Глава 1.

Эсме выгнала их на берег, даже не спросив, хотят они этого или нет. Просто открыла дверь, сложила руки на груди и сказала: «Живо вышли все отсюда на берег. В беседку. И чтобы оттуда не выходили, пока не договоритесь». Адиль попытался было возразить — что-то про то, что он глава рода, а не послушный мальчик, — но Эсме посмотрела на него так, что он забыл, что собирался сказать. Исо и Оруч переглянулись и пошли следом — не потому, что боялись Эсме, ( хотя это тоже безусловно сыграло свою роль) а потому, что сидеть в пустой гостиной и ждать, пока Адиль их там найдёт, было ещё хуже. Беседка стояла на самом краю берега, и из неё открывался вид на море — чёрное, бесконечное, с лунной дорожкой, которая тянулась к горизонту, как приглашение уплыть куда-нибудь подальше от всех этих разборок. Внутри было темно и пахло деревом, солью и старыми обидами, которые накопились за последние недели. Они расселись кто куда — Адиль на лавку у входа, чтобы контролировать выход (на всякий случай, хотя бежать было некуда), Исо на перила, свесив ноги вниз и покачиваясь, будто собирался упасть в любой момент, а Оруч устроился на дальней лавке, вытянув ноги и скрестив руки на груди, всем своим видом показывая, что он здесь вообще случайно и в любой момент готов исчезнуть. Первые несколько минут никто не произнёс ни слова. Тишина была такой густой, что можно было резать ножом и подавать к чаю. Где-то вдалеке кричали чайки, где-то на берегу плескалась вода, а в беседке трое мужиков сидели и делали вид, что им не о чем говорить, что они здесь просто так, что через пять минут разойдутся и забудут об этой встрече, как о страшном сне. — Ну и что дальше? — спросил наконец Адиль, когда молчание стало совсем невыносимым, и его голос прозвучал резче, чем он хотел — но он не умел иначе, он разучился говорить мягко за эти годы, проведённые в ожидании, в ненависти, в войне, которая никогда не заканчивалась. — А что ты хочешь от нас услышать? — спросил Исо, и в его голосе не было вызова — только усталость. — Что мы извиняемся? Мы извиняемся. В сотый раз уже, наверное. Хочешь, на колени встану? Я вставал уже. Могу повторить. — Не надо на колени, — буркнул Адиль и отвернулся к морю, потому что смотреть на этого белобрысого идиота, который был готов унижаться ради его сестры, было почему-то стыдно. — От коленей толку мало. — А от чего будет толк? — спросил Оруч, и в его голосе прозвучала такая усталость, что Адилю, стало его даже жаль, — Скажи, Адиль. Что нам сделать, чтобы ты нас простил? — Я не знаю, — честно ответил Адиль, и это было, наверное, самое честное, что он сказал за последние две недели. — Я вообще ничего не знаю. Я двадцать лет не знал, что у меня есть дочь. Двадцать лет, блин. Она выросла, пока я тут... я даже не... — Он замолчал, сжал челюсти так, что желваки заходили ходуном, и сделал вид, что ему что-то попало в глаз. — Мы тоже не знали, — тихо сказал Исо. — Почти до самого конца. Пока не нашли ту акушерку. — И вы не сказали, — снова вернулся к своему Адиль, и в его голосе была не злость — боль. — Не сказали никому. — А что бы мы сказали? — спросил Оруч, и в его голосе впервые за вечер появилась горечь. — Как ты вообще это себе представляешь. Сказали бы мы тебе: «У тебя есть дочь, её зовут Элени, та самая из Греции, и Эсме двадцать лет думала, что она мертва». Ты бы что сделал? Пристрелил бы нас и поехал разбираться? — Я бы... — начал Адиль и замолчал. Потому что не знал, что бы он сделал. Наверное, он бы убил Шерифа. Как только увидел бы, сразу, не думая, не спрашивая, не разбираясь. И сел бы в тюрьму. И Элени так и не узнала бы, кто её отец. Или узнала бы, но уже от кого-то другого. Когда было бы поздно. — Вот именно, — сказал Исо, словно прочитал его мысли. — Ты бы нас убил, а потом пошёл бы и убил Шерифа. А дальше только тюрьма! Адиль молчал долго — так долго, что Исо начал ёрзать на перилах, рискуя свалиться в кусты, а Оруч заёрзал на лавке, будто собирался встать и уйти. Но Адиль заговорил — и они оба замерли. — Вы идиоты, — сказал он, и в его голосе не было злости — только усталость. — Вы оба идиоты. И ваша семейка идиоты. И моя семейка идиоты. Все мы идиоты, которые не умеют разговаривать по-человечески. — Это мы знаем, — усмехнулся Исо, и напряжение в беседке чуть-чуть спало — не исчезло совсем, но стало не таким острым. — Ладно, парни Фуртуна, — сказал Адиль, и уголки его губ дрогнули в подобии улыбки — невесёлой, но настоящей. — Возможно, вы смогли меня задобрить. — Слава Всевышнему, спасибо большое, что пощадил наши несчастные души! — воскликнул Исо, поднося руки к небу, как будто молясь. — Ну, мой брат, раз уж у нас тут некое подобие мира, — сказал Исо, делая драматичную паузу и поднимая воображаемый бокал, — я предлагаю выпить за это! — Боже, терпения мне! Ты что, дурак? Мы тут серьезные вещи обсуждаем! — возмутился Оруч, глядя на брата так, будто тот только что предложил прыгнуть со скалы в море. — Может быть, — согласился Исо и пожал плечами с таким видом, будто в его словах была глубокая философия, а не желание просто напиться. — Но пить от этого меньше не хочется. Адиль закатил глаза — впервые за вечер, наверное, потому что он так долго носил в себе эту маску суровости, что забыл, как это делается, — и это было настолько по-человечески, так далеко от образа главы Кочари, который должен быть всегда серьёзным и непреклонным, что Исо не сдержал улыбки. — За мир, — сказал Адиль, и его голос звучал так, будто он сам не верил в то, что говорит, но сказать всё равно хотел — потому что если не сейчас, то когда? Если не здесь, то где? — Которого у нас никогда не было. Он полез в карман куртки и достал бутылку ракы — откуда она там взялась, он и сам не помнил, кажется, сунул утром, собираясь на работу, а зачем — бог его знает. Может, предчувствовал, что вечер будет долгим. — Ты носишь с собой ракы? — удивился Оруч. — Теперь буду, — ответил Адиль, откручивая крышку. — Для таких вот разговоров. Разговор затих. Бутылка ракы, пошла по кругу. Исо отхлебнул, поморщился — ракы в Трабзоне была крепкой, не для слабаков, — и передал Оручу. Оруч выпил не моргнув, хотя обычно не любил этот напиток. Адиль пил больше всех, и от этого его лицо постепенно теряло ту каменную маску, которую он носил последние недели. А то что было дальше, Исо не смог бы вообразить даже в своих самых смелых мечтах. — Вот вы знаете, что я вам скажу. — сказал вдруг Адиль, и в его голосе появилась такая интонация, которую Исо научился распознавать за последние месяцы, — Эсме. Это ваша любимая невестка Эсме. Она просто невыносима. Я говорю ей: давай поженимся. Она — нет. Я говорю: давай просто жить вместе. Она — нет. Я говорю: давай хотя бы поговорим об этом. Она — давай сначала решим вопросы с фабрикой, потом с Элени, потом с Шерифом, потом с погодой, потом... — Она боится, — сказал Исо, не спрашивая, а утверждая. — Чего? — Адиль поднял на него глаза. — Тебя. Себя. Того, что если вы станете семьёй, то потеряете это. Как она потеряла Элени. Как ты потерял её двадцать лет назад. Адиль не ответил. Он смотрел на бутылку, которую держал в руках, и, казалось, видел в ней что-то, чего не видели остальные. — Она такая же невыносимая, как и в первую встречу. Знаете, как я понял, что пропал? — спросил он, ни к кому не обращаясь. — Значит, пришел я на рынок. Она стояла с корзиной помидоров, и подол её платья развевался на ветру. Я шёл мимо с отцом, остановился и забыл, как дышать. Потом она заметила мой взгляд, и как заорала на весь рынок. Видите ли, я какой-то извращениц, который пялиться на девушек. — И что ты сделал? — спросил Оруч. — Ну я пытался оправдаться и все в этом духе, но она даже слушать не стала и просто ушла. — усмехнулся Адиль. — Отец потом долго смеялся над о мной. А дальше, я просто каждый раз пытался, попадаться ей на глаза. Тогда я был молодым, глупым и уверенным, что весь мир у моих ног. Думал, что успею. Что потом. Что ещё наверстаю. А потом... потом все выскользнуло из рук.  