Глава 10. Кровь и золото Увагаду

В бывшем кабинете Джеронимо Стилтона пахло переменами, но это были тяжелые, душные перемены. Бенджамин сидел в глубоком кресле, скрестив пальцы на коленях. Стены, откуда еще неделю назад убрали старые семейные портреты, сохранили более темные прямоугольные следы на обоях — словно шрамы на теле комнаты. Напротив него, у широкого окна, по которому лениво размазывались капли вечернего дождя, стоял Бобби. Отец Пандоры казался слишком крупным, слишком чужеродным для этих стен. Его тяжелые плечи были опущены, а в лапе покачивался тяжелый стакан с янтарным виски, лед в котором уже давно растаял, превратившись в тонкую пленку воды. — Ты думаешь, Бенджамин, что мир устроен просто, — Бобби не повернулся, его голос прозвучал глухо, разобиженно, проникая сквозь монотонный шум дождя. — Вы со своей Единой Сетью, графиками и Маусфордом верите, что можете просчитать каждый шаг. Загнать породу в рамки. Но кровь... кровь всегда берет свое. Она сложнее ваших таблиц. Бенджамин едва заметно шевельнул ухом, но промолчал. Его очки отразили тусклый свет настольной лампы. Он умел ждать. Он знал, что когда Бобби начинает говорить о крови, за этим всегда стоит история, которую невозможно купить ни за какие деньги холдинга. Бобби сделал долгий, тяжелый глоток, поморщился, и его старые усы дрогнули. — Это было в тот год, когда я был молод и глуп настолько, что верил, будто холст и кисть могут накормить мыша, — Бобби наконец повернулся, и Бенджамин увидел, как резко обозначились морщины у его глаз. — Меня занесло в Африку. Самый лихой, самый страшный год. Небо над континентом тогда словно взбесилось, неделями шла сухая, удушливая буря, от которой песок скрипел на зубах и забивался под кожу. Альянс тогда вел свою безжалостную зачистку — они почти под корень истребили вортигонтов в тех секторах. Мы остались без средств к существованию. Ни еды, ни чистой воды. Полная изоляция. Бобби подошел к столу, его лапа тяжело опустилась на полированное дерево. Костяшки пальцев побелели. — Я дошел до предела, Бенни. В ту зиму, когда буря сменилась ледяным ночным фронтом, я сидел в полуразрушенной мазанке и смотрел на свои картины. Я был готов сжечь их все, до единой. Понимаешь? Как Пабло Пикассо в свои худшие парижские годы, когда у него не было ни гроша на дрова, и он швырял собственные холсты в камин, чтобы просто не замерзнуть насмерть, глядя, как в огне исчезает его душа. Я уже держал спичку над краем своего лучшего пейзажа... пока не появилась она. Бобби замолчал, и его взгляд на секунду стал удивительно мягким, словно он увидел сквозь толщу лет то, что Бенджамину никогда не было доступно. — Фрида. Моя волшебница. Она вышла из этой песчаной круговерти, словно соткалась из самого воздуха. Она была выпускницей Увагаду — этого древнего африканского университета магии, который стоит на склонах Лунных гор, скрытый от глаз профанов вечным туманом. Я влюбился в неё так, что у меня перехватило дыхание, Бенни. Это был не просто роман, это было спасение. Мы поженились там же, под навесом из сухих пальмовых листьев. И каждый вечер... о, эти африканские закаты. Небо горело золотом, пурпуром и диким, яростным рубином. Этот свет давал нам такую волшебную, чистую радость, какую не купить ни за какие миллионы твоей газеты. Старик снова пригубил виски, его дыхание стало прерывистым. — В один из таких вечеров, когда солнце буквально плавило горизонт, появилась Пандора. Фрида мучилась в родах в хижине, а я... я не находил себе места. Мои лапы дрожали. Я схватил мольберт, выбежал наружу и то дело, что рисовал. Исступленно, дико набрасывал пейзаж, где в мареве заката угадывались очертания башен университета Увагаду. Я