Глава 6. Вкус запретного сахара

Стук фарфоровой чашки о мраморную столешницу прозвучал в тишине обеденного зала слишком резко, почти вульгарно. Джеронимо Стилтон вздрогнул, его старые пальцы, слегка тронутые возрастной дрожью, судорожно сжали салфетку. Он поднял глаза. Напротив него, в безупречно скроенном темно-синем жилете, сидел Бенджамин. Перед молодым мышом лежал тонкий полупрозрачный планшет, на котором мерно сменялись графики эффективности и таблицы распределения эфирного времени Единой Сети. Джеронимо почувствовал, как к горлу подступает горький комок. Он поймал себя на мысли, что в собственном доме, за этим огромным столом из мореного дуба, он стал кем-то вроде декоративной сиделки. Почетным экспонатом, который выкатывают к обеду из уважения к фамилии. Бенджамин теперь официально занимал пост заместителя директора *The Rodent's Gazette*, но в реальности... в реальности от прежнего Джеронимо там не осталось даже запаха архивной бумаги. Газета, его плоть и кровь, была пересобрана по лекалам нового, циничного времени. — Твой отец упомянул, что вы запускаете новый формат аналитики, — мягко, стараясь придать голосу былую редакторскую уверенность, произнес Джеронимо. — Мне показалось, что в третьем блоке слишком мало... живого текста. Мыши любят читать истории, Бенни. Они не любят сухие цифры. Бенджамин даже не поднял головы от экрана. Его палец совершил короткий, выверенный свайп. — Живой текст не продает подписки, дядя. Цифры — продают. Время историй прошло, теперь мы торгуем предсказуемостью. Пандора, сидевшая чуть поодаль, изящно поднесла к губам бокал с ледяной водой. В её взгляде, скользнувшем по фигуре старого редактора, не было злости — лишь ровное, вежливое безразличие, которое ранило Джеронимо сильнее любого оскорбления. Желая сбить этот удушающий официоз, вернуть за стол хотя бы призрак того семейного тепла, о котором он так пекся, Джеронимо натянуто улыбнулся и поправил свои круглые очки. — Знаешь, Бенни... глядя на то, как серьезно ты относишься к каждому документу, я вспоминаю себя в твои годы. Хотя, признаться, в школьные времена моя голова была забита совсем другими вещами. Куда менее... структурированными. Бенджамин наконец заблокировал планшет. Экран погас, отразив бледное, сосредоточенное лицо молодого лидера. Он посмотрел на дядю с легким, едва заметным вздохом — так смотрят на старые настенные часы, которые отстают, но слишком дороги как память, чтобы их выбросить. — И какими же, дядя? Джеронимо откинулся на высокую спинку стула, и его взгляд подернулся дымкой воспоминаний. Воздух вокруг него словно потеплел, теряя стерильный офисный холод. — Это было в третьем классе, — тихо, с придыханием начал он, и на его усах заиграла слабая, мечтательная улыбка. — В те годы у нас в школе был строгий культ сырной диеты. Считалось, что приличный юный мыш должен грызть только твердые сорта, чтобы развивать характер и челюсть. Но однажды... О, это был дождливый четверг. Я зашел в старый туалет на цокольном этаже — помню этот запах сырости, хлорки и ржавых труб. И там, за бачком вентиляции, кто-то спрятал коробку. Она была прямоугольной, обернутой в плотную бумагу глубокого фиолетового цвета с золотым тиснением. Пандора чуть повернула голову, её идеальные брови дрогнули от мимолетного интереса. — Мой нос тогда был не так чуток, — продолжал Джеронимо, его лапы задвигались, воспроизводя движения маленького мышонка из прошлого. — Я был уверен, что наткнулся на контрабандный кусок выдержанного чеддера, который старшеклассники пронесли в обход учителей. Знаешь, такая плотная, увесистая коробка. Я схватил её, забился в самую дальнюю кабинку, сердце билось в ушах как сумасшедшее. Сорвал фиолетовую обертку, открыл картонный клапан... и замер. Внутри была не сырная голова. Там лежала плитка, разделенная на аккуратные квадраты, и от нее исходил такой густой, умопомрачительный аромат обжаренных какао-бобов, ванили и топленого сахара, что у меня перехватило дыхание. На обертке крупными, прыгающими буквами было написано: *WONKA*. Джеронимо замолчал, сглотнув слюну, словно до сих пор чувствовал тот самый вкус. — Шоколад? — ровным тоном переспросил Бенджамин, но в его глазах промелькнуло разочарование. — Не просто шоколад, Бенни! — глаза Джеронимо блеснули прежним, молодым азартом. — Это было творение самого Вилли Вонки. Молочный, с хрустящей карамельной крошкой. Я отломил один квадрат. Мои зубы погрузились в эту мягкую, податливую текстуру, и мир вокруг буквально перестал существовать. Сырный культ моей семьи рухнул в одно мгновение. Шоколад таял на языке, оставляя сумасшедшее, долгое послевкусие праздника и свободы. С того самого дня, Бенни, выяснилось, что твой дядя — самый неисправимый, самый безнадежный сладкоежка в Мышенции. Я до сих пор скупаю все новинки от Вонки. Все эти шипучие леденцы, мятные подушечки, шоколадные реки в миниатюре... Сыр — это база нашего общества, да. Но сладости... сладости — это то, что делает жизнь яркой. Джеронимо победоносно улыбнулся, глядя на племянника, ожидая если не смеха, то хотя бы понимающей улыбки. Но за столом воцарилась тишина. Было слышно, как за окном пентхауса шумит далекий трафик ночного города. Бенджамин смотрел на дядю долгим, немигающим взглядом. Его ладони медленно легли на стол. Для него этот рассказ не был забавной детской байкой. В его системе координат это признание было окончательным приговором старому журналисту. «Ты спутал сыр с сахаром в школьном туалете, — подумал Бенджамин, и внутри него укрепилась холодная, железобетонная уверенность в своей правоте. — Ты поддался первому же импульсу дешевого удовольствия. Вот почему ты упустил Единую Сеть. Вот почему Салли Максауси годами вытирала об тебя ноги, пока я не взял дело в свои руки. Ваше поколение искало вкус праздника там, где нужно было строить стены». — Забавная история, дядя, — тихо, с безупречной, но леденящей вежливостью произнес Бенджамин. Он снова потянулся к своему планшету, и экран устройства озарил его лицо мертвенно-голубым светом. — Но Энтони мы будем воспитывать на других ценностях. Лола Браун следит за тем, чтобы в его рационе — и в его мыслях — не было места лишнему сахару. Ошибки восприятия слишком дорого обходятся нашей семье. Улыбка медленно сползла с лица Джеронимо. Он посмотрел на свою тарелку, чувствуя, как сладость его воспоминаний растворяется в горьком, осязаемом осознании полного поражения. Он действительно был здесь сиделкой. Старым сладкоежкой, чье время утекло сквозь пальцы, пока новая порода Стилтонов училась ценить только холодную, расчетливую сталь.