Исо хотел сказать что-то ободряющее, но не стал — Адиль не любил, когда его жалели. — Ула а ты-то чего молчишь. Хоть сказал бы что-то, — сказал Адиль, переходя в наступление. — Вон твоя жена с тобой вообще не разговаривает уже две недели. — Спасибо, что напомнил, — сухо ответил Исо. — Я сам забыл. — Но знаешь, что мне больше интересно. Когда ты вообще успел влюбится в мою сестру? А? Ты же кричал всем налево, направо любишь ее. И на коленях перед о мной признавался. — спросил Адиль таким суровым тоном, который всегда использовал, когда речь заходила о его сестре, что Исо слегка напрягся, понимая, что если скажет лишнее, то он точно эту бутылку ему об голову разобьет.  Он сделал большой глоток, почувствовал, как ракы обжигает горло, и заговорил — потому что молчать было уже невозможно, потому что эти две недели разрывали его на части, а сидеть и делать вид, что всё нормально, он больше не мог. — Я влюбился в неё в пятом классе, — сказал он, глядя в темноту, где море сливалось с небом. — В Трабзонском лицее. Она была маленькая, злая, носила косички и ненавидела меня со всей дури. Я дёргал её за косички, она меня била. Я подкалывал, она посылала на три буквы. А потом она швырнула в меня пеналом, и я понял, что мое желание ее побесить, возникало только потому что она мне очень нравилась.  — Классика, — прокомментировал Оруч. — Мальчик дёргает девочку за волосы, потому что не знает, как ещё привлечь внимание. — Заткнись, — сказал Исо беззлобно. Адиль вдруг усмехнулся — первый раз за вечер. — А она тебя била? — спросил он. — О да, — ответил Исо с такой гордостью, будто это было его главное достижение. — Она меня однажды огромной вазой по голове ударила. У меня два дня в ушах звенело. В итоге пришлось идти к врачу и оказалось, что у меня сотрясение мозга. Мама такой скандал устроила, все пыталась узнать кто это меня так ударил.  — И что ты не сказал, кто это был? — спросил Адиль, очень удивленным голосом.  — Нет конечно! Я что на идиота похож? — возмущение таким вопросом, было очевидно на лице Исо, — Во-первых, это не по-мужски, сдавать девочек. Во-вторых, она меня точно прикончила бы при следующей встрече.  — И ты влюбился, после всего этого? — не унимался Адиль. — А ты в Эсме влюбился, когда увидел её с помидорами, — парировал Исо. — У каждого свой пунктик. Оруч фыркнул и отобрал у Исо бутылку. — Потом резко, она начала меня игнорировать в старших класса. Честно я так и не понял, откуда взялось такое неожиданное изменение в ее поведении. Просто в моменте, она перестала обращать на меня внимания. А я, уж поверьте, очень пытался привлечь его,— продолжил Исо, и его голос стал тише. — Это было хуже, чем когда она меня била. Потому что когда она бьёт — она меня видит. А когда игнорит — меня для неё не существует. Я говорил гадости, провоцировал, пытался задеть. Ноль реакции. — А на выпускном? — спросил Оруч. Исо закрыл глаза — перед внутренним взором встала картинка, которую он не мог забыть десять лет. — Она пришла в голубом, длинном, платье, — сказал он, и в его голосе появилась такая тоска, что даже Адиль, который не умел сочувствовать, почувствовал что-то похожее на жалость. — Просто, даже словами не могу описать, в каком я был состоянии. Стоит начать с того, что даже в школе она не носила юбки. А тут хоп и сразу платье. Конечно я не мог подобрать челюсть с пола. Я никогда не видел её такой красивой. Волосы распущены, глаза блестят... Я стоял как идиот и смотрел. А она шла под руку с этим ублюдком Эюпханом, будь он проклят!  — С Эюпханом? — переспросил Адиль, и его голос стал холодным. — С ним, — кивнул Исо. — Он шёл за ней, как пёс на поводке. Собственно, как и все школьные годы. И улыбался. А я... я ничего не мог сделать. Потому что я — Фуртуна. А она — Кочари. Я не имел права даже смотреть на неё, не то что...О боже, а когда она начала танцевать с ним медленный танец, я реально чуть не сошел с ума. Мне стало так плохо, что я просто сбежал с собственного выпускного.  