Глава 2.

Эсме сидела в гостиной Кочари с чашкой липового чая, который давно остыл, но она всё равно машинально подносила его к губам каждые несколько минут, потому что руки нужно было чем-то занять, а мысли — как-то успокоить. За окном давно стемнело, на море уже не было видно ни огонька, а от трёх её подопечных, которых она три часа назад высадила на берегу с напутствием «поговорите как взрослые люди», не было ни слуху ни духу. Она уже начала подумывать, не слишком ли жестоко было запирать их в беседке без присмотра — мало ли, убьют же друг друга ненароком, и кто тогда будет объяснять Зарифе, почему её сыновья не вернулись домой живыми, — когда телефон на столе завибрировал, и на экране высветилось имя, которое заставило её сердце сначала упасть куда-то в район пяток, а потом подскочить к горлу. Она приняла вызов и сразу поняла, что что-то не так — потому что Адиль смотрел на неё с экрана мутными, блестящими глазами, а его лицо было красным и потным, как после долгой пробежки или после того, как он выпил чего-то крепче, чем позволяет его обычно железная выдержка. — Адиль, ты где? — спросила она, и в её голосе смешались усталость и любопытство, потому что она уже догадывалась, что ответ будет каким-нибудь безумным. — В беседке, — гордо ответил Адиль. На экране появились две блондинистые головы — Исо и Оруч сидели на лавке, прижавшись друг к другу плечами, и, завидев себя на экране, начали махать руками с таким энтузиазмом, будто их только что показали по национальному телевидению после двадцати лет молчания. — Смотри, какие мы тут все. Эсме не знала, смеяться ей или плакать. Исо сидел на перилах, свесив ноги вниз и раскачиваясь с такой амплитудой, что в любой момент мог улететь в кусты. Оруч, сидевший рядом, выглядел так, будто уже спал, но каким-то чудом продолжал сидеть прямо и даже махать рукой. А Адиль... Адиль был просто счастлив. По-детски, по-пьяному, по-идиотски счастлив — и это было так не похоже на него, что у Эсме на секунду перехватило дыхание. — Вы что, пьяные? — спросила она, и её голос прозвучал мягче, чем она хотела, — как у матери, которая застала детей за чем-то недозволенным, но уже не в силах на них сердиться, потому что они выглядят слишком жалко и слишком искренне одновременно. — Мы счастливые, — поправил Адиль, и в его голосе была такая уверенность, будто он только что открыл истину, которую человечество искало веками. — Это разные вещи. — Он философ, — сказал Исо Оручу, и Оруч, который обычно был серьёзным и сдержанным, кивнул с таким видом, будто Исо сказал что-то гениальное. — Он пьяный философ, — поправил Оруч, и его голос звучал сонно, но уважительно. — Это ещё хуже. Эсме закатила глаза — и в этот момент на заднем плане мелькнули два лица. Элени, которая заглядывала ей через плечо с таким выражением, будто увидела пришельцев из космоса, и Фадиме, которая делала вид, что ей всё равно, но при этом смотрела на экран краем глаза. — Это Адиль? — спросила Элени шёпотом, будто боялась, что тот услышит её через динамик, хотя до беседки было добрых полтора километра и ор стоял такой, что, наверное, было слышно и без телефона. — Адиль? — переспросила Фадиме, и её голос звучал так, будто она только что узнала, что земля круглая, а не квадратная.  — О, — сказал Исо, заметив её, и его голос вдруг стал тихим, почти неслышным — как у человека, который увидел то, о чём мечтал две недели, но не решался признаться даже себе. — Она тоже там. Эсме не нужно было спрашивать, кого он имеет в виду. Она видела, как его лицо изменилось — пьяная расслабленность исчезла, уступив место чему-то такому, от чего у неё самой защемило сердце. Он смотрел на Фадиме, которая стояла чуть поодаль, отвернувшись от экрана, и в его глазах была такая тоска, что Эсме захотелось обнять его — этого белобрысого дурака, который когда-то был просто «сыном Зарифе», а теперь стал почти родным. — Передай ей, что я её люблю, — сказал Исо, и в его голосе было столько боли, что даже Адиль, который держал телефон, почувствовал себя неловко — опустил камеру немного ниже, будто хотел дать Исо немного приватности, но забыл, что всё равно видно и слышно всё. Эсме посмотрела на Фадиме. Девушка стояла у стены, скрестив руки на груди, и смотрела в пол. Но Эсме заметила, как дрогнули её ресницы, когда она услышала эти слова. — Передашь сам, — ответила Эсме, и её голос был твёрдым — не жестоким, а