Одиннадцатая глава

      Суган выкупил этот дом спустя несколько недель после того, как узнал о беременности Наён. Двухэтажный особняк с огромными панорамными окнами, спрятанный в тихом элитном пригороде Сеула. Он искал идеальную золотую клетку — достаточно уединённое и достаточно изолированную.       В тот вечер он сам привёз Наён сюда, впервые показав ей место, которое отныне должно было стать её домом. Или, если называть вещи своими именами, ещё одной клеткой.       Стоя посреди огромной гостиной, Наён бледнела, глядя на то, как сквозь чистое панорамное стекло вечерний свет заливает безупречный интерьер. Панорамные окна открывали вид на ухоженный сад, обнесённый высоким каменным забором.       И всё же, как бы ни было страшно это признавать, Наён иногда ловила себя на мысли, что ей нравилось это место.       По сравнению с тесной арендованной квартирой здесь было слишком много пространства, слишком много воздуха и почти пугающего комфорта. В этой изоляции её измученный организм получил долгожданную передышку. Она могла часами сидеть в мягком кресле, уставившись на ухоженный сад, и поглаживать свой живот, словно пытаясь успокоить не только ребёнка, но и саму себя.       Палач обеспечил ей идеальные условия для вынашивания его крови.       Живот становился всё заметнее, приобретая мягкую округлость, и скрывать беременность за свободными блузками удавалось с каждым днём всё хуже. И Наён наконец решилась рассказать об этом своей семье, хотя оттягивала этот момент как могла, до последнего содрогаясь от мысли о неизбежных вопросах.       — Кто отец, Наён? — спросила мама, с трудом приходя в себя от этой ошеломляющей новости. Она испуганно всматривалась в побледневшее лицо дочери.       Наён замерла, чувствуя, как внутри всё сжимается от подкатившего к горлу спазма. Она физически не могла произнести его имя вслух. Это имя в их школьные годы гремело в вечерних новостях на всех телеканалах — жестокий буллер, ублюдок из золотой молодёжи, ломавший чужие жизни ради забавы.       Наён медленно перевела взгляд на притихшего на диване Хёну. Её брату в своё время тоже сполна досталось от его жестокости. Стоит ей назвать его имя, и Хёну мгновенно, без лишних слов всё поймёт.       — Это один очень влиятельный человек… Но его имя я назвать не могу, — едва слышно, но твёрдо выдавила она из себя.       — Но почему? — мама растерянно подалась вперёд, ловя её бегающий взгляд.       — Он женат, мама. И слишком сильно дорожит своей безупречной репутацией.       Мама резко отшатнулась, словно её ударили наотмашь. Округлившиеся от ужаса и возмущения глаза впились в побледневшее лицо дочери, а губы задрожали от нахлынувшей обиды.       — Женат?! — вскричала она. — Наён, господи… Ты в своём уме?! Ты понимаешь, в какую грязную яму ты себя столкнула?! Ты — молодая, образованная девочка, стала обычной подстилкой для богатого негодяя?!       — Мама, пожалуйста… — попыталась вставить слово Наён, но мать хлёстко оборвала её, даже не желая слушать оправданий.       — Я ночами не спала, чтобы вырастить вас достойными людьми! Столько сил в тебя вложила, а ты без всяких раздумий легла в постель к женатому мужчине! Тебе что, свободных мужчин вокруг не было?!       Каждое слово матери, словно хлёсткий удар плетью, обрушивалось на Наён, выбивая из лёгких остатки воздуха. В скромной, тесной гостиной родного дома это унизительное обвинение звучало пугающе громко. Мама задыхалась от нахлынувшего стыда, её лицо шло багровыми пятнами, а в глазах стояли слёзы искреннего разочарования.       Эта привычная, когда-то уютная обстановка родительского дома теперь казалась Наён местом её публичной казни.       Наён резко встала, сжимая в руках сумку, и пошла к выходу из квартиры. В прихожей ей катастрофически не хватало воздуха, а округлившийся живот болезненно стянуло от дикого стресса.       — Эй, куда пошла? — крикнула вслед мама, выбегая за ней из гостиной.       — Я от тебя другого не ожидала. Только истерики и упрёки. Ни капли желания просто выслушать.       — Да, мать у тебя плохая. А ты вся такая хорошая. Подумаешь, прыгнула в постель к чужому мужу и теперь носишь нагулянного ребёнка! Позорница!       Наён вылетела на улицу, задыхаясь от холодного воздуха, и рванулась к обочине, где её уже ждал тонированный седан. Стоило ей захлопнуть за собой тяжелую дверь и оказаться в полумраке салона, как остатки самообладания окончательно покинули её.       Она уткнулась лицом в ладони и горько, безутешно расплакалась.       Плечи Наён судорожно вздрагивали, а измученное тело крупно било лихорадочной дрожью. Ублюдское, несправедливое слово «подстилка», брошенное матерью, до сих пор набатом звенело в её ушах, выжигая изнутри всё живое. Она принесла себя в жертву, надела этот грязный поводок ради свободы брата, а в ответ получила лишь презрение и обвинения в продажности. Заметно округлившийся живот, под которым бережно развивалось её чудо, болезненно стянуло спазмом. Она инстинктивно сжалась в кресле, пытаясь защитить малыша хотя бы от собственных слёз.       — Всё… всё хорошо, — прошептала она сквозь слёзы, пытаясь успокоить и себя, и малыша. — Ладно. Я больше не буду плакать.       Она несколько раз глубоко вдохнула, вытирая мокрые щёки.       Ей нельзя было позволить себе сломаться.       Этот ребёнок появился в её жизни вопреки годам уверенности в том, что она никогда не станет матерью. Маленькая жизнь, которую она так долго считала невозможной, теперь существовала внутри неё и постепенно становилась для Наён единственным светлым смыслом среди всего происходящего.       И ради него она должна была держаться.