Он замолчал, махнул рукой и отхлебнул из бутылки, которую Оруч вернул ему обратно. — Потом мы уехали, — продолжил он. — Я в Стамбул, она в Анкару. Я пил, курил, гулял с девушками, занимался всякой ерундой. Думал, что если заглушу это, то пройдёт. Не прошло. Через четыре года я увидел её на рынке. Она выбирала помидоры. — Опять помидоры, — заметил Адиль, и в его голосе появилась усмешка. — А что такого? — спросил Исо. — Она умеет выбирать помидоры. Я стоял и смотрел, как она их нюхает. — Ты реально псих, — сказал Адиль, но без злости. — Я знаю, — согласился Исо. — А потом началась вся эта заварушка с Элени. Мне приказали похитить Фадиме. Адиль напрягся, но промолчал. — Я не хотел этого делать, — сказал Исо. — Но я знал: если не сделаю это сам, дело прикажут сделать какой-нибудь скотине Четину. А этого я не мог допустить. Лучше пусть она меня ненавидит, но будет в относительной безопасности. — И она тебя ненавидела? — спросил Адиль. — О да, — усмехнулся Исо. — Она кричала на меня, била, проклинала. И я... я был счастлив. Потому что она меня замечала. — У тебя странные представления о счастье, — заметил Оруч. — У нас у всех странные, — ответил Исо. — Посмотри на себя. Ты счастлив, когда Элени молчит? Адиль счастлив, когда Эсме его динамит? Мы все ненормальные. — Тоже верно, — согласился Адиль. — А когда бабушка Ширин предложила этот брак, — продолжил Исо, и его голос стал тихим, почти благоговейным, — я не поверил. Я думал, что ослышался. Всю жизнь я мечтал быть с ней, но знал, что это невозможно. А тут — пожалуйста. Шанс. — А вот с этого места поподробнее. Вы мне так толком и не объяснили, что тогда произошло— спросил Адиль, хотя примерно догадывался. — Да что тут рассказывать, брат. Шериф приказал мне убить Фадиме. Чтобы причинить боль тебе. И чтобы я окончательно заслужил его доверие. Я, конечно, чуть с ума не сошел. Какое еще убийство? —  Исо, заплетающимся языком, начал тараторить без остановки, — Я вообще человека убить не смогу, что уж говорить про любимую девушку. Я бы скорее себе пулю пустил, чем в неё. Пришлось идти к Ширин. Кстати, когда Фадиме услышала всю эту историю с убийством, она направила на меня пистолет и хотела застрелить, думая, что я пришел убить её, — вдруг он начал смеяться как сумасшедший. — В итоге Ширин разработала гениальный план с женитьбой. После миллиона «оров», криков и споров мы пришли к выводу: это будет верное решение. Чтобы ты не пошёл на войну с Шерифом. Чтобы ты не убил его и не сел снова. Она пожертвовала собой. А я… я просто был рядом. И надеялся. — он вдруг резко замолчал.  — На что? Сам не знаю. Может, на чудо. А может, на то, что однажды она всё поймет и не возненавидит нас за эту женитьбу. Глупо, да? Надежда — последнее, что умирает у таких идиотов, как я. — А теперь что? — спросил Оруч. — А теперь она не разговаривает со мной, — ответил Исо, опустив голову на стол,— И я не знаю, что делать. ———— Беседка давно перестала быть просто беседкой — она превратилась в их личный штаб по решению всех семейных проблем, которые они, впрочем, решать не собирались, а только обсуждали по кругу, словно заевшую пластинку. Море за бортом слилось с небом в одну чёрную бесконечность, лунная дорожка расплылась в мутное пятно, а звёзды, казалось, начали кружиться в каком-то медленном, пьяном хороводе. Бутылок было уже три, может быть, четыре — кто их считал? Адиль доставал их из карманов с пугающей регулярностью, и Исо начал подозревать, что куртка у него волшебная, потому что в обычную куртку столько ракы не влезает. Исо допил остатки, поставил бутылку на стол и вдруг понял, что они так и не услышали главного. Про Элени говорили мало, только в общих чертах — красивая, добрая, греческий акцент, — а Оруч, который обычно не лез в чужие разговоры, сегодня вообще молчал, как партизан на допросе. — Слушай, — сказал Исо, толкая брата в плечо, — А ты? Ты про Элени так ничего и не рассказал. Я тут про Фадиме распинаюсь, Адиль про Эсме ноет, а ты молчишь. Оруч, который до этого сидел