именно твёрдым, как у человека, который знает, что иногда лучший подарок — это заставить человека сделать что-то самому. — Когда мы приедем и заберём вас. Она сделала паузу, глядя на их лица — на Адиля, который выглядел так, будто его сейчас выключат из розетки, на Исо, который смотрел на неё с надеждой, на Оруча, который, кажется, уже спал с открытыми глазами. — Сидите там и далеко не уходите! Мы выезжаем! — пригрозила она, хотя прекрасно понимала, что судя по их состоянию, максимум, куда они могли дойти — это до ближайших кустов. И то только чтобы проблеваться. — Аааааааааааа... нет нет не выключай! Я хочу спеть тебе, моя Эсме! — протянул он в камеру с такой душераздирающей интонацией, будто его резали без наркоза, — Ааааа листья жёлтые над городом кружатся... с тихим шорохом ложатся нам под ноги... Эсме замерла, забыв, как дышать, и уставилась на экран, будто надеялась увидеть там подсказку, что это розыгрыш или что она спит. — С неба жёлтые листья летят... — продолжал Адиль, и его голос становился всё более пафосным и одновременно более пьяным, что само по себе было уникальным сочетанием, доступным только людям, которые уже перешагнули черту и теперь находились в той фазе опьянения, где все запреты исчезают, а на их место приходит абсолютная, безграничная искренность, помноженная на полное отсутствие координации и чувства ритма. — Исчезает былое тепло... — Господи, — выдохнула Эсме, — он поёт. — Он поёт, — авторитетно заявила Элени, прислушиваясь. — И, кажется, ему это нравится. — Невестка Эсме! — крикнул Исо, почти вываливаясь из кадра. — Мы вас любим! — Мы всех любим! — добавил Оруч, и они оба синхронно послали воздушные поцелуи. — Честно, я думала, они поубивают друг друга, — сказала Эсме, не веря своим глазам. — Я рассчитывала, что через час они разойдутся по углам. А они... — Они напились, — закончила за неё Фадиме, и в её голосе прозвучало такое вселенское «я же говорила», что Эсме стало почти обидно. — Втроём. На берегу и теперь они поют нам в видеозвонок. Элени, которая до этого момента смотрела на экран с лёгким шоком, вдруг заметила, как Оруч, который обычно был таким серьёзным и сдержанным, пытается изобразить пальцами сердечко, и не выдержала — рассмеялась. — Он пытается сделать сердечко, — сказала она, и в её голосе было столько нежности, что Фадиме закатила глаза. — Он просто пьян, — напомнила она. — Он милый, когда пьян, — ответила Элени, и Фадиме поняла, что спорить бесполезно. В этот момент Исо, который, видимо, решил, что его недостаточно видно, отодвинул Адиля плечом и приблизил своё лицо к камере так, что стал виден только его нос и один глаз. — Фадиме, — сказал он, и его голос был таким серьёзным, будто он собирался сделать ей предложение, а не просто поговорить по видеосвязи в состоянии сильного алкогольного опьянения, — Я тебя люблю, моя дорогая жена! Я тебя очень люблю. Фадиме покраснела — настолько ярко, что это было заметно даже в темноте комнаты, — и сделала шаг назад. — Тупоголовый, — сказала она, не столько Эсме и Элени, сколько себе. — Он правду говорит, — возразила Эсме, выключив звук на время, потому что дальше смотреть на это было невозможно — или сердце не выдержало бы, или Адиль начал бы петь следующий куплет. — Ну всё, — сказала она, решительно вставая и хватая ключи от машины, которые висели на крючке у двери уже не первый час в ожидании этого момента, — поехали забирать этих… — Пьяных мужиков, которые думают, что им по двадцать лет и могут пить ракы как воду? — подсказала Фадиме, и в её голосе, несмотря на весь сарказм, проскользнуло что-то такое, от чего Эсме поняла: девушка волнуется. Не за Адиля — тот переживёт что угодно, не за их семейную драму — та никуда не денется, а за того самого белобрысого Фуртуну, который только что признавался ей в любви через экран телефона. — За этими идиотами, — коротко резюмировала Элени, натягивая куртку, потому что ночи в Трабзоне даже летом были прохладными, особенно после того, как пропустишь пару стаканов горячего чая и проведёшь несколько часов в ожидании того, что твой отец, о существовании которого ты узнала всего несколько месяцев назад, решит запеть в трубку на весь берег. Дорога до беседки заняла не больше пятнадцати минут, но эти минуты показались вечностью, потому что Адиль не переставал петь, а Исо и Оруч орали что-то в поддержку, и было непонятно, то ли они аккомпанируют, то