Глава 14. Анатомия уязвимости

Щелчки реле стеклоочистителей в тишине салона напоминали работу старого кардиографа. Дворники с тяжелым, влажным вздохом смахнули очередную порцию ливня с лобового стекла, на мгновение открыв вид на размытые неоновые вывески Маусфорда. Джеронимо уверенно держал руль обеими лапами. Его старые, покрытые седой шерстью пальцы лежали на ободе мягко, но мертво — так водят те, кто пережил не одну городскую катастрофу. Бенджамин сидел на пассажирском сиденье, откинув голову на кожаный подголовник. Белоснежные бинты, наложенные Пандорой, в полумраке казались чужеродными светящимися пятнами. Каждое движение пальцев отзывалось тупой, пульсирующей болью в разбитых суставах, но эта физическая боль была ничем по сравнению с той ментальной судорогой, что сжимала его виски. Он смотрел на профиль Джеронимо — на эти знакомые с детства складки у рта, на старомодные очки. Внутри Бенджамина росла тяжелая, душная волна воспоминаний. Ведь давным-давно было ясно, что его жизнь могла закончиться, едва начавшись. После того как его отца хладнокровно убили, а дядя Джордж, сошедший от увиденного с ума, дал свои страшные, путаные показания в суде, Бенджамин остался никем. Двухлетний комок шерсти в пустом доме. И именно Джеронимо — тогда еще молодой, амбициозный, не сломленный корпоративными войнами репортер — забрал его к себе. Благодаря ему, его бесконечным ночным бдениям у детской кроватки, его мягкому, но структурированному воспитанию, Бенджамин вырос тем, кем стал. Лидером. Мышью, способной держать удар. И сейчас, слыша, как уличная шпана называет его ментора «старым пердуном», Бенджамин чувствовал, как внутри закипает ядовитая, защитная ярость. — Ты зря полез на них, Бенни, — тихо, не поворачивая головы, произнес Джеронимо. Его голос, надтреснутый временем, прозвучал мягко, но в нем отчетливо слышался металл прежнего, расследующего журналиста. — Уличная грязь питается твоей реакцией. Если ты бьешь их кулаками, ты опускаешься на их уровень. А Стилтоны никогда не воевали на асфальте. Наше оружие всегда было тоньше. Бенджамин глухо выдохнул через нос, его забинтованная лапа дернулась на подлокотнике. — Они говорили о тебе, дядя. И они смотрели на Пандору так... словно имели право её оценивать. Джеронимо долго молчал. Машина плавно миновала мост, под которым бурлила черная, маслянистая река. Свет фар выхватил из тумана силуэты старых складов. — Пандора... — старик тяжело вздохнул, и его усы грустно опустились. — Красивая девочка. Опасная. В ней течет кровь, которую этот город не умеет переваривать. И ты думаешь, что твои забинтованные кулаки смогут закрыть её от мира? Послушай меня, мальчик. Я расскажу тебе историю, которую никогда не публиковал в «Роденте». Историю из моих собственных старших классов. Джеронимо перехватил руль, его взгляд ушел куда-то сквозь залитое дождем стекло, вглубь десятилетий. — В нашей школе была одна мышка. Не было этой мышки красивее других, понимаешь? Она была словно соткана из чистого утреннего света. Все мальчишки сходили по ней с ума, но она держалась особняком. Я тогда крепко дружил с одним парнем... Ну, точнее, это был крупный зверь, кот по имени Джереми. Странный союз для того времени, но мы были молоды, и кастовые барьеры еще не так сильно жали нам шею. Так вот, мы с Джереми влюбились в неё одновременно. Мы начали то видео вместе... Ну, то есть, крутились вокруг неё, пытались привлечь внимание. Как-то всё завертелось, сердце постоянно горит, мы дарили ей цветы, сладости, таскали за ней книги. Но ни одна, между прочим, мышка не могла просто так втюриться в нас — она была как гранитная статуя. Гордая, недоступная. Нам казалось, что её чистота — это абсолютная защита. Джеронимо сделал паузу. Дворники сделали три резких щелчка. Атмосфера в салоне стала настолько густой, что Бенджамин физически почувствовал, как участилось его собственное дыхание. — Пока однажды, — голос Джеронимо упал до едва различимого шепота, — в нашей школе не