тихо и только иногда вставлял свои комментарии, вдруг выпрямился. — А что рассказывать? — спросил он. — Она красивая. Умная. Добрая. — Это не рассказ, это смс-сообщение, — фыркнул Исо. — Давай подробности. Как ты понял, что влюбился? Мне очень интересно! Оруч посмотрел на море, потом на звёзды, потом сделал большой глоток прямо из горла — не потому, что хотел напиться, а потому, что без этого говорить было невозможно. — Вот как ее увидел в первый раз, так и влюбился сразу. Конечно, я еще тогда понятия не имел, кто она такая. Это был первый день, когда Элени приехала в Турцию, — начал он, и его голос стал тихим, будто он рассказывал не им, а самому себе, переживая тот момент заново. — Вы все были в сборе. Эсме только что выстрелила в Адиля. Адиль, который до этого момента сидел с видом человека, которого всё это не касается, вдруг заинтересованно поднял голову. — Я был в сознании, — сказал он. — Кровь хлестала, но я был в сознании. И я видел, как она подошла ко мне. Элени. — Она подбежала к тебе, — кивнул Оруч. — Я видел это из окна скорой. Мы только подъезжали, а она уже была рядом с тобой. Она не знала, кто ты. Она не знала, что происходит. Она просто увидела раненого человека и бросилась помогать. — Она врач, это логично,— тихо сказал Адиль, и в его голосе появилась такая странная смесь гордости и боли, что Исо невольно посмотрел на него внимательнее. — Она врач, — согласился Оруч. — И она накладывала тебе жгут, когда я выпрыгнул из машины. Я заорал: «Отойдите от пациента!» А она подняла голову. Он замолчал, и в этом молчании было что-то такое, что даже Адиль перестал дышать. — Она была в крови, — сказал Оруч, и его голос дрогнул. — В твоей крови. Вся в красном. Волосы растрепаны, глаза дикие. И она сказала: «Я врач. Помогите мне». Я посмотрел на неё и забыл, как меня зовут. — Ого, — сказал Исо, потому что ничего умнее в голову не пришло. — Она не испугалась, — продолжил Оруч. — Ни крови, ни выстрелов, ни того, что вокруг толпа Фуртуна, которые хотели до смерти забить Адиля. Она просто делала свою работу. А я стоял и смотрел на неё, как дурак. — И что ты сделал? — спросил Адиль. — Начал помогать, — ответил Оруч. — Что мне оставалось делать? Мы вместе перевязывали тебя, потащили в машину и довезли до медпункта. А там уже вообще начался цирк. — Какой ещё, блин, цирк? — с каждым словом Адиль всё больше бесился на Оруча. Как никак, они обсуждают его родную дочь! — Брат, ты, конечно, не обижайся, но я вообще не собирался тебя спасать. Хотел оставить тебя умирающего и уехать. Ты же всё-таки Кочари и всё такое. Но Элени посмотрела на меня как на сумасшедшего и сказала, что я вовсе и не врач, раз уж оставляю пациента умирать. Вообщем, мы с ней очень долго спорили. И в итоге я сдался. Пришлось делать тебе операцию и вытаскивать эту пулю. — То есть ты хотел меня бросить⁈ — Адиль аж подскочил чутка. — Ты офигел вообще? Я кровью истекаю, а ты собрался уехать⁈ Моя дочь была права, из тебя врач никакой! — сказал Адиль с огромной гордостью за дочь.  — Да ладно тебе, — Оруч отмахнулся, — какие наши годы. Всё нормально же. Ты живой, я живой. Тогда такие времена были, брат. Не до сантиментов. Исо, до этого молча слушавший, чуть прищурился и спросил с усмешкой: — И что, Оруч? Ты так и влюбился в неё с первого взгляда? — Да, но окончательно я понял, что пропал, когда она улыбнулась, — сказал Оруч, и в его голосе появилась такая нежность, что даже Адиль, который обычно ревновал при любом упоминании дочери, почувствовал себя неловко. — Мы как раз закончили оперировать, и она посмотрела на меня, улыбнулась и сказала: «Спасибо». Хотя объективно, максимум, что я мог заслужить, в этот момент, это плевок в лицо. Но я не мог вымолвить ни слова и просто кивнул. — И всё? — не поверил Исо. — И всё, — вздохнул Оруч. — А потом сами знаете. — Ты знаешь, что я тебе скажу? — уверенно сказал Исо, откидываясь на спинку лавки и задирая голову к звёздам, которые уже начали двоиться в его глазах, но это даже