ли пытаются перекричать. Когда машина подъехала к берегу, картина, открывшаяся перед ними, превзошла все самые смелые ожидания. Адиль стоял посреди берега, раскинув руки в стороны, и смотрел на звёзды, которые, казалось, одобрительно кивали ему в ответ. Исо сидел на земле, прислонившись к столбу беседки, и периодически икал. Оруч лежал на лавочке, свернувшись калачиком, и, кажется, спал. — Адиль, — сказала Эсме, выходя из машины, — ты в порядке? Адиль повернулся к ней, и его лицо осветилось такой детской, такой беззащитной радостью, что у неё ёкнуло сердце — несмотря на всё, несмотря на годы разлуки, несмотря на то, что он сейчас едва стоял на ногах и, кажется, не понимал, где находится. — Эсме, — сказал он, и его голос был таким, каким он разговаривал с ней двадцать лет назад, когда они были молодыми и глупыми и думали, что весь мир у их ног. — Я тебя люблю. Ты знаешь? Я тебя очень люблю. — Адиль, ты пьян, — сказала она, но не оттолкнула его, когда он шагнул к ней — скорее, наоборот, сама сделала шаг навстречу, потому что он был её Адилем и она тоже ждала его все эти годы. — Я всегда пьян, когда рядом с тобой, — ответил он и тут же наклонился в сторону, потому что его вестибулярный аппарат категорически не справлялся с этой гениальной фразой. Исо, который до этого момента сидел на земле, вдруг встал — резко, неуклюже, — подошёл к Фадиме и посмотрел на неё так, будто она была единственным источником света в этом тёмном, холодном мире. — Фадиме, — сказал он, и его голос дрожал, — ты меня простишь? Я не хотел тебя обманывать. Я не хотел, чтобы ты выбирала между мной и братом. Я просто... я просто не знал, как иначе. — Исо, мы поговорим завтра, — ответила она, но он не отставал. — Нет, сейчас, — упрямо сказал он и схватил её за руки. — Скажи, что ты меня прощаешь. Скажи, что ты не бросишь меня. Скажи... Он не договорил — его вырвало. Прямо в кусты, которые росли у входа в беседку, с такой силой и с таким звуком, что даже Оруч, который, казалось, спал мертвецким сном, открыл один глаз и сонно произнёс: — Братан, ты в порядке? — Всё нормально, — ответил Исо, вытирая рот рукавом, и тут же добавил, обращаясь к Фадиме: — Это не из-за тебя. Это из-за ракы. — Конечно, из-за ракы, — сказала Фадиме, и в её голосе была какая-то обреченная усталость. Адиль, который до этого момента стоял и смотрел на Эсме с таким обожанием, что это было почти неприлично, вдруг тоже наклонился и его вырвало — но не в кусты, а прямо себе под ноги, потому что координация в его состоянии была понятием относительным. — Адиль! — воскликнула Эсме, но он только махнул рукой и сказал: — Это не из-за тебя. Это из-за того, что я много пил. — Ты вообще не должен был пить, — ответила Эсме, но помогла ему вытереть лицо платком, который нашла в кармане. Оруч смотрел на всё это сонными глазами, лежа на лавочке, и, кажется, собирался просто остаться там до утра. — Так, — сказала Эсме, беря ситуацию в свои руки, — давайте грузиться. Загрузка трёх тел в машину оказалась задачей, которая потребовала нечеловеческих усилий, выдающейся координации и полного отсутствия чувства собственного достоинства. Исо, который уже немного пришёл в себя после того, как его вырвало, вдруг заупрямился и отказался садиться в машину. — Я сяду, только если она меня простит, — сказал он, кивая в сторону Фадиме, которая стояла у открытой дверцы и смотрела на него с убийственным выражением лица. — Исо, залезай в машину, — сказала она, но он покачал головой. — Нет. Скажи, что ты меня прощаешь. — Я тебя прощаю, — сказала она, и это вышло почти искренне, потому что, глядя на него сейчас — пьяного, нелепого, с разбитым носом (когда он успел разбить нос?) и испачканной футболке, — она не могла на него злиться. Он был слишком жалким, чтобы злиться, и слишком родным, чтобы отворачиваться. — И ты не бросишь меня? — спросил он, уже залезая в машину, но продолжая смотреть на неё. — Я подумаю, — ответила она и закрыла дверцу. Оруч, который до этого момента лежал на лавочке и делал вид, что его это всё не касается, вдруг сел и сказал: — Элени, я тоже хочу, чтобы ты меня простила. — Ты тоже пьян, — ответила Элени, но подошла к нему и помогла встать. — Я люблю тебя, — сказал он, глядя на неё снизу вверх, и в этом взгляде было столько искренности, что у неё перехватило дыхание. — Я знаю, — ответила она, и это было больше, чем он слышал от неё за последние