Глава 15. Занавес над Мышенцией

В радиостудии Лазло Джонса пахло озоном, перегретой пластмассой мониторов и горьким, застоявшимся кофе. Красный полукруг неоновой вывески «ON AIR» отбрасывал багровые тени на звукозаписывающий пульт. За панорамным стеклом студии Мышенция казалась гигантским растревоженным муравейником: предвыборные билборды, увешанные лозунгами, вспыхивали в сумерках, словно сигналы бедствия. Город застыл на пороге выборов нового мэра — события, которое все кастовые комитеты уже окрестили «точкой невозврата». Лазло сидел в глубоком кресле, не снимая огромных наушников. Его пальцы со скоростью пулеметных очередей летали по фейдерам пульта. Он получал информацию, не выходя из своей технологичной рубки — через сотни зашифрованных радиочастот, звонки от уличных соглядатаев и анонимные сливы в Сети. — Ты посмотри на него, — раздался от двери сухой, раздраженный стук трости. Старый Уильям Стилтон, тяжело дыша, прошагал к пульту, его седые усы воинственно топорщились. — Сидит. Прирос к своему стулу! Лазло, в городе власть меняется, старый мэр швырнул заявление об отставке прямо в лицо совету, а ты даже задницу от кресла отлепить не можешь! Настоящий репортер должен быть там, на асфальте, ловить дыхание толпы! А в твоем «Эхо Мышенции» собрались одни бездельники, которые только и умеют, что протирать штаны за казенный счет! Лазло Джонс даже не повернул головы, лишь чуть сдвинул один амбушюр на ухо, и на его губах заиграла циничная, усталая усмешка. — Успокойтесь, Уильям. Придержите свой праведный гнев для заседаний директоров, — Лазло щелкнул тумблером, выводя в эфир очередную музыкальную отсечку. — Пока вы тут ворчите и тоскуете по временам, когда новости развозили на велосипедах, мои «бездельники» уже надули эту новость так, что у кастовых пабликов серверы ложатся от трафика. Мне не нужно выходить на улицу, чтобы знать: этот город уже продан. И старый мэр уходит не потому, что у него закончился срок. Он бежит. --- Здание городской Мэрии встретило Джеронимо Стилтона звенящей, почти кладбищенской тишиной. Центральный холл, где раньше роились секретари, юристы и просители, был пуст. Под ногами шуршали обрывки документов — шредеры в канцелярии работали последние сорок восемь часов без остановки. Воздух казался сухим, пропитанным запахом упаковочного картона и дорогой политуры. Джеронимо шел по коридору, и его собственные шаги отдавались в ушах глухими, тревожными ударами. Он пришел сюда не за парадным интервью для вечернего выпуска. Внутри старого репортера после разговора с Бенджамином горело холодное, расследовательское упрямство. Он хотел посмотреть в глаза человеку, который официально подписывал капитуляцию старого порядка. Дверь в главный кабинет была приоткрыта. Джеронимо мягко потянул за ручку и замер. Мэр сидел за огромным столом из мореного дуба, но выглядел жалко. Его дорогой шелковый галстук был распущен, воротник белой рубашки потемнел от пота, а лапы мелко, непрерывно дрожали. Рядом с ним стоял один из директоров Центрального банка Мышенции — тучныймыш в безупречном смокинге. Банкир как раз пододвигал к мэру тяжелый кожаный портфель, из приоткрытого замка которого виднелась плотная пачка стодолларовых купюр, а поверх них лежал заветный конверт с логотипом международных авиалиний. — Это ваш билет до Вены, господин мэр, — тихо, с деловитой сухостью произнес директор банка, прижимая конверт толстым пальцем. — Первый класс. Вылет через три часа. Борт экспрессом уходит в Европу. Советую не задерживаться в аэропорту. Как только начнется смена власти, границы закроют в течение тридцати минут. Мэр судорожно схватил конверт, его когти зашуршали по бумаге. Он даже не удивился, когда в кабинет вошел Джеронимо. В его глазах, налитых кровью от хронического