придавало происходящему какой-то особой, пьяной поэтичности. — Она тебя точно простит, это же Элени! Она добрейшей души человек, она даже муху не обидит, если только эта муха не будет угрожать жизни пациента. — Ты так уверен? — спросил Оруч, и в его голосе появилась такая детская, почти болезненная надежда, что Адиль, который хотел было снова вставить свои пять копеек про то, что его дочь вообще-то не должна никого прощать, особенно наглых Фуртуна, неожиданно промолчал — может быть, потому что увидел в глазах Оруча то же самое, что видел в своих каждую ночь, когда думал об Эсме. — Абсолютно, — кивнул Исо и икнул, чем разрушил всю торжественность момента, но никто не обратил на это внимания, потому что все трое уже давно перешагнули ту черту, когда такие мелочи имеют значение. — Вот моя Фадиме — это другое дело. Она мне скорее череп прострелит, чем простит. И не потому, что она злая, а потому, что она... она... — Принципиальная? — подсказал Адиль, и в его голосе впервые за вечер появилась усмешка — не злая, не ехидная, а какая-то почти тёплая, как у старшего брата, который знает свою младшую сестру лучше, чем кто-либо другой. — Принципиальная, — согласился Исо. — И гордая. И упрямая. И вообще — вся в тебя, между прочим. — Это оскорбление или комплимент? — спросил Адиль, но в его голосе не было обиды. — Это факт, — ответил Исо и поднял бутылку, которая снова оказалась у него в руках, хотя никто не видел, как она туда попала. — За Фадиме. Которая меня убьёт. Но сначала, надеюсь, простит. — За Элени, — сказал Оруч, поднимая свою бутылку, — которая, надеюсь, простит меня раньше, чем я умру от тоски. — За Эсме, — сказал Адиль, и его голос вдруг стал серьёзным, почти трезвым. — Потому, что когда она увидит мое состояние, то точно убьет. — Она тебя не убьёт, — авторитетно заявил Исо. — Она слишком долго тебя ждала, чтобы убивать за такие мелочи. — А если убьёт? — спросил Адиль. — Тогда мы с Оручем скажем на твоих похоронах, что ты был хорошим человеком, — пообещал Исо, и они оба рассмеялись — громко, по-пьяному, так, что эхо разнеслось по всей бухте, и даже рыбы в море, наверное, испугались. — Эй не преувеличивайте, я еще слишком молод, — сказал Адиль, но не удержался и тоже засмеялся — первый раз за вечер, первый раз за многие дни, первый раз с того самого собрания, когда рухнул его мир, когда он узнал, что его дочь жива, и в тот же момент понял, что она — дочь женщины, которую он любил двадцать лет, — выросла без него. — Мы знаем, — ответил Исо, вытирая выступившие от смеха слёзы. И они выпили снова. Потому что для обещаний нужны были тосты, а для тостов — ракы. И потому что, сидя в старой беседке на берегу моря, под звёздами, которые, казалось, светили только для них, они наконец-то почувствовали что-то похожее на мир. — Ты знаешь, — сказал Исо, когда они уже почти допили четвёртую (или пятую — кто их считал?) бутылку, — а ведь она меня любит. — Кто? — спросил Адиль, который уже почти спал. — Фадиме, — ответил Исо, и в его голосе было такое удивление, будто он сам только что понял это, только что осознал ту истину, которая была перед ним все эти месяцы, но он боялся в неё поверить. — Она меня любит. Просто не говорит. — Откуда ты знаешь? — спросил Оруч, который ещё держался, но уже с трудом. — Она поцеловала меня, — сказал Исо, и его голос стал тихим, почти благоговейным. — После того как я ей всё рассказал. Она поцеловала меня. А потом ударила, но это не важно. — Важно, — сказал Адиль, не открывая глаз. — Если она тебя ударила, значит, ты ей действительно дорог. Она не тратит силы на тех, кто ей безразличен. — Спасибо, — сказал Исо. — Ты меня обнадёжил. — Я серьёзно, — Адиль открыл один глаз и посмотрел на Исо так, будто видел его впервые. — Она моя сестра. Я знаю её лучше, чем ты. Если она тебя не бросила после того, что случилось, — значит, не бросит никогда Время шло. Может быть, час, может быть, два — кто их считал? Луна поднялась высоко, и лунная дорожка на море стала шире, словно