтобы доказать это. Кавех провел пальцами по его волосам, мягким, теплым, пахнущим пылью и сухой травой. Он чувствовал, как Анвар прижимается к его ладони, как кот, которого гладят впервые. И внутри него боролись два чувства, холодная решимость использовать этого человека и теплое, почти нежное желание защитить его. — Тогда, Анвар, — Кавех наклонился к его уху, шепча так, что дыхание щекотало кожу, — Расскажи мне, как успокоить его. Ты знаешь его слабые места, и однажды… — он коснулся губами мочки уха, и Анвар выдохнул, содрогаясь, — мы будем сидеть вот так, но за окном, на свободе. И ты будешь рисовать мне розы на берегу океана. Обещаешь? Анвар дрожал, впитывая каждое слово, каждое прикосновение. — Обещаю, — прошептал Анвар, и его голос сорвался на всхлип. — Я обещаю вам все. Кавех обнял его одной рукой, притягивая ближе, чувствуя, как Анвар утыкается носом в его плечо, вдыхая запах его кожи. Кавех смотрел в потолок, в трещины на штукатурке, и чувствовал, как внутри него что-то меняется.