недосыпа, остался только один чистый, дистиллированный ужас. — Оставьте нас, — махнул лапой мэр банкиру. Тот коротко кивнул Джеронимо и бесшумно выскользнул в коридор, унося с собой запах больших денег и скорой катастрофы. Джеронимо медленно подошел к столу. Он не достал ни диктофона, ни блокнота. Он просто опустился в кресло напротив. — Скажите сами, почему это так происходит, господин мэр? — тихо, с тяжелым нажимом спросил Джеронимо, вглядываясь в осунувшееся лицо градоначальника. — Почему вы думаете, что ваше правление в городе закончилось? Вы ведь могли пойти на второй срок. За вами стояли старые касты. Мэр издал короткий, лающий смешок, который тут же перешел в глухой кашель. Он схватил стакан с водой, но тот так сильно застучал о его зубы, что половина жидкости пролилась на сукно стола. — Я захотел уйти из властей, Стилтон, — выдохнул мэр, и его плечи судорожно дернулись. — Я устал, мистер Стилтон. Слышите меня? Устал! Устал постоянно нанимать свою собственную, частную охрану просто для того, чтобы дойти от спальни до рабочего кабинета и остаться живым! Устал каждый божий день, выходя на парковку, лично вставать на колени в своей министерской шерсти и смотреть под машины, чтобы найти там чертову магнитную бомбу! Мэр подался вперед, его глаза расширились, став похожими на две черные лузы. — Я устал каждую секунду ждать, когда либо люди Салли Максауси из её грязных портовых синдикатов, либо суки Крысахруста из его подземных бункеров всадят мне пулю в затылок прямо во время публичного выступления! Город мертв, Джеронимо. Система, которую вы защищали в своих статьях, сгнила. Крысахруст уже контролирует три четверти избирательных участков в нижних ярусах. Если я не улечу сегодня, завтра моя голова будет украшать ворота промзоны. Мэр резко захлопнул портфель с деньгами и прижал его к груди, словно щит. В этот момент в дверях снова появился директор банка, нервно постукивая по циферблату дорогих часов. — Время, господин мэр. Машина внизу, — поторопил он. Затем повернулся к Джеронимо, и его сытое лицо перекосило от мрачной, циничной проницательности. — И вам, мистер Стилтон, я бы посоветовал пересмотреть редакционную политику ваших Сетей. Вы ведь понимаете, что произойдет после того, как начнется смена власти? Джеронимо выпрямился, чувствуя, как внутри него растет ледяное предчувствие. — О чем вы? — О будущем, — банкир нехорошо улыбнулся. — Как только новый мэр — ставленник Хруста — займет это кресло, некоторые журналисты из своих собственных телерадиосетей могут просто не выдержать. Они закроются. Закроются от того, что можно творить в этой самой Мэрии, если новый хозяин заставит суды сделать новые законы. Законы, связанные в первую очередь с жесткой журналистикой и цензурой. Вас задушат легально, Стилтон. Перекроют частоты Лазло, заблокируют сервера Бенджамина, объявят ваши расследования государственной изменой. Старая Мышенция закрывается на реконструкцию. И руководить ей будут не мыши с блокнотами, а крысы с автоматами. Мэр поднялся, его колени дрожали, но он крепко держал портфель и билет в Европу. Он даже не посмотрел на Джеронимо на прощание — просто двинулся к черному выходу из кабинета, спеша навстречу своему спасительному рейсу, оставляя город на растерзание надвигающемуся хаосу. Джеронимо остался сидеть в пустом кабинете. За окном на трибунах площади Независимости уже собирались первые толпы, подогретые лозунгами Крысахруста. Неоновые огни Мышенции продолжали гореть, но старый репортер знал: этот свет — лишь иллюзия. Великая гражданская война, о которой предупреждал детектив Литтл и к которой так яростно готовился Бенджамин, официально началась. И первыми в этой войне должны были погибнуть те, кто пытался говорить правду. Занавес опустился, оставив город в темноте.