две недели, поэтому он счастливо улыбнулся и полез в машину, чуть не упав по дороге. Адиль, который уже сидел на заднем сиденье и, кажется, снова засыпал, вдруг открыл глаза и закричал: — Отстаньте от моих девочек! Исо, Оруч, вы поняли? Отстаньте! — Мы сами девочки, — ответил Исо, забираясь на заднее сиденье рядом с ним. — Ты не девочка, ты Фуртуна, — сказал Адиль, и в его голосе не было злости — только усталое, пьяное упрямство. — А они мои девочки. Мои! — Адиль, спи уже, боже, — сказала Эсме, садясь за руль, и он, послушный, откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза. В машине было тесно — Эсме за рулём, Фадиме и Элени на пассажирском сиденье, потому что Эсме не рассчитала размер машины, когда решала, сколько человек в ней поместится, а на заднем — три мужика, двое из которых практически спали, а третий, Исо, периодически открывал глаза и что-то бормотал про любовь и помидоры. Кое-как они доехали до особняка Кочари. На крыльце стоял Гезеп — свежий, бодрый, явно не спавший, хотя часы показывали далеко за полночь, — и смотрел на них с выражением, в котором смешивались любопытство, ехидство и желание немедленно всё заснять на телефон. — Ого, — сказал он, увидев, как Эсме вылезает из машины, — а я думал, вы их убьёте. А вы их напоили. Это гуманнее. — Помогай давай, — буркнула Эсме, и Гезеп, перестав улыбаться, открыл заднюю дверь и вытащил Адиля, который даже не проснулся, когда его перекинули через плечо и понесли в дом. — Как вы их вообще умудрились запихнуть в машину? — спросил он, проходя мимо Фадиме, и в его голосе звучало искреннее уважение. — Долго и нудно, — ответила она, — ладно давай иди, мы дальше сами справимся. Гезеп хмыкнул, но спорить не стал — потащил Адиля в дом, а Эсме пошла за ними, бросив на ходу: — Девочки, вы точно справитесь с этими двумя? — Справимся, — ответила Элени, хотя по её лицу было видно, что она не уверена. Исо к этому моменту уже выполз из машины самостоятельно — что было подвигом, учитывая его состояние, — и теперь стоял, прислонившись к машине, и смотрел на Фадиме с таким видом, будто она была явлением, которое он не мог осознать. — Идём, — сказала она, беря его за руку, и он послушно пошёл за ней, как ребёнок, как пёс, как человек, который готов идти за ней куда угодно. Оруча Элени подхватила под руку и повела в дом, и он всю дорогу не закрывал рта, рассказывая ей о том, как он впервые увидел её, как понял, что влюблен, как боялся подойти, как радовался каждому её сообщению, как страдал, когда она молчала. — Ну все заканчивай, Оруч, ты по пьяне все это говоришь, — сказала Элени, но в её голосе не было раздражения — только та самая мягкость, которая всегда была её слабостью и её силой. — Ну сама подумай, если человек выпил— то всё, что он думает, вылезает наружу.— поправил её Оруч и так посмотрел на неё, что она покраснела до корней волос. Внутри дома Гезеп уже утащил Адиля в спальню, и оттуда доносился только его богатырский храп, от которого, казалось, стены дрожали. Эсме вышла из комнаты, поправила волосы и посмотрела на девочек. — Справитесь? — спросила она. — Да, иди, — ответила Элени, и Эсме, не став спорить, скрылась в спальне Адиля — наверное, чтобы убедиться, что он не задохнётся во сне, хотя, глядя на его храп, скорее можно было опасаться, что он разбудит всю деревню. Элени повела Оруча в свою комнату, и он послушно шёл за ней, держась за её руку, как будто боялся, что она исчезнет, если он отпустит. — Ты останешься со мной? — спросил он, когда они вошли в комнату. — Только потому, что ты пьяный и мне страшно, что тебе станет плохо, — ответила Элени, укладывая его на кровать и садясь рядом на край. — Ты слишком добрая, — сказал он, глядя на неё снизу вверх, и в его глазах было столько благодарности, что она не выдержала и улыбнулась. — Кто-то должен быть добрым в этой семье, — ответила она. А Фадиме тем временем тащила Исо в их бывшую общую комнату. Он был тяжёлым — пьяным, расслабленным, почти бессознательным, — но она не жаловалась, потому что когда-то он тащил её из машины, когда она была в крови и не могла стоять на ногах, и не жаловался. — Ты слишком быстро повелась, — сказала она Элени, проходя мимо, но в её голосе не было осуждения — только усталое понимание. — Я мягкосердечная, — ответила Элени из своей комнаты. — Это называется «безотказная», — поправила Фадиме, закрывая дверь своей комнаты.