прошло, между прочим, известие. Страшное, грязное известие, от которого у всех черни, у всех старшеклассников, кровь застыла в жилах. Её кто-то изнасиловал. И не просто изнасиловал, Бенни. Её отымели так не хило, что она едва осталась жива. Мы тогда были в первую очередь в шоке, вся школа гудела, девчонки плакали в туалетах, мальчишки сжимали зубы... И как оказалось в ходе первых же расспросов, изнасиловал её в первую очередь директор школы. Тот самый чисто выбритый, респектабельный подонок в дорогом сюртуке, который каждое утро читал нам лекции о морали и законе. Бенджамин резко повернул голову к дяде. Его зрачки расширились, отражая тусклую зеленую подсветку приборной панели. Внутренний аналитик внутри молодого мыша мгновенно выстроил параллель, которую вел старик. — Пойми, Бенджамин, — Джеронимо наконец на секунду повернулся к нему, и его глаза за стеклами очков блеснули стальной, пугающей серьезностью. — Пандора... она ведь особенная. Она имеет, между прочим, этот свой ветреный, развязанный образ жизни вейлы. Она манит, она гипнотизирует, она кажется недосягаемой царицей в своих шелках и ароматах Увагаду. Но для этого грязного мира её красота — это просто вызов. Каждый, между прочим, подростковый ублюдок, каждый уличный пес или зажравшийся чиновник из окружения Крысахруста может рано или поздно выследить её и отыметь не хило. Отыметь просто ради того, чтобы доказать свою силу над тобой и твоей Единой Сетью. И когда её отымеют... она ведь не выдержит, Бенни. Она рано или поздно может просто умереть от этого изнасилования, от этого позора и разрушения её внутренней магии. Ты ведь понимаешь это, Бенджамин? Ты понимаешь, против каких зверей ты выставил свои кулаки? Бенджамин почувствовал, как внутри него всё заледенело. Кожа под бинтами зачесалась от подступившего ужаса. Образ Пандоры — сильной, гордой, обрабатывающей его раны в белом мраморе ванной — вдруг показался ему хрупким, как тонкое стекло, на которое наставили тяжелый армейский сапог Хруста. — Да... — хрипло выдавленный звук застрял в горле Бенджамина. — Да, я понял. Но... а что случилось с той мышкой? С той девочкой из твоей школы? Джеронимо снова отвернулся к дороге. Его костяшки пальцев на руле побелели так, что шерсть на них натянулась до предела. — Мы с Джереми... мы сошли с ума от горя, — тихо произнес старый репортер. — Кот во мне выл, мыш во мне требовал крови. Джере и я... мы хотели убить этого директора. Мы нашли монтировки, караулили его у черного выхода из его особняка, готовые разорвать его на куски за то, что он сделал с её чистой жизнью. Мы были готовы стать убийцами, Бенни. Ну, в итоге, между прочим, вмешался случай. Один из наших одноклассников, тихий парень из касты учетчиков, прознал про наш план и просто позвонил в полицию. Сдал и директора, и наши намерения. В итоге копы приехали раньше, чем мы успели до него добраться. Этого ублюдка арестовали. Был долгий, грязный суд, который пытались замять, но пресса — тогда еще честная пресса — подняла такой вой, что его закрыли. На девятнадцать лет, Бенни. Девятьнадцать лет строгого режима за изнасилование несовершеннолетней мыши. Машина медленно затормозила перед массивными коваными воротами их поместья. Фары высветили мокрый гравий дорожки и тяжелые стены дома, ставшего для них крепостью. Но после слов Джеронимо эта крепость больше не казалась Бенджамину надежной. — Закон защитил её тогда, — Джеронимо заглушил двигатель, и салон погрузился в глубокую, давящую темноту, нарушаемую лишь стуком дождевых капель по крыше. — Но её душа всё равно умерла. Помни об этом, Бенджамин. Когда начнется война, Крысахруст не будет бить по твоим серверам. Он будет бить по тому, что ты любишь. И бинты Пандоры тебя не спасут. Бенджамин сидел в темноте, сжимая забинтованные лапы в кулаки, чувствуя, как внутри него окончательно умирает прежний, самоуверенный мыш, уступая место холодному, безжалостному стратегу, готовому выжечь этот город дотла ради безопасности своей семьи.