приглашая их выйти на прогулку по воде. Звёзды кружились в каком-то бесконечном хороводе, и Исо вдруг почувствовал, что они смотрят на него и кивают — одобрительно, как старые друзья, которые рады его видеть. Они говорили о женщинах, о любви, о том, как это тяжело — быть влюблённым в ту, которая не отвечает, и как это прекрасно — быть влюблённым вообще. Исо рассказывал, как однажды Фадиме влепила ему пощёчину на глазах у всей фабрики, и он был счастлив, потому что она его заметила. Оруч рассказывал, как Элени накормила его своим фирменным греческим супом, от которого он потом три дня мучился животом, но сказал, что вкусно, потому что не мог её расстроить. Адиль слушал их, иногда вставлял свои комментарии — про то, как Эсме когда-то швырнула в него тапком, когда он сказал, что её новая стрижка ему не нравится, — и постепенно его лицо теряло ту каменную маску, которую он носил последние недели. В какой-то момент — кто знает, когда это случилось — они перестали контролировать свои языки. Слова вылетали сами собой, без фильтров, без оглядки на то, кому они говорят. Исо, который всегда был весёлым и беззаботным, вдруг стал серьёзным и говорил о любви с такой болью, что даже Адиль, который не умел сочувствовать, почувствовал себя неловко. Оруч, который обычно был спокойным и рассудительным, вдруг начал жестикулировать и рассказывал, как он мечтает увести Элени куда-нибудь далеко. Адиль смеялся и говорил, что если Оруч посмеет увезти его дочь, он лично догонит их и привезёт обратно. — А если она сама захочет уехать? — спросил Оруч. — Тогда я поеду с вами, — ответил Адиль. — И буду жить в соседней палатке. — Ты не умеешь жить в палатке, — заметил Исо. — Вообще то был уже опыт, — сказал Адиль. — Я так ради Эсме два дня там жил.  Исо хотел что-то сказать, но в этот момент Адиль, который, казалось, уже почти уснул, вдруг резко сел и полез в карман за телефоном. — Ты кому собрался звонить? — спросил Оруч, хотя уже знал ответ. — Эсме, — ответил Адиль, уже набирая номер. — Скажу ей, что я её люблю. И пусть посмотрит, какие мы тут красивые и как хорошо проводим время. — Ты уже говорил, — напомнил Исо. — Скажу ещё раз, — упрямо ответил Адиль. — Пока не поверит. — Ты же пьян — сказал Оруч, но без осуждения, скорее констатируя факт. — Немножко, — признался Адиль и уже нажимал на вызов. — Но это не отменяет того, что мы красивые и нам весело. — Ты пьян в стельку, — поправил Исо, но не стал его останавливать — ему самому было интересно, что из этого выйдет, да и увидеть Фадиме, пусть и через экран, было лучше, чем ничего. Видеосвязь включилась, и на экране появилась Эсме — уставшая, но красивая, с лёгкой улыбкой в уголках губ. — Адиль, ты где? — спросила она, и в её голосе смешались усталость и любопытство. — В беседке, — гордо ответил Адиль и повернул камеру так, чтобы она увидела Исо и Оруча, которые тут же помахали ей руками — синхронно, как два близнеца, хотя близнецами они не были, просто ракы сделала их движения удивительно скоординированными. — Смотри, какие мы тут все. — Вы что пьяные ? — спросила Эсме, как-будто говорила с детьми, которые набедокурили, но наказывать их за это нет сил. — Мы счастливые, — поправил Адиль. — Это разные вещи. — Он философ, — сказал Исо Оручу. — Он пьяный философ, — поправил Оруч. — Это ещё хуже. На заднем плане у Эсме мелькнули два лица — Элени и Фадиме. — О, — сказал Исо, увидев жену, и его голос стал тише, почти неслышным. — Она тоже там. Исо не знал, что еще сказать — потому что Фадиме смотрела не на него, а куда-то в сторону, делая вид, что её это всё не касается, что она вообще не смотрит в экран и ей нет никакого дела до того, что происходит в беседке. — Передай ей, что я её люблю, — сказал он, и в его голосе было столько боли, что даже Адиль, который держал телефон, почувствовал себя неловко и опустил его немного ниже. — Передашь сам, — ответила Эсме. — Когда мы приедем и заберем вас. Сидите там и далеко не уходите! Мы выезжаем — пригрозила им Эсме.