***

      Её вызвал на ковёр председатель.       Когда тяжелые двери кабинета председателя открылись, Наён переступила порог и замерла. В просторном, залитом светом офисе пахло терпким парфюмом Сугана. Он сидел в своем глубоком кожаном кресле, прокручивая в пальцах дорогую ручку. Стоило дверям за ней захлопнуться, как Суган медленно поднял свой потемневший взгляд хищника.       Она подошла ближе к столу.       — Господин Хан, — поклонилась она, изо всех сил стараясь держать официальный тон. — Вы вызывали меня.       Суган не ответил. Он лишь отложил ручку, поднялся с кресла и плавно обошёл стол. Наён чуть обернулась к нему, слегка прижимаясь к краю стола. С каждым его приближающимся размеренным шагом внутри всё привычно сжималось.       Мужчина остановился вплотную, безжалостно нарушая её личные границы и заставляя Наён упереться в холодное дерево.       — Ты обследование проходила?       Она кивнула.       — Врач был крайне обеспокоен твоим здоровьем, — сказал Суган и неожиданно коснулся её живота, ныряя ладонью под широкий пиджак. — Ты что, хочешь угробить моего ребёнка?       «Моего ребёнка».       Наён сразу поняла, что в этих словах не было ни любви, ни той нежности, которая могла бы принадлежать будущему отцу. Это не было проявлением заботы о собственном ребёнке. Для Хана Сугана, безжалостного председателя и циничного буллера, привыкшего превращать чужую слабость в рычаг власти, ребёнок был всего лишь ещё одной вещью, которую он мог назвать своей.       Очередным трофеем.       Живым доказательством того, что он окончательно подчинил её себе. Тем, что связывало их крепче любых обещаний, угроз и замков. Ребёнок должен был стать не частью её будущего, а частью его власти над ней. Инструментом, который навсегда оставлял Наён внутри созданной им клетки.       — Нет, — едва слышно ответила Наён. Голос предал её, сорвавшись на сиплый шёпот.       — Тогда почему ещё не подала заявление на декретный отпуск? — давящим тоном спросил он.       — Я… я могу ещё работать. Сроки позволяют, — Наён с трудом подбирала слова, пытаясь заставить измученный страхом разум найти хоть какое-то подобие оправдания. Она отчаянно держалась за должность исполнительного директора, словно та могла защитить её от окончательной изоляции. Школа оставалась последней, почти призрачной ниточкой, связывающей её с прежней жизнью, людьми и остатками свободы, которые Суган ещё не успел у неё отнять.       Он молча смотрел на неё несколько долгих секунд. Взгляд был тяжёлым, оценивающим.       — Чтобы сегодня написала заявление, — леденящим тоном отчеканил он и, убирая тяжелую ладонь с её живота, направился к своему рабочему месту.       Ему не требовалось её согласие. Как, впрочем, никогда не требовалось.       Последнее слово всегда оставалось за ним, а её согласие или протест не имели ровным счётом никакого значения. Суган вальяжно опустился в своё глубокое кожаное кресло и снова взял в пальцы дорогую ручку, мгновенно вычёркивая Наён из своего рабочего графика.

***

      Как того и требовал Суган, Наён всё же написала заявление на декретный отпуск. Руководство фонда незамедлительно оповестило об этом администрацию школы.       Завуч, едва закрыв за собой дверь школьной канцелярии, дрожащими пальцами вытащила из кармана мобильный телефон. Женщина спешно забилась в самый глухой угол коридора и набрала знакомый номер.       В трубке раздался лишь один длинный гудок, после чего послышался холодный, щелкнувший звук принятого вызова.       — Госпожа Хан… Добрый день, — заискивающе, срываясь на испуганный сип, пролепетала завуч. — Я… я должна сообщить вам кое-что крайне важное. Касательно Джи Наён.