пытался запереть это счастье на холсте, пока внутри кричала моя жена. И именно тогда, Бенни, я впервые узнал, что это такое — Международный статут о секретности. Бенджамин слегка подался вперед. Его прагматичный разум мгновенно зафиксировал юридический термин. — Статут? Тот самый, что ввели после Салемских событий? — Именно, — Бобби горько усмехнулся, его когти царапнули столешницу. — Когда в Америке, в Салеме, началась эта безумная, грязная охота на ведьм, магический мир испугался и заперся на замок. Они ввели закон: никогда, ни при каких обстоятельствах не показывать силу обычным мышам. Но Фрида... Фрида была слишком живой для их мертвых законов. Спустя два года после рождения Пандоры я подхватил местную лихорадку. Мои легкие горели, я выплевывал кровь, лекари Альянса разводили лапами и говорили, что мне осталось до утра. Бобби резко выдохнул, его плечи затряслись от подступившего спазма. — Она не могла смотреть, как я умираю. Она нарушила Статут. Вытащила свою палочку, применила древнее исцеляющее заклинание Увагаду, вернула меня с того света... Но магия оставляет след, Бенни. Африканские мракоборцы засекли вспышку мгновенно. Они пришли за ней той же ночью. Они не хотели слушать про любовь, про умирающего мужа и маленькую дочь. Им нужен был закон. Они хотели запереть её в подземных тюрьмах. Фрида испугалась... началась потасовка. Она попыталась закрыть меня и маленькую Пандору... и один из этих цепных псов закона, молодой мракоборец, сорвался. Вспышка зеленого света. *Авада Кедавра*. Сухой, страшный хлопок, и её сердце просто остановилось. Они назвали это «случайностью при исполнении». В кабинете воцарилась тяжелая, осязаемая тишина. Было слышно только, как дождь настойчиво барабанит по стеклу. — Я воспитывал дочь сам, — тихо, почти шепотом продолжил Бобби, глядя в свой пустой стакан. — Среди пепла, шрамов и чужих воспоминаний. Когда стало совсем невмоготу, я забрал девочку и переехал в Америку. Пытался сбежать от этой зелени в её глазах. Но от крови не убежишь. Бенджамин медленно откинулся на спину кресла. В его голове, словно элементы сложного пазла, со щелчком соединились сотни разрозненных деталей. Образ Пандоры — её пугающая, почти гипнотическая грация, её ледяной взгляд зеленых глаз, способность подчинять своей воле мужчин в высшем обществе Мышенции, её неестественная, притягательная красота — всё это обрело четкую, научную основу. «Вейла», — подумал Бенджамин, и внутри него разлилось холодное, расчетливое удовлетворение. Это была не просто прихоть природы. Пандора несла в себе древнюю, дикую марию Увагаду, помноженную на кровь существ, способных сводить с ума одним своим присутствием. Магия, которую Бобби считал проклятием, в руках Бенджамина становилась идеальным династическим активом. — Для тебя это волшебство стало вором, Бобби, — спокойно, без тени жалости произнес Бенджамин, и его очки снова блеснули холодом. — Оно украло твою любовь. Нарушило твой покой. — Да, — Бобби поднял на него тяжелый, воспаленный взгляд. — Оно забрало Фриду. Но когда я смотрю на Пандору... когда я вижу, какой сильной, какой безупречной она выросла... эта старая боль хоть как-то утихает. Наследница — это всё, что у меня осталось от того африканского заката. Бенджамин поднялся со своего места, подошел к тестю и на секунду положил ладонь ему на плечо. Это не был жест сочувствия — это была фиксация права собственности. Империя Стилтонов только что стала еще сильнее, впитав в себя тайны Лунных гор и древнюю кровь волшебников. — Твоя боль не была напрасной, Бобби, — тихо произнес молодой мыш, глядя на струи дождя за окном. — Кровь Фриды теперь течет в Энтони. И уж поверь мне — мы заставим